Мотылёк

Сидя над бумагами в кабинете, можно не вспоминать ни о чём, не отвлекаться от дел на сердечные переживания — на них, право, не должно тратить время командору разведки... Но едва Армин, такой молодой и красивый, озарённый золотисто-розовым светом вечернего солнца, переступает порог, как взгляд Эрвина невольно отрывается от отчётов, и в голове пустеет до звона. А Армин идёт через кабинет, смеющийся, счастливый, похожий на ангела, и садится на стол — прямо на разложенные по всей его поверхности густо исписанные листы, — ничуть не беспокоясь, что где-то могли не высохнуть чернила. Слегка наклоняется, протягивает руку, гладит Эрвина по колючей щеке, — и тот окончательно сдаётся. Потому что Армин пахнет летом, травами и цветами, потому что его глаза сияют, а мягкие губы шепчут: — Я соскучился, Эрвин. — Всего-то день меня не видел, — едва заметно усмехается тот, — пока в увольнительной с друзьями болтался, — принюхивается, — и вино пил. Когда бы тебе скучать? — Я бы лучше с тобой в город поехал. Но что поделать, если ты занят. Хмельные нотки в дыхании Армина едва уловимы, но, кажется, даже этой ничтожной малости хватает, чтобы Эрвина повело. И он подталкивает Армина, заставляя передвинуться с края столешницы и сесть прямо перед собой, обнимает за талию и утыкается лицом в слегка запылившуюся за день белую рубашку. Прячет в её складках мечтательную и неумело-нежную улыбку. Тихо вздыхает, ощущая, как пальцы Армина ласково и бережно скользят по его волосам. Армин молчит, Эрвин тоже не торопится ничего говорить, только в очередной раз думает — не погубит ли его рано или поздно эта глупая любовь? Не получится ли однажды, что он, повинуясь чувствам, примет ошибочное решение? У командора голова должна быть холодной. А Эрвин боролся с собой — и проиграл. "Как я мог оказаться настолько слаб?" — думает он, пока Армин гладит его, словно кота. Любовь всегда была для Эрвина чем-то незначащим, помехой на пути. Когда-то он отступил в сторону, позволив Нилу Доуку добиваться любви Мари — единственной девушки, к которой Эрвин был по-настоящему неравнодушен. А после предпочитал довольствоваться случайными связями, как с женщинами, так и с мужчинами. Эрвин никогда не ждал от них большего, чем краткие мгновения удовольствия, всегда честно говорил, что ничего не обещает, и, когда приходило время, расставался без сожаления. Потому что Эрвин Смит возглавляет разведку и принадлежит разведке — до последней мысли и последнего вздоха. Вернее, это он сам так думал. Долгое, очень долгое время. А потом появился Армин. Всё началось с мелочи. С просьбы сделать чаю. И постепенно, совсем незаметно зашло дальше и дальше. Разговоры — сперва о стратегии, потом о книгах, в том числе и о запрещённых, о мире внешнем и внутреннем, прошлом и настоящем; теории, гипотезы, споры... Шахматы, совместные чаепития и разговоры за жизнь. В один из вечеров Эрвин поймал себя на том, что рассказывает Армину о своих кадетских годах. Сперва удивился — ведь он не привык делиться личным — потом посмотрел на Армина, который слушал так внимательно, с таким интересом, и подумал: "Пусть". Закончилось это вполне закономерно: поцелуем в мягкой тишине пустой, как всегда, библиотеки. Нет, не закончилось — это всего лишь новый виток их странных и не очень-то подобающих отношений. Не то чтобы это было против устава... но прежде Эрвин никогда не связывался с кем-то из разведчиков — во избежание неприятных последствий. Эрвин не взялся бы сейчас сказать, кто к кому потянулся первым. Вот они стоят у окна, Армин воодушевлённо говорит что-то о море, а закатное солнце озаряет далёкие верхушки деревьев и светит ярко-оранжевыми лучами сквозь давно не мытое стекло. Миг — и они целуются; у Армина из рук выпадает книга, Эрвин обнимает его за плечи и чувствует, как пальцы, тонкие совсем по-девичьи, сжимают рубашку у него на спине. Армин целуется со всем пылом, какой только может найтись у молоденького и по уши влюблённого парня. А Эрвин чувствует себя так, словно меж его сомкнутых ладоней трепещет маленькая хрупкая бабочка, невесомо задевая кожу мягкими узорчатыми крылышками. Давным-давно, когда Эрвин был ребёнком, он жалел глупых мотыльков, которые влетали в комнату. Ловил их, складывая чашечкой ладони, и очень осторожно шёл через комнату, чтобы выпустить очередного непрошеного гостя в открытое окно. Но если днём они просто улетали, то ночью упрямо стремились обратно, к огню, к свету. И теперь Эрвин думает, что Армин, кажется, как раз из породы этих упрямых мотыльков, готовых в своем стремлении к свету сгореть в пламени, которое его дает. Разумеется, их сближение не ограничилось поцелуями. В один из вечеров Эрвин, истосковавшийся по близости, начинает расстёгивать ремни на форме Армина. И не встречает сопротивления — наоборот, тот помогает, смущённо и оттого неловко, поворачивается под руками так, чтобы Эрвину было удобнее его раздевать. Эрвин нежен с Армином — и в первый раз, и во все последующие. Потому что кроме нежности — и дать-то почти нечего своему юному любовнику; ведь у него, Эрвина, даже дома своего нет, только чин и жалование. И спокойной жизни вдвоём тоже не выйдет: чтобы жить вместе с Армином где-нибудь в тиши, надо оставить разведку; а Эрвин от своих планов не отступится ни на пядь и из разведки, понятное дело, не уйдёт. Да и сам Армин службу не оставит; он сам пришёл сюда, сам выбрал, и оспаривать этот выбор, какими бы последствиями тот ни обернулся, — последнее дело. Хотя Эрвин мог бы попытаться найти ему тёплое местечко — дабы сберечь. Даже во внутренних стенах, благо знакомства позволяют. Мог бы, но не станет. Вот и получается, что дать можно только телесное удовольствие, нежность и разговоры по душам. И потому Эрвин неизменно стремится сделать Армину хорошо — иной раз даже забывая о собственном желании. И конечно, он не пренебрегает возможностью многому Армина научить. Но это Эрвин делал бы в любом случае — у Армина есть все шансы стать офицером и, возможно, однажды даже возглавить разведку, такие мозги не должны пропадать зря. Иногда Эрвину кажется, что он слишком сильно привязан к Армину. Но рвать эту связь он не намерен. Пока всё хорошо, пока можно ничего не менять. И слишком сильно хочется каждый день видеть улыбку своего солнечного мальчика, как Эрвин иногда ласково называет Армина в минуты уединения, слышать голос, ощущать прикосновения и просто присутствие рядом... обнимать и утыкаться лицом в белую рубашку, как Эрвин делает сейчас. Но, как бы ни хотелось не размыкать объятия, — а нужно вернуться к бумагам и закончить работу. Эрвин расцепляет руки... и Армин, лукаво улыбаясь, плавно перебирается со стола к нему на колени — будто перетекает. — Что ты творишь? — в притворном раздражении ворчит Эрвин. — У меня ещё работы полный стол, а ты... — А я? — Армин смеётся тихо и так счастливо. Он рад самой возможности немного побыть рядом с любимым человеком. — А ты отвлекаешь, — Эрвин даже не замечает, когда успел вновь его обнять. — Я в твоём присутствии даже думать не могу. — Глупый, глупый Эрвин, — нежно шепчет Армин, перебирая его волосы, поглаживая кончиками пальцев уши, скользя к затылку. И — стоило только отыскать в себе силы наконец-то попытаться отстранить его от себя — подаётся вперёд и целует. Губы у Армина мягкие и едва уловимо пахнут вином. Может, оттого-то и тяжело от них отрываться? Нет, разумеется, нет. Истинная причина в самом Эрвине. Лишь спустя несколько долгих и упоительно сладких минут он находит в себе силы ссадить Армина с колен. — Всё. Приходи перед отбоем. Армин кивает, мимолётно гладит Эрвина по щеке и послушно уходит. А тот невольно думает о предстоящем вечере, о полумраке комнаты, едва разгоняемом единственной свечой... Воображение рисует золотистый, как волосы Армина, язычок огня... и Эрвин вдруг понимает, что уже не знает, кто из них двоих пламя, а кто — мотылёк, обречённый сгореть. Тихо вздохнув, он вновь принимается за документы.