девушка с Плутона

Я проснулась глубокой ночью, чувствуя характерное покалывание в сердце, которое медленно перетекало в головную боль, странные пульсации на кончиках пальцах и мандраж. Сонливость и желание спать исчезло моментально. Встав с кровати, я посмотрела на Мирона и слабо улыбнулась. Возможно, улыбаясь, я пыталась подавить в себе беспокойство, подавить некий страх, причину которого я не знаю. Выйдя в коридор, я заглянула в комнату Артура. Приборы, не яркий ночник и его тихое дыхание. Я захожу в комнату и чувствую, как учащается сердцебиение, как тело покрывается роем мурашек, как застывает ком в горле. Есть необъяснимая и загадочная связь между ребенком и матерью. Ее никто и никогда не опишет, у каждого она своя, и, дело тут не в биологии или психологии. Просто нить натянута и оба особенно почувствуют момент, когда эта нить с треском порвется. И я почувствовала этот момент. Именно поэтому я сейчас и здесь. Вижу моего маленького Артура, который заснул навсегда. С треском рушатся миры. Рушится все желание жить и любить. Рушатся замки. Понимание того, что все самое хорошее, что у тебя есть — это мысли и мнимый вымышленный мир фантазий в лобной доле твоего мозга, где всегда светло, тепло и уютно, где все именно так как ты хочешь, медленно разрывает на куски. Разрывает на миллиардные атомы, разрывает изнутри, вонзаясь острым клинком в грудную клетку, выворачивая наизнанку. Каждый раз перед сном, закрывая глаза, ты пытаешься придумать все новые и новые варианты развития самых разных и несхожих событий. Да, например, сегодня в тебе кто-то забывается, а в ответ ты тлеешь в самых нежных и робких прикосновениях, чувствуя хриплое ледяное дыхание на своей тонкой и бледной коже. Ты гладишь кому-то волосы, запуская в них свои стеклянные пальцы, они утопают в них, словно в песке, словно в воде. И ты знаешь устрашающую правду; будь это реальностью, ты бы делал это на протяжении целой вечности. Но завтра все изменится. Завтра ты будешь робко трогать чьи-то родинки, что так похожи на раковые созвездия на чьем-то теле, а тебе в ответ, при свете самого яркого зимнего солнца будут пересчитывать четыре отдела позвоночников, слышать в твоем тихом голосе новые аккорды и записывать их в нотную тетрадь, а потом глубокой ночью под звуки метели, играть самые прекрасные сонаты в твоей жизни. В этом мире ты если захочешь, то даже сможешь чувствовать его сердцебиение на своей груди. И так много хочется сделать в своей реальности, но не можешь, потому что вместо этого ты забываешься в своих фантазиях, концентрируясь на мыслях о том, как неразрывно и неделимо был привязан к кому-то. К кому-то, кто позволил твоему мозгу взять верх над тобой, и ты отдал всего себя этим чувствам, чувствовать которые ты давно себе запретил. Но когда-то, ты все равно захочешь или тебе надо будет возвращаться в реальность. И на пороге этого мира тебя поджидает нечто другое. Ожидание чего-то, чему никогда не суждено сбыться и слепая надежда, что постепенно кто-то вечно будет высасывать из тебя все живое, оставляя после себя мертвый и сгнивший изнутри труп, подходящий только по медицинским параметрам под описание живого человека. И я поняла одно. Убивает не само падение, а приземление на твердый и кафельный пол реальности, что окружает каждого из нас. Да, жизнь не поэма и не сказка. Мы не можем по волшебному щелчку пальцев превратить пасмурное цианидовое небо в голубое море с ярким отблеском солнца, не можем сделать из зимы весну. Мы не можем зажечь чье-то сердце в холодный вечер, потому что огонь твоей внутренней спички слишком слаб и не ярок, а ее основание слишком хрупкое и ломается сразу же при первой попытки сделать эту маленькую и трогательную вещь. Но сердце будет постепенно, медленно заживать после многочисленных ударов ножом под ребра, но, увы, ты никогда не сможешь избавиться от тяжелых ран и плотного слоя грязи с гнилой плесенью, что покрыли сердце изнутри. Мы не сможем спеть песню утром на балконе прилетевшим птицам, а затем, испытав все признаки и прелести боли получить то, чего так трепетно ожидаем. Мы не получим счастливого конца. Единственная схожесть нашей жизни со всеми этими сентиментально-сопливыми историями, что в нас так рьяно пичкали в детстве в том, что все идет так, как должно быть. Все делится на плохое и хорошее. На светлое и темное. На добро и зло. Жизнь — это не сказка. Жизнь — это грязный роман Буковски. И я застряла в этом романе навечно. Не помню, как я упала на колени, не помню, как пронзительно закричала, чувствуя, как пустота забирает из меня все жизненные соки и все желание что-либо делать, как-то существовать. Я знаю, что не доживу до завтра, знаю, что не увижу рассвет, потому что меня уже не будет к тому времени. Знаю, что все закончится здесь и сейчас. Все это — было отправной точкой. Встреча с Мироном, смерть мамы, примирение с отцом, беременность, авария, помолвка и рождение ребенка — все это было стартом бомбы замедленного действия во мне. Я потеряла, кажется, что все и я не готова больше дышать. Я впала в безумие. Но оно резко закончилось, когда я начала задыхаться и чувствовать сильный холод на коже. На миг, мне показалось, что по моим венам течет вода Атлантики, отнюдь, не кровь. Это отрезвило. Привело в себя. И я увидела Мирона. Его стеклянные пальцы сжимали мои хрупкие плечи, впиваясь до фиолетовых созвездий. Воздух вокруг стал приторно-сладким, так пахло в морге, когда я приходила к маме. Такой запах исходил от ее серой кожи, от ее мертвых губ. Его глаза смотрят прямо в мои; ему страшно. Страшно не за себя, не за Артура, а за меня. Я читаю его как открытую книгу и вижу не то, чтобы удивление, а понимание. Его серо-голубые глаза, с красными прожилками сосудов на белоснежном белке источают заботу и помощь, которым я хочу верить, но что-то бешено колотится во мне. Что-то мне мешает. Хочу сказать, сама не знаю, что именно, но он вновь опускает меня в ледяной омут, и я начинаю кричать. Глотаю эту воду, чувствую неприятные ощущения в полости носа, пытаюсь вырываться, но он держит. Мгновение и я уже на поверхности, пытаюсь отдышаться. — Какого хера, Мирон?! — кричу на него, а он резко поднимает меня за плечи и смотрит в глаза. — Ты зачем это сделала? Зачем блять? Ты в своем уме, Юля?! — я оглядываюсь и вижу воду. Она бледно-красная. — Что..? — ошарашенно смотрю на него, а затем на свои руки. Они плотно перевязаны бинтом. — Это я…? Он поднимает меня из ванны, несет на руках из комнаты, а я смотрю на окровавленный бассейн оставленный после себя. Он прижимает мокрую и холодную меня к себе, и я чувствую жар, что исходит от него, это согревает меня, и я прижимаюсь к нему сильнее. Что я наделала? Замечаю в комнате Артура Леру с Ваней, доктора Росси и фельдшера. Начинаю вырываться из рук Мирона, но он прижимает меня к себе силой и не отпускает. Встречаюсь с Ваней взглядом, и он закрывает дверь, прямо передо мной. — Артур! Что с ним, Мирон, блять, что с ним?! — спрашиваю я, когда он опускает меня на кровать и садится сверху. — Он умер… Он умер сегодня ночью! — закрываю глаза и выдыхаю. Третье, окончательное ножевое выбивает абсолютно все. Землю из под ног, дыхание из легких, чувства из сердца. Опускаю голову на подушку и замираю. Он ложится рядом со мной и начинает давить на глазные яблоки, пытаясь заглушить слезы, что так рвутся наружу. Я уже не чувствую холода, не чувствую жара. Ничего не чувствую, будто выкачали все. Я лишь скелет с пародией на сердце. — Что дальше? — спрашивает тихо, не поворачивая голову ко мне. — Похоронить и постараться жить дальше. — Вместе? — А ты хочешь вместе? — поворачиваюсь к нему и смотрю в его опечаленные, покрасневшие от нашего совместного горя, глаза. — Я не знаю. — выдыхает. — Раньше я мог сказать, а сейчас не могу.

***

Что должно произойти, оно обязательно произойдет, а чего не должно быть, того, блять, никогда и не будет. Это я знаю давно, но понял только сейчас. Я никогда не думал, что смогу быть настолько счастливым. Юля была таблеткой экстази под языком, ебучим мефедроном, который вызывает счастье, стоит только это счастье искренне захотеть. Мне не хотелось трезветь, каждый раз заглядывая в ее лицо, прикасаясь к ее коже, впиваясь в ее губы. Не хотелось говорить «стоп», а стоило. У всего есть срок годности. У отношений, у чувств, у вдохновения. Я не хочу сказать, что разлюбил, что все потухло, нет. Я все еще люблю ее голос, люблю то, как по-особенному она смотрит в мои глаза. Она хорошая, безмерно заботливая, нескончаемо нежная. Она знает, как говорить, какие интонации вкладывать в свой голос, знает, как задеть, знает, как расслабить простым словом. Она приняла меня таким, какой я есть, приняла мои минусы и превратила их в плюсы. Стала моим персональным наркотиком, стала любимым сортом алкоголя и фирмой сигарет. Я знаю, что ты любишь меня. Ты знаешь, что я люблю тебя. Но. Мой поцелуй был гранатой. Тяжелой и твердой гранатой. Твой рот был железным заслоном. И между нами целое минное поле. Мои руки были плетями, а твое тело кровоточащей раной. И снова между нами минное поле. На простыне ранним утром, помятой и грязной мои «люблю» превратились в засохшую сперму. Минное поле. Твои мечты, наши сказки, мои иллюзии. Все это минное поле, что вечно было между нами, только упорное игнорирование оного позволили нам быть вместе. И наконец, встав друг напротив друга, босыми стопами касаясь прожжённой травы, мы поняли и увидели то, где были. В этот день мы потеряли наши души, были нервозными и совершенными, и может быть, даже не похожими на людей. Но если мы упадем и заплачем, то мы потеряем все. Мир треснет, будто зеркало, разрушая все тропы между нами, разрывая все нити из сердец. Я твоя ручная граната, Юля. И я взрываюсь без остановки. А ты действовала уже на автомате. Похороны проходили очень тихо. Артура мы похоронили на местном кладбище, с видом на роскошное море. Закат слепил глаза. А мы продолжали стоять вчетвером над нашим юным чадом. Ваня обнимал Юлю, а Лера обнимала меня. Это было выше наших сил, нам нужен кто-то другой, только не мы сами. Мы простояли над маленькой могилкой, кажется, что бесконечность, пока смотритель не попросил покинуть кладбище. Первым в себя пришел Ваня и сказал, что нам и вправду пора. Дома мы помянули Артура и легли спать. Перед сном Лера перебинтовала запястья Юли, я успел заметить, что порезы не глубокие. — Как я порезала запястья? — в тишине нашей комнаты, она спрашивает практически бесшумно, и поворачивается ко мне. — Я не знаю. Но помню, как проснулся от твоего крика, прибегаю, а ты уже в крови. В руках ножницы, в глазах страх и паника. Мне это было знакомым. — вспоминаю Оксфорд, выдыхаю. — Ты не хочешь покурить? — Очень хочу. — говорит она и я протягиваю ей сигарету. Она зажигает и вдыхает, негромко кашляет с непривычки, но вскоре перестает. — Я не помню, почему я кричала. От боли или от осознания потери. — Все вместе, наверное. — выдыхаю дым. — Доктора сказали, что ты сделала это, с затуманенным рассудком и паникой на душе. — смотрю на нее. — Но я думаю, что ты сделала это осознанно. — Осознанно? — она закашлялась. — Я бы никогда не стала причинять себе боль осознанно. Я просто не помню этого момента. — Что ты помнишь? — Как просыпаюсь ночью от беспокойного сна, как захожу в его комнату и чувствую, слышу, что нет дыхания, потом кричу… Боль и холод. Пустота. Со стороны мы, наверняка, выглядели как постаревшие на два десятка лет люди, с усталыми лицами, заебанными глазами, поникшими головами. Ничего не хотелось. Не хотелось дышать; я втягивал в свои легкие воздух силой, каждый вдох отдавался пульсирующей болью в виски, каждый выдох был небольшим облегчением. Мне хотелось прожечь себе легкие, хотелось выкачать всю кровь, закупорить душу и лишить мозг кислорода. Сейчас я, да и она, уверен, испытал маленькую клиническую смерть, которая не сравнится с настоящей. Не сравнится с разбитым сердцем после любви. Я знал, что ей в разы больнее, я знал, что она получила последний выстрел в область скопления своих многочисленных стигмат. И мне стыдно. Стыдно от пагубных мыслей, что назойливой мошкарой летают в моей голове. Ее убила любовь — именно это стоит выгравировать на ее могиле.

***

За несколько часов мы собрали вещи. Доктор Росси со своей бригадой собрали вещи Артура; увезли его приборы и кроватку. Мы с Лерой отмыли мою кровь в его комнате. Все это время я испытывала пульсирующую боль в запястьях, боялась, что в любой момент раны откроются и все повторится. Я не знаю, что делать дальше. Не знаю. Понимание того, что нам надо побыть с Мироном наедине с собой было слишком очевидно. Мы разошлись без слов прямо посередине терминала в Пулково. Лера не отходила от меня ни на шаг. Это было в то же время приятно, но в то же время невероятно бесило. На эмоциях я ее попросила оставить меня одну. Я не видела ее уже четыре дня. Мирона неделю. Артура больше никогда не увижу. У меня даже нет его фотографии. Но воображение рисует его голубые глаза, очень похожие на глаза Мирона. Представляю, каким красивым он был бы мальчишкой; играл в хоккей, любил рок, всегда носил синий цвет. Представляю его каштановую шевелюру, которую он бы тормошил. Представляю то, как он бы гордился своим отцом и матерью. И представляю то, как мы бы гордились им. Потерян счет дней. Я пристрастилась к сигаретам, кажется, что вся квартира пропиталась запахом табака. Хотелось напиться, но я держалась. Держалась до последнего, пока в дверь не постучали, а я не открыла ее, попутно затягиваясь сигаретой. — Привет. — говорит Мирон. — Привет. — отвечаю я. Он достает из своего рюкзака бутылку виски и протягивает ее мне. — Тебе сейчас этого хочется. — он абсолютно трезво открывает бутылку, берет меня за руку, которую мне почему-то не захотелось отдергивать. — И мне тоже. Глоток за глотком мы опустошаем бутылку, мне становится невероятно стыдно перед собой. Ломаю свои принципы, ломаю в себе то, что так упорно строилось, ломаю силу воли, что покрылась хитином. А сейчас трагически утопает в бутылке сорокоградусного. Ничего не говорим друг другу, просто сидим и пьем, скуривая сигарету за сигаретой, встречая токсичное зарево рассвета. Каждый погружен в свой омут, каждый думает об Артуре, каждый думает о том, что ждет нас дальше. Я кладу голову на плечо Мирона и выдыхаю, не замечая, как перед глазами появляется дрожащая дымка. — Все поменялось. — шепотом говорю, а он лишь отпивает. — Поменялось. Он ставит бутылку на пол. — Все перегорело внутри, Юль. — Да, перегорело. — И знаешь, на душе так пусто. По-настоящему спокойно. Нет ни дрожи в коленках, ни разрыва миокарда. — он прикасается подушечками пальцев к моим фалангам руки. — Будто ты вышла из моего сердца на перекур. Я улыбаюсь, чувствуя, как обжигающе катятся слезы по щекам. Как спадает груз с плеч, как я начинаю дышать иным воздухом. Это мой воздух, больше не наш. — Мы останемся навечно в нашем сентябре, вдыхая запах масляных красок. — усмехаюсь, поднимаю руку чтобы создать тень, ибо солнце начинает слепить. Он поднимает свою ладонь и переплетает наши пальцы, поднося к губам наши руки. Спасай меня, Мирон. Не замечаю, как он поднимает меня с кресла, приносит в спальню, заботливо укладывает и ложится рядом. Смотрю в его глаза, а он в мои. Хочется заснуть и не проснуться. Но тут он пододвигается ко мне, прижимает к себе и я уверена, что проснусь.