All my love

— Нет, — прошептал Роберт, роняя телефонную трубку, — нет, нет, нет, нет. Нет, нет, нет!!! — последнее слово он выкрикнул, и в его голосе прозвучало такое безграничное отчаяние, что Джимми словно с размаху окунулся в холодную воду. Все-таки это случилось. Последняя призрачная надежда растаяла прямо на его глазах. — Нет, он не мог умереть… мой сын не мог умереть! — в его голосе зазвучали истерические нотки. Джимми в замешательстве приподнялся на кровати, не зная, что делать, как утешать Роберта. Тот поднял голову и посмотрел прямо на него, и его взгляд пригвоздил Джимми к месту, потому что, боже, разве может у человека в глазах отражаться столько боли? — Ты слышал, Джимми? — прошептал он. — Карак умер. Он умер несколько минут назад. А я… я даже не смог с ним попрощаться, потому что он в Англии, а я в Америке, за тысячи километров от него! — его голос сорвался, переходя в всхлип. — Чертовы гастроли, чертова Америка, чертова группа! — он схватил телефонный аппарат и швырнул на пол с такой силой, что тот разлетелся вдребезги. А затем он посмотрел на Джимми, и в его взгляде была такая злость, что Пейджу показалось, будто он сейчас его ударит. — Ты мне говорил, что все будет хорошо, — свистящим шепотом произнес он, — что это всего лишь недомогание, что Карака вылечат… а я поверил тебе! — он шагнул вперед, и Джимми обреченно зажмурился, ожидая удара. Но его не последовало. Роберт сделал шаг, а затем его ноги подкосились, словно у него разом исчезли силы, чтобы стоять, и он рухнул на колени в двух шагах от кровати. Джимми скатился с неё и упал на колени рядом с ним, обнял его, и тут Роберт не выдержал: он вцепился руками в плечи гитариста, уткнулся лицом ему в рубашку и заплакал. Он тихо всхлипывал, его плечи тряслись, слезы заливали рубашку, а руки с такой силой цеплялись за Джимми, словно он был спасательным кругом для утопающего. Пейдж чувствовал, как свербит у него в горле, а к глазам подступают колючие слезы – потому что малыш Карак, кудрявый, смешливый и любопытный, копия отца, определенно заслуживал лучшего, чем умереть от инфекции, не прожив в этом мире и шести лет. Но Джимми подавил свои эмоции, запихнул их в самый дальний уголок сознания, отложил на потом – потому что сейчас были важны не его чувства, а чувства Роберта – ведь ему было во много, много раз хуже. И в душе поднимался гнев, Джимми сам не понимал, на кого, но одно он знал точно: Перси, средоточие радости, умиротворения и спокойствия, единственный солнечный лучик в его мрачной, заполненной героином и алкоголем жизни, не должен был так страдать, он не заслуживал всего этого. Он обнимал Роберта, гладил его по волосам, бормотал что-то бессвязное и успокаивающее, понимая, что Планту надо выплакаться, и пусть лучше он сделает это здесь, в объятьях Джимми… пусть Джимми будет способен хоть чем-то ему помочь – если не забрать все его страдания, то хотя бы помочь их пережить. Джимми не знал, сколько времени они так просидели, прежде чем всхлипы Роберта начали становиться все тише. Потом они смолкли совсем, оставив вместо себя только тяжелое горячее дыхание, опаляющее кожу Пейджа даже сквозь рубашку. Затем он поднял голову, и ужас холодными пальцами пробежал по позвоночнику Джимми – потому что это был не тот Роберт, которого он когда-то знал, которого он когда-то любил. Тот Роберт, оптимистичный, веселый и словно освещающий все вокруг одним только своим появлением, исчез, и сейчас на Джимми смотрел совершенно другой человек, с полными боли глазами и мгновенно состарившимся от трагедии лицом: под глазами появились мешки, губы страдальчески искривлены, на лбу залегли складки. И одновременно с этим к Джимми пришло осознание того, что это – конец; все полетело под откос уже давно, а это стало точкой невозврата. Роберт никогда больше не станет прежним, и группа не станет прежней, и жизнь Джимми тоже, и от этого его сердце зашлось такой тоской, что захотелось завыть в голос. — Я должен лететь в Англию, — надтреснутым тихим голосом произнес Роберт. — Прямо сейчас. — Хорошо, — вздохнул Джимми. — Концерты придется отменить, извини. Я не думаю, что смогу выступать в таком состоянии. — Не извиняйся. Я все понимаю. Хочешь, чтобы я полетел с тобой? Роберт на секунду задумался, затем едва заметно качнул головой. — Нет. Оставайся здесь, скажи остальным и уладь дела. — Ты не полетишь один, — воспротивился Джимми. — Я возьму с собой нескольких роуди. Не волнуйся за меня. Все самое плохое, что могло произойти, уже произошло, — добавил он со смешком, перешедшим во всхлипывание. Ну, это далеко не так, подумал Джимми, но ничего не сказал. Роберт поднялся с колен и потянул его за собой. Обнял его и крепко сжал, уткнулся носом в плечо. — Спасибо тебе, — едва слышно прохрипел он. — Спасибо, что пытался помочь. Затем он развернулся и нетвердой походкой вышел из комнаты, оставив Джимми опустошенно смотреть на дверь, за которой он только что скрылся.