Проблеск надежды

Горы были всегда безопаснее. Чем выше – тем безопаснее. Разве что в тоннелях таились различные твари, но с ними вопрос решался очень просто. Выстрелом в голову. Баш сидел на пороге бункера и неторопливо чистил ружьё. Недалеко пасли домашний скот выжившие люди. Конечно, сохранить животных стоило огромного труда, но хотя бы в чём-то теперь можно быть уверенным. Например, что после забоя счётчики радиоактивности не будут истерить, если поднести их к мясу. — Эй, командир, — окликнул его кто-то. Цвингли прикрыл глаза. Досчитал до трёх. Вспомнил, чей это голос – и обернулся. — Из соседнего посёлка пришло подтверждение, что мутанты активизировались. — Оборона? — сунув в травинку в рот, поинтересовался Цвингли. Всё чётко, по-военному. Да это и была война. Война за выживание в изменившемся усилиями нескольких истериков мире. — Увы, лаз закрыть не получится. Остальное сейчас проверяется. Вечером мы будем готовы. — Хорошо. Иди. Человек ушёл – худой, форма великовата, берет на ухо слазит. Один из немногих потомков горных стрелков в этом поселении. Швейцария сплюнул травинку и вошёл в бункер. «2ХХХ год. Апрель, 17. Р. докладывает, что мутанты активизировались. Снова попытаются штурмовать? Нельзя терять посёлок. Тут сестрёнка. Тут кое-какие выжившие её люди. Страна и народ едины, да. Сколько лет с меня заживо слазило мясо? За каждого, каждого, каждого. Хотя ногти всё-таки были самым противным. Нас всего 24 поселения. От всех кантонов. Больше никого». Эй, вы кто? Что происходит? Почему я вижу два солнца? Страна – это куда больше, чем земля и народ. Они что, всё-таки доигрались? А где ангельское воинство? Где, чтоб вас, все эти байки? Я хочу нормальный конец света, а не какой-то дешёвый фарс! Если нейтралитет не гарант выживания, то пусть хоть всё будет как можно лучше. Швейцария развернул топографическую карту и сделал на ней ещё одну пометку. Поверх прочих записей об аномалиях, «грязных зонах», местах, где встречаются мутанты… — Братик, я посижу с радиостанцией? — Да, конечно, — на автомате ответил Швейцария, изучая всё сжимающееся кольцо опасностей вокруг его уже совсем крохотной территории. Затягивающееся, как удавка, на шеях – его и Лихтенштейн. Пусть она будет занята хоть чем-то. Пусть это бессмысленно – искать выживших на всех частотах, но Лихтенштейн так будет чувствовать себя нужной. Он продолжил разбирать ветхие бумаги. В них уже давно не было проку, но они оставались воспоминаниями о давно прошедших временах, когда войны не было. Когда все ядерные державы всё-таки имели головы на плечах. «2ХХХ год. Апрель, 18. Зоны заражения не несут особой угрозы жилым местам. На днях должна вернуться экспедиция к руинам Цюриха. Я чувствую, что они почти все живы. Здоровы? Не знаю. Костюмы должны были их защитить, но уровень загрязнения там… надеюсь, немного спал. Лихтенштейн снова сидит с радиостанцией. Может, где-то выжил ещё кто-нибудь. Я когда-то читал, что… Хотя это был далеко не супервулкан. Это была война. Сегодня всю ночь дежурить из-за мутантов. Жить хотят все, но мы хотим больше». Швейцария прочитал черновик радиограммы в один из отдалённых посёлков, подписал и отложил, чтобы отправить после. — Баш, там на восемнадцатой… чей-то голос… Кто-то живой! Он рывком поднялся и торопливо зашагал к радиостанции, боясь, что этот проблеск надежды пропадёт. И они опять будут последними выжившими.