Ты говоришь...

Гоши и Шинья тихо обсуждают что-то неподалёку, и Гурен всеми силами старается этого не слышать. Где-то на задворках сознания Махиру хохочет над ним, называет бесхарактерным юнцом, но Гурену плевать на это. Он не прислушивается, он не слышит, вокруг него только ветер. Шинья звонко смеётся над чем-то, и Гурен слышит вой, издаваемый ангельскими трубами. Саюри подходит к нему, спрашивая что-то, но в ушах Гурена — крик, полный ужаса. Мито и Гоши ругаются — ему чудится треск огня и грохот взрывов. Шигуре молчит, лишь смотрит с лёгким волнением, но для Гурена эта тишина полна предсмертных хрипов. Он не может смотреть в глаза Шинье — такие живые несмотря ни на что — потому что ещё помнит как они были мертвенно-стеклянными. Он помнит, как кровь из ран Мито окрасила всё вокруг в цвет её волос, как медленно прокатилась по холодной земле голова Гоши, со всё ещё зажатой в зубах трубкой. Рёбра Шигуре в тот день раскрылись, словно диковинный цветок, обнажив влажное алое нутро. Он сделал очень эгоистичный выбор, но его друзья должны были жить. Тогда, в кроваво-красном небе, впервые заиграли трубы и за мгновение был разрушен целый мир. Люди вокруг кричали, умирая, автомобили врезались в дома, пламя, радостно потрескивая, пожирало всё что могло, где-то слышался детский плач. Всё это смешалось в ужасную — самую страшную на свете песню, которую слышал только Гурен, которая навеки отпечаталась в памяти, поставило клеймо на мозг, подчинило себе саму его душу. Голоса друзей сливаются для Гурена в гимн апокалипсиса. Ему хочется быть здесь — вот же, смотри, они действительно тут, слушай, они и правда живы! Ему хочется убежать от них навсегда (помнишь ли ты какой ценой они вернулись к жизни? помнишь ли ты как уничтожил весь мир ради этого?) Махиру гладит его по голове, прикрывает ладонями глаза. Голос Махиру такой же, как её прикосновения — нежный и ласковый. И холодный, смертельно-холодный и только это не даёт Гурену и правда заснуть. Махиру мертва. Махиру тоже мертва. Гурен целует Махиру, чтобы больше не слышать её голос — шелест перьев, журчание отравленной воды — и отчаянно желает наконец умереть самому. Гурен смотрит, как над руинами Токио встаёт солнце, стараясь незаметно впитать в себя тепло первых лучей. Курето — самодовольный, надменный и беспощадный ублюдок — делится с ним одним из своих планов, кажется, даже не интересуясь, слушают ли его. Но это только сейчас, а если потом он выяснит, что Гурен не помнит хоть одно его слово, то не пожалеет сил, чтобы усложнить ему жизнь. Поэтому Гурен слушает, пытаясь не отвлекаться. Ветер мягко треплет волосы, едва слышно позвякивает подвеской на аксельбанте Курето. Гурен дышит полной грудью, наслаждаясь таким прекрасным утром, которое не портит даже присутствие Курето. Гурен открывает дверь камеры, и скрип несмазанных петель на секунду заглушает шёпот в его голове. Шинья медленно переводит на него взгляд, абсолютно лишённый прежней живости. Мёртвые внутри Гурена кричат и рыдают. — Гурен. Голос Шиньи тише, чем шелест ветра. Грянувший вой труб столь громок, что Гурен уверен — он никогда больше не услышит ничего кроме этого.