остальное не имеет значения

— Хьюстон, у нас проблемы, — тянет Тэхен, когда Юнги вручает ему стаканчик с кофе. Мин морщится и усаживается на переднее сиденье, пока Тэ нетерпеливо дергает ногой. — Мы же договаривались, — говорит Юнги. Солнце слепит глаза, бессонница не желает исчезать, а чертова навязчивая идея уволиться к черту и уехать куда-нибудь на море отдыхать не желает вытесняться из головы даже всякой ерундой. — Я приношу тебе кофе, а ты не сообщаешь мне ничего плохого. Тэхен пожимает плечами, мол, ничего личного, но работа есть работа. Юнги ненавидит вторники и головную боль. Он открывает бардачок и практически не слушает ленивый доклад Кима. Он не готов сейчас работать. — Поехали, — говорит Юнги в итоге и кладет две таблетки от головной боли в рот. (хреновая неделя, хреновый день, хреновая жизнь — ничего нового вообще-то) *** Юнги успевает задремать под какую-то песню блэк пинк, когда солнце наотмашь бьет раскосыми лучами ему по глазам. Он морщится и смотрит в потолок машины бессмысленным взглядом. Шея затекла, думает Мин, а еще почему нельзя курить в чертовой машине. Тэхен небрежно держит руль и пьет кофе. У него жизнь удалась, по взгляду видно. — Напомни, — голос хриплый и до ужаса заебавшийся, — кто кого убил? Или зачем мы вообще приехали сюда? — По правилам этим должны были другие ребята заниматься, но они все устроили внеочередной отпуск, а у единственного вменяемого в отделе завал с документами, — Тэхен подпевает и прибавляет скорость. Сил у Юнги почти по нулям, хочется домой и спать. — Ага. Почему-то когда я нарушаю правила, то получаю от Сокджина, а когда-то кто-то еще, то все прекрасно. — Сокджин-хёна, Юнги. — Иди ты нахер. Тэхен смеется. От его радостного настроя вроде как обычно легче дышится, но не в этот раз. Отвратительно-хрипящее поднимается к горлу удушливой волной, и Юнги мысленно считает до десяти. Получается не очень, потому что жить тоже получается не очень. Дом, в который они приезжают через восемь минут сплошной головной боли и фоновой музыки (Юнги порывается реально закурить, но Тэхен шикает и клянется вообще перестать кормить его завтраками, и Мин сдается) огромный и весь такой пастельно-мягкий, что Юнги чувствует горечь на языке. Все такое красивое и утонченное, прямо по фэн-шую, наверное. Мальчик, который держит окровавленный нож посреди (уютной и вполне себе большой) кухни, не вписывается во всеобщую картинку. Так бывает, заторможенно думает Юнги, пока еще несколько парней целится в мальчика. Ты вроде бы как не лишний, но на фотографиях вместо тебя словно сплошное белое пятно, а сам ты не кислородом дышишь, а каким-нибудь крысиным ядом. Девочка рядом с этим маленьким (Тэхен шипит «монстр», но Юнги не собирается соглашаться) мальчиком рыдает. Надрывно, с этими завываниями. Удивительно, что голос еще не сорвала. У неё колотая рана в бедре, и крови вокруг слишком много. Юнги смотрит на мальчика и вспоминает, как брат рассказывал сказки о драконе, которому по ошибке крылья отпилили. Он думает думай, Юнги, думай, давай же блять. Потому что он не собирается стрелять. (но эта хладнокровность во взгляде мальчика пугает; она такая ровная и совершенно глухая, как бетонная стена) — Кихён, — осторожно говорит Мин, потому что почему-то все именно от него ждут каких-то слов. Мальчик вздрагивает. Его отчаяние какой-то неправильной тишиной оседает на коже, и Юнги только надеется, что его умения плести сказочные истории хватит. (потому что дракон с отпиленными крыльями не мог даже дышать, так что сказка кончилась плохо) — Она ведь чужая совсем, да? — говорит Юнги и убирает пистолет. Молчит и смотрит на ребенка, который просто не умеет справляться с жизнью. Какая жалость. — Кричит постоянно. И забирает внимание у родителей. — Джису виновата, — бормочет Кихен, но нож не убирает. Всхлипывает и продолжает смотреть на Юнги. — И главное, что ты не хочешь её любить, но обязан, потому что она твоя сестра, — Юнги чувствует взгляд Тэхена на своей спине. Этот взгляд хочется стряхнуть, но Мин молчит. Успеет еще с Тэхеном наболтаться. — Я понимаю тебя, — говорит Юнги, — мне было десять, когда мои родители принесли в дом мою младшую сестру. И я не мог понять — зачем? Смотрел на нее и не мог найти в себе и десятой доли любви к ней. (а потом сестра умерла в аварии, родители развелись, а брат уехал в Америку; и семье пришел конец; но Юнги не говорит об этом, потому что иначе неловко приклеенный пластырь к этой сквозной дыре в груди отвалится и заболит только сильнее) — И однажды, — плечи Кихена, такие напряженные, неожиданно расслабляются, — я уронил ее на пол. Случайно. Я не хотел, чтобы она была в моей семье. Но когда она упала и начала плакать, я сразу же пожалел об этом. — Из-за неё развалилась моя семья, — шепчет мальчик, и нож выпадает из его рук. Джису всхлипывает рядом, и Юнги не знает, кого ему жаль больше. — Она даже не родная мне, — Кихен смотрит на Мина снизу вверх, и этот взгляд обжигает все внутренности так, что хочется зажмуриться и сказать «не смотри». И Юнги позволяет ему вцепиться в свои плечи и ногой отодвигает нож подальше. Он слушает рыдания мальчика и надеется, что этого покалеченного ребенка еще успеют собрать по частям. Самого Мина не успели, да и некому было. Но Кихен совершенно другое дело. Тэ поднимает девочку на руки и уносит к медикам, пока один из офицеров растерянно смотрит на Юнги. Он прикрывает глаза и разрешает собственной боли хотя бы немножко одержать над ним вверх. *** Сокджин отпускает их из отдела за четыре часа до окончания смены. Говорит: — Рапорты с утра сдадите. И постарайтесь не напиваться сильно. Тэхен хмуро кивает и молчит. Он вообще за последний час ни слова не сказал, все в своих мыслях засел и копается в них, словно ответы находятся не на поверхности (повсюду), а только в его голове. — У тебя была сестра? — не выдерживает Тэхен в машине. Юнги спокойно пожимает плечами и все-таки закуривает. У него дрожат пальцы, и он думает, что было бы, выстрели он в Кихена с самого начала. Не пришлось бы выворачивать себя наизнанку как минимум. — Была, — ровно говорит Мин через минуту молчания. Ким нервно барабанит пальцами по рулю и хмурится. — Мы хорошо ладили, не волнуйся, — Юнги улыбается уголком рта, но выходит криво и невесело. Тэхен кусает губы, и вопрос уже практически утыкается Мину между лопаток холодным носом. Он знает ответ (умерла), знает причины (она одна — ей просто не повезло слишком во многом), а также знает последствия. — Окей, — говорит Ким и улыбается. Юнги отворачивается к окну и думает, что все не окей. Вообще ничего не окей. Дерьмо случается, и это факт. — Тебя домой? — Ким включает радио и заводит машину. Мин затягивается и даже не открывает окон. — Не. В больницу. — О, передавай привет Хосоку, — Тэхен умудряется отходить от всего так быстро, что возможно он просто не с этой планеты. Или, может, у него таймер какой стоит, мол, через десять секунд это больше не твое дело, дай человеку дожрать себя изнутри самому. И Юнги, честно говоря, благодарен Киму за подобное. *** Мин шагает по коридорам и попеременно кивает то врачам, то медперсоналу. Все улыбаются и здороваются, потому что, в конце-то концов, Юнги бывает тут так часто, что скоро пациенты начнут узнавать его. — Юнги, привет, — Чимин нагоняет его уже в коридоре хирургического. У него уставший взгляд, но улыбается он вполне искренне. — Давно не виделись. — Ага, — Пак идет с ним по коридору дальше, хотя на нем уже уличная одежда, даже шарф вокруг шеи обмотан. Юнги смутно припоминает, что Чонгук ходил в таком где-то пару дней назад, и думает, что иногда вещам надо быть чуточку менее очевидными. — Слушай, — говорит Чимин, и Мин закатывает глаза, — у Хосока сегодня пациент умер. Там шансов ноль было, просто сплошной такой ноль. Но ты же его знаешь. — Если тебе это о чем-то говорит, то у меня тоже день дерьмо, — они останавливаются в конце коридора. Юнги чуть дальше, а Паку наоборот назад. Чимин страдальчески кривится и говорит: — Когда у вас у обоих пиздец, то это еще хуже. Но постарайся вытащить его из кабинета, а то он мог уйти еще четыре часа назад, но все сидит. — Обязательно. Чимин улыбается, и он такой невероятно живой, что Юнги немножко завидно. Откуда только силы берет — непонятно. Юнги даже не пытается улыбаться — все равно бесполезно. Когда он открывает дверь (не стучась, потому что Хосок в такие дни и так один остается, мало кто может сунуться к нему), то Чон даже не двигается. Он сидит в своем кресле, положив ноги на стол, и лениво пускает дым в потолок. Первая мысль Юнги не «курить нельзя, сам же меня отговариваешь уже три года» и не «тут все вспыхнет нахер», а красиво. — Привет, — говорит он и усаживается на стул рядом. Хосок рассеянно моргает и переводит на него взгляд. Глаза у него красные, больные и уставшие. Он медленно моргает — Юнги терпеливо ждет, потому что Чон откровенно заебался, и ничего тут не поделаешь, — и остается только первое. — Юнги, — Хосок улыбается и всё неозвученное неожиданно исчезает из тишины, — мы разве договаривались встретиться сегодня? — Нет, — Мин качает головой и смотрит на бутылку виски у Чона под столом, — но у меня дерьмовый день, у тебя тоже. Закон жизни. Поэтому я тут. — Закон нашей дружбы. Только сегодня никакого алкоголя, — предупреждает Хосок и все-таки тушит сигарету. Морщится, как от удара сапогом куда-то в солнечное сплетение, и запускает руку в волосы. У него невероятная сила воли (и тяга к жизни), поэтому Юнги им даже восхищается в каком-то ненормальном и неправильном смысле. — Никакого, — кивает Мин. Они сидят в тишине. Она не убивает, но расплавляет внутренности, потому что Юнги иногда нестерпимо хочется говорить. Раньше он писал музыку в таких случаях, но ему давно не семнадцать, под рукой нет ручки и в голову ничего не идет нормального, чтобы идеально легло. Это все отговорки, конечно, но лучше так, чем как-то еще. Юнги думает, что хочется курить. А еще, что дома пустой холодильник и огромная стопка документации. — Я знаю, что этого парня было нельзя спасти, — вот что говорит Хосок, когда ему, по-видимому, становится физически больно молчать, — но видел бы ты глаза его семьи. Я думал, что сейчас задохнусь. Возникло стойкое чувство, что я совершил настолько неправильную ошибку, что впору монахом становиться. Никак не могу выхаркать и выдохнуть этот ком из горла. Мин смотрит на свои грязные сапоги и на парочку фотографий на столе Хосока. И ничего не говорит, потому что нечего тут сказать. Внутри царапается нездоровое желание сделать хоть что-то. События наслаиваются друг на друга с каким-то неприятным хлюпаньем и перебирают ему позвонки. — Пошли домой, — говорит в итоге Юнги. (он не говорит к кому именно, потому что Хосок и не протестует) *** Хосок лежит на его коленях, пока он сам включает следующую серию «Друзей». Чон улыбается и говорит: — Уже два ночи, ты в курсе? Юнги не отвечает, продолжая поедать сырное печенье и смотреть в экран. Хосок в растянутой майке и домашних шортах, растрепанный и весь такой домашний, что отпускать не хочется. Они, конечно, лучшие друзья, готовка на одной кухне, бутылка на двоих, все дела, но это идиотское (влюбленное) чувство совершенно не дружеское. Оно скорее детское и наивно-прозрачное, но только дотронься, как обрушится на голову настоящим камнепадом. Усталость берет свое — Юнги уже шесть дней нормально не спал, но засыпать после Кихена с ножом хочется еще меньше. У него в кошмарах веселая компания собралась, если честно. Но у него на коленях лежит Хосок, который тепло смеется и, кажется, понемногу приходит в себя. И поэтому Юнги надеется, что произойди что, и Чон его успеет разбудить. (доверие между ними — удивительная штука, даже если молчат они гораздо о большем, чем говорят) *** — У меня сломалась кофеварка, — говорит Хосок. Юнги сонно моргает и пытается понять, какого черта в семь утра в его выходной кто-то приехал к нему в квартиру из-за кофеварки. — Ты умереть хочешь? — уточняет Мин, но Хосока все-таки пропускает внутрь. Тот весело смеется: у него раскрасневшийся нос и уши, а снег превращается в воду и течет по полу. Юнги рассеянно смотрит на струйку талой воды и вздыхает. — Говорю же, у меня кофеварка сломалась, а в универе Намджун-хен попросил заменить его. Не поеду же я к студентам, не выпив кофе, — Хосок стягивает куртку и вешает на один из двух крючков. Юнги пытается вспомнить, почему их всего два, но мысли путаются — конец декабря, документы, взбешенный Сокджин, у которого либо жизнь не удалась, либо он просто не в себе последний месяц. — Заехал бы в кафе. И в универе вроде тоже есть кофемашина. Юнги идет за пледом в комнату и кутается в него, потому что отопление неожиданно отключили, а обогреватель сломался. Он мельком смотрит на свое отражение и думает, что может стоит поговорить обо всем хоть с кем-то. Хосок напевает на кухне мелодию из какой-то рекламы, и Мин усаживается на кухне и поджимает под себя ноги. — У тебя все равно лучше. Да и мы близко живем, — Чон открывает холодильник, — как насчет хлопьев с молоком? Или оно у тебя просрочено? — он замолкает буквально на десять секунд, прежде чем продолжить: — Я приготовлю на следующей неделе блинчики. Помнишь? У нас киномарафон ужастиков. — Ненавижу ужастики, — бормочет Юнги, — и перестань, блять, уже мельтешить. — Ты мало что любишь вообще, — Хосок возвращается с упаковкой молока и сыром, — кстати, можешь себе представить, что студентов все так же направляют в те места, где мы с тобой практику проходили? Мне когда Намджун-хен сказал, я поверить не мог. Юнги заторможенно кивает. Он говорит: — Завари и мне кофе. И пытается вспомнить, куда дел сигареты и есть ли они у него вообще. Собирать себя по частям получается до отвратительного тяжело, и Юнги решает, что подумает об этом позже. Он откидывает секущиеся волосы с глаз и старается сосредоточиться на болтающем об универе и внеплановых проверках Хосоке. В голове почему-то тупо бьется мама готовила так же и Юнги дергается от этой мысли. Она бьет точно и ломает к чертовой матери хребет, потому что есть темы, о которых лучше даже не думать, черт возьми, даже не думать и вообще запрятать эти мысли в высокие жестяные банки, словно они радиоактивные, и закопать где-то за заднем дворе прошлой жизни. А оно все равно прорывается даже вот так. Хосок ставит перед ним чашку с кофе и советует подкрасить волосы. И еще лучше подстричь, а то по-дурацки выглядит. Юнги сглатывает и впервые думает, что скучает. (по семье и по себе, который был свободен) *** До Нового Года неделя, люди вокруг до отвратительного счастливые, и Юнги даже тошнит от выражений их лиц. Жизнь щерится на него взрослыми проблемами и идет радиопомехами. Мин думает, что хуже быть вообще ничего не может, пока не сталкивается с собственным отцом в участке. Он сидит в изоляторе и едва ли вообще понимает, что Мин Юнги — его сын, но. Но самому Мину Юнги дышится в сто раз тяжелее. Он хочет сказать: — Ты лживый и эгоистичный ублюдок. А потом спросить, когда этот человек впервые за восемь лет поднимет на него глаза: — За что ты так, пап? Но он вроде как не ребенок больше и даже не подросток, для таких действительно идиотских вопросов. А спросить только больше хочется. И оно жжется так внутри, это детское невысказанное, что Юнги стискивает зубы и не может даже взгляд отвести. Прошло столько времени, а все не отпускает. Словно отец являлся завершающим пазлом в его и без того наебнувшейся жизни. Мин сглатывает ком в горле и отворачивается. Впрочем, этот день и так начался хреново. Что можно было еще ожидать? (он говорит, что не будет заниматься этим делом, и Сокджин позволяет, потому что у него, кажется, на лице все написано впервые в жизни; или Ким просто чертов эмпат-телепат-черт знает что еще; или тут свою роль играет многолетнее знакомство — Юнги плевать так, что даже страшно) *** На следующий день Юнги впервые убивает человека. По факту это убийца, но дышать от этого не легче. Он разглядывает труп мужчины перед собой и даже моргнуть не может. Он точно деревенеет, а внутри что-то надрывается с таким скрипом, что Тэхену приходится ударить его, чтобы привести в чувство. — Он убивал девушек, Юнги, — говорит Тэхен, а у него самого руки трясутся и взгляд пугливый-пугливый. Юнги открывает рот и молчит. В голове сплошной ураганный ветер и обрушившиеся линии электропередач — все полыхает и темнеет. Юнги разглядывает лицо Тэхена, пока мысли превращаются в какой-то раздражающий белый шум. (ему неожиданно кажется, что пластмассовая карточка брата плавится в руках, и это смешно — ведь карточка горела вместе с нотами, с письмами, с текстами и там же и осталась) — Отпусти, — монотонно говорит Юнги. Он выпускает пистолет и облизывает губы. Царапина на щеке неприятно ноет — нервы, сплошные нервы. — Тебе надо к врачу, — тихо говорит Тэхен. Он все еще цепляется за его плечи — не то держится сам, не то пытается удержать Мина. Юнги тихо смеется. Говорит: — У меня есть врач. Вокруг суетятся медики и чертовски раздражают бесконечными вопросами. Юнги хочется выть. (и плакать — неожиданно и впервые за много лет) У Юнги горчит на языке и что-то неприятно жжется внутри, там, под ребрами. И это мерзкое чувство дерет кожу и того и гляди прорастет сквозь запястья чем-нибудь уродливым. Я убил человека. Живого. Юнги бессмысленно трет запястья и старается не смотреть на свой свитер, забрызганный кровью. Прекрасно. Просто чудесно. Он просит Тэхена отвезти его домой и впервые не хочет видеть Хосока, потому что иначе он точно сломается. Прямо пополам переломится и уже не склеить-собрать-смести будет. У всего есть дно, а у некоторых оно даже двойное — не метафора, а закон ебаной жизни. Юнги прислоняется лбом к окну и убеждает себя, что в его голове сейчас не сплошная дефрагментация и что убить убийцу ничего не значит. Юнги смеется и закрывает лицо руками. Тэхен вздрагивает рядом и прибавляет скорости. (все что-то да значит, хватит себе врать) *** Юнги запирается в квартире, выключает все телефоны и остается в постели, потому что впервые за десять лет он не уверен, что в его легкие поступает кислород, а не жидкий азот. Он разглядывает стену и продолжает думать. Мысли крутятся вокруг каких-то идиотских вещей и перерастают в настоящих монстров. Тише, мальчик, тебе перекусят сейчас хребет и плакать будет бесполезно. Вот увидишь, прятаться за оградой, возводить чертовы стены — пустая трата времени. Все равно ведь сожжешь себя изнутри и будешь так красиво гореть. Юнги накрывается одеялом с головой. Он бросил музыку, перестал писать тексты, хотя не знал, как нормально дышать без этого, как жить и не думать о каждой чертовой строчке или том, как она ляжет на фортепианную партию. Он жег за собой все, что только можно и выбрасывал пепел из окон, разбрасывался им как конфетти и разучился нормально спать по ночам. И ради чего. Ради чего. В итоге еще один ребенок погиб. Опять девочка, опять в семь лет, опять Юнги умудрился все изящно развалить и испортить. Вселенная получает неограниченное количество очков в свою пользу, а господь бог побеждает. Юнги не слишком-то и обижается. Юнги не слишком-то и стабилен в своей ненормальности. Он закрывает глаза и пытается унять в своей голове этот чертов голос, проедающий кости хуже кислоты. Когда он где-то в середине ночи переворачивается прочь от стены, то видит Хосока. Внутри все деревенеет и печется — очередное напоминание, что он все еще человек. Такой болезненно (не)пробиваемый, что смешно. — Что ты тут делаешь? — спрашивает Юнги. Получается хрипло, тихо и отчасти жалко. Чон поворачивается к нему лицом (он сидит на полу уже черт знает сколько времени, и Мину даже интересно, сколько успел услышать), кладет скрещенные руки на кровать и вздыхает. Улыбается, спокойно так, словно все в порядке, дыши, раз-два-три, и говорит: — Я думаю, как мы будем варить макароны. — Ты это серьезно? Что-то заботливо-мягкое накрывает Юнги, когда Хосок смотрит на него вот так. Что-то теплое, словно морской прибой, и плевать, что Мин никогда не видел моря. — А ты что думал? Юнги моргает и чувствует что-то болезненно-удушающее около горла. Он говорит: — Ничего. Говорит: — Я дышать даже не могу. Понимаешь? Не могу. Хосок кивает. Волосы у него растрепанные, а под глазами синяки — вроде бы где-то на неделе он должен был лететь в Америку на очень-важную-конференцию. Юнги хочет коснуться его волос, его кожи и просто почувствовать, что он живой, что он не один где-то в уголках своей чертовой памяти. Он хочет почувствовать, что Хосок дышит, что у него теплая кожа и яркая улыбка, что по утрам он ворчит, пока не выпьет кофе, что он иногда сплошной сгусток дурачества и какого-то ненормального бескрайнего солнечно-весеннего тепла, которым он так щедро делится. Юнги закрывает глаза и задерживает дыхание. В легких горит, но он хочет напомнить себе, что дерьмо случается, дерьмо просто случается, с этим ничего не поделаешь, что. — Это нормально, Юнги. Хосок усаживается на кровать. Она слегка проседает под его весом, и Юнги вновь смотрит на него. Ему хочется спросить, как он вообще справился. Как у него хватило сил перешагнуть через все, откуда, откуда в нем столько этой жизни. — Временами мне тоже хочется умереть, так что все нормально, — Чон улыбается, и эта улыбка отражается в его глазах. — Нормальнее не бывает. — Что-то вроде того. Но у тебя всегда есть я и пачка макарон на кухне, так что поднимайся, я хреново готовлю, и если ты не хочешь остаться без квартиры, то советую поторопиться. — Боже, да отъебись ты. — Обязательно. В другой жизни, — Хосок смеется и поднимается с кровати, — серьезно, Юнги. Это нормально. Он не пытается латать то, что уже никак не исправишь, но от его это нормально становится легче. Юнги не пытается заставить себя дышать так, словно все хорошо, потому что это бесполезно, а еще потому, что начни он задыхаться, то Хосок будет рядом. Он же врач, черт возьми. Юнги утыкается носом в подушку и слушает громыхание посуды на кухне. Они готовят до шести утра, и Мин готов сказать, что он захлебывается этой чертовой благодарностью к Хосоку настолько, что это почти безнадежно. В магазин они идут тоже вдвоем, и Юнги готовит ему омлет в благодарность. (они не разговаривают о чем-то, что может вскрыть все старые раны: Юнги не спрашивает о шрамах на спине и парочке на запястьях, о измятых альбомных листах с какими-то карандашными набросками, а Хосок молчит о нотной папке и упаковке таблеток; у каждого свои причины молчать, поэтому Юнги мирится с этим и обещает возместить Чону ту поездку в Америку чем-нибудь бюджетным, но тем не менее крутым, Хосок фыркает и говорит, что бюджетно — слишком мягкое слово) *** Хосок спасает жизни, Юнги же должен отбирать их. Интересная закономерность, думает Мин. Они сидят в каком-то кафе, на улице конец января и чертов холод. У Хосока завал на работе, что-то скрыто-мятое в мыслях и темные круги под глазами. Он улыбается устало и практически не говорит хоть о чем-то важном. — Прекрати на меня так смотреть, — говорит Чон, — иначе я либо посчитаю, что ты мне мысленно предлагаешь сходить на свидание, либо пытаешься убить меня взглядом. Юнги закатывает глаза. Он никак на него не смотрит, если честно. Но если думать об этом хоть сколько-то больше, быть честнее и перестать прятаться за самим собой, то он, наверное, смотрит на Хосока с этим идиотским бездонно-влюбленно-щенячьим чувством в глазах. — Твое лицо меня раздражает, и ты в придачу выглядишь как тотальный пиздец. Подумай еще раз, как я на тебя смотрю, — Юнги греет руки о чашку и разглядывает улицу. Они успели занять последнее место у окна, и черт, как же это хорошо. — Юнги, — фыркает Хосок, — когда мы с тобой познакомились, ты сказал мне практически то же самое. — Потому что твое лицо не меняется, — спокойно говорит Мин, — иногда я удивляюсь, как я тебя терплю. (они познакомились на практике; была середина зимы, холодно и чертовски не круто торчать у реки в ожидании то ли напарника, то ли нормальных объяснений задания, поэтому Юнги злился и топтался на месте, то и дело чихая и давясь гребаным кашлем. — Тоже тут застрял? — вот что спросил Хосок, когда зачем-то подошел к нему. — Отъебись. — Обязательно, но перед этим вон там есть неплохой дешевый кофе, а у меня лишний шарф, так что прояви немного уважения к человеку, надумавшему тебе помочь. — Ага. Все еще отъебись. Спасибо. — Пошли, господи, — Хосок закатил глаза и потянул Юнги за собой так, словно сто раз до этого проделывал подобное. — Ты же в курсе, что я не намерен идти куда-то с человеком, который меня бесит, и который просто сплошной адовый пиздец на мой взгляд? — поинтересовался Мин. — Заткнись и иди молча. Я тут уже четыре дня, так что ты будешь не лучше меня через четыре дня. Когда приедет твой напарник или с кем вы там обычно ездите, я обязательно нажалуюсь на тебя, потому что серьезно, никаких манер, ты такой грубый. Юнги фыркнул, но вырываться больше не стал. Он не выспался, Тэхен просто сквозь землю провалился, а долги за квартиру уже сидели поперек горла. — Чон Хосок, — неожиданно сказал он, когда они уже купили по стаканчику кофе и грелись в каком-то маленьком магазинчике. Юнги закатил глаза и облизал губы. — Круто. Все еще… — Отъебись, я помню. Мало ли однажды захочешь меня поблагодарить. На будущее, так сказать. — Мин Юнги. Чтобы знал, на кого жаловаться, когда время придет) Хосок смеется и впервые за час откладывает папку с огромной кучей фотографий и перечеркнутых документов. У него что-то хитрое-хитрое в глазах. Он медленно отпивает из своей чашки с чаем (четыре кружки кофе в квартире Юнги даже для него слишком много) и облокачивается на спинку стула. Его плечи расслабляются, и он говорит: — Ты тогда был весь такой «мне пиздец как некомфортно, поэтому я посылаю тебя нахуй, а еще говорю какую-то ерунду, а и да, иди-ка ты нахер, мне окей». Юнги возмущенно складывает руки на груди и ворчит: — Мне не было некомфортно. — Ага. Конечно. А я люблю пауков. Мин фыркает, потому что ему до ненормального хочется улыбнуться. Это банальное прилипчивое желание жжет уголки губ, пока он с оскорбленным видом отворачивается к окну и пьет кофе. В чашке почти ничего не осталось и вот-вот придется повторять заказ. — Сейчас бы нарисовать это. Красиво так. Хосок смотрит в окно и что-то ломко-кричащее появляется в его взгляде. Такое детское и обожающее, но потерянное. Когда что-то ускользает из твоих рук и надо приложить неимоверные усилия, чтобы хотя бы немного понять причину, как это удержать, даже если все уже потеряно так давно, что на этом месте несколько раз зацветали и увядали цветы. Чон смотрит в окно не моргая и, Юнги чувствует это, ломается изнутри. — У тебя кофе в чашке кончился, — тихо говорит Хосок и смаргивает эту тревожную тоску с ресниц. Мин кивает, повторяет заказ, и они оба погружаются в тишину. Юнги нравится знать и ощущать, что с Чоном даже тишина какая-то немного иная. Это внутреннее чувство, словно знать о приближении шторма или собственной крошечной смерти из-за чьих-то глаз, и оно покалывает на кончиках пальцев. *** Юнги просыпается посередине ночи и сначала не может понять, почему. А потом осознает. Он хочет написать песню. Так сильно, что это должно пугать, но ощущается естественным. Словно какой-то утерянный кусочек паззла, необходимый наравне с кислородом, встал на место. Юнги трет переносицу и надеется, что к утру пройдет. *** Он запрещает себе писать и вообще думать об этом, но все рвется и катится к черту. Тэхен спрашивает, что с его лицом в два раза чаще обычного, а Сокджин даже интересуется, не нужен ли Юнги больничный. — Мне нужно выпить, — говорит он, когда в конце дня приходит к Хосоку. Тот приподнимает брови и снимает очки. За окном конец февраля и весна ломится в затылок так раздражающе ярко, что мириться с этим сложно. Отговорка так себе, но сойдет. — Три часа дня. — У меня сложный день. — Или жизнь сложная, — фыркает Хосок, но потом мягко улыбается: — Подожди меня до шести. Чонгук и Чимин сегодня два часа доставали меня своими криками, так что я закончу позже обычного. — Да плевать на время, — бормочет Юнги и заваливается на небольшой диванчик прямо у Чона в кабинете. Тот тихо смеется, и Мин засыпает под ровный стук клавиш компьютера, негромкое раздраженное бормотание Хосока и жужжащий обогреватель. (Юнги давно так хорошо не спал, даже если это всего четыре часа) *** Хосок звонит ему в три ночи второго марта. Он молчит около минуты, но Мин знает, что это не связь пропала, а просто у кого-то собственная паническая атака где-то глубоко-глубоко под ребрами. Так обычно океан накрывает с головой и разбивается неровными волнами о скалы. (Юнги не думает сбросить, потому что Хосок никогда не звонит по ночам и никогда не дышит так, словно похоронил себя несколько лет назад; такое больше по части пьяного и разбитого Мина, если честно, но это Хосок, поэтому Юнги сглатывает и ждет) Чон глубоко выдыхает и говорит: — Сегодня ровно десять лет. — Что случилось, Хосок? — тихо спрашивает Юнги и продолжает рассматривать темноту перед собой. Тот сдавленно смеется, и черт возьми, Мин слышит эту крушащую истерику в его голосе. — С тех пор, как я перестал рисовать и вообще потерялся в жизни. Интересно, я не умер потому, что просто придурок или потому, что у меня даже умереть нормально не получается? — Хоби. — Блять. Не называй меня так. Хосок не плачет, Юнги слышит это. Но он чувствует, насколько внезапно ломким он стал. Словно смотреть на чашку, готовую рухнуть со стола (и разбиться на осколки, что не собрать), и осознавать, что ничего сделать нельзя. — Мне жаль, — в итоге говорит Мин. — Мне тоже. Чон вешает трубку, разговор обрывается. На сборы у Юнги уходит шесть минут, потому что он практически не раздумывает над своими действиями. В его голове крутится только что-то о привычках Хосока или том, как он улыбается и как при этом загораются его глаза. Мало кто замечает это, но оно есть, вот такое скрытое и невольно запертое изнутри. (но Юнги видит это отчетливо даже когда пьян или не может дышать) Мин приезжает к двери Хосока ровно в четыре утра. Тот открывает совершенно трезвый, разбитый и выгоревший. Юнги обнимает его, и Хосок позволяет ему это. В его квартире чертова Антарктида — все окна распахнуты настежь, вокруг растет и множится какая-то ненормальная пустота. Хосок говорит: — Как же мне жаль. И замолкает. *** — Вы точно встречаетесь, — ворчит Чимин, когда Юнги просит подвезти его до работы следующим утром. — Во-первых, я все еще твой хен, — монотонно бубнит тот, — а во-вторых, будь оно так, я был бы как минимум в курсе этого. *** В свой день рождения Юнги просыпается из-за того, что что-то на его кухне определенно пригорело. Он не спрашивает, откуда у Хосока ключи или еще что-нибудь в этом духе. — Ты хотя бы пытался, — резюмирует Мин и просит заварить кофе. Чон не обижается, потому что у него с готовкой и правда все очень плохо. Сгоревшая кастрюля стоит в раковине, пока Юнги впервые за несколько недель чувствует умиротворение и свободу. — Я тебе кое-что принес, — говорит Хосок. — Если это очередная сгоревшая кастрюля, то оставь себе, — советует Мин и смеется. — Не, тебе точно понравится. Ты когда-то говорил, что хотел бы себе подобное, вот я и подумал… Голос Хосока медленно глушится, пока он роется в своей огромной сумке в коридоре. Юнги смотрит на время и думает, что до работы еще действительно много времени. Впервые он не опаздывает, ну надо же. — Вот. Хосок протягивает толстый альбом. Он слегка потрепанный по краям, и Юнги любопытно, сколько всего пережили эти альбомные листы перед тем, как попасть к нему в руки. Что-то сворачивается в его груди в какой-то болезенно-ноющий клубок, когда он наконец принимает альбом из (почему-то) холодных пальцев Чона. Тот нервно ведет плечами и усаживается напротив. Обхватывает свою (буквально свою, потому что у Хосока вообще в этой квартире много своего) кружку и смотрит так пристально, что хочется попросить его не то замолчать, не то уже заговорить. Юнги открывает альбом и замирает. Повсюду, на каждой странице, какие-то эскизы. Птиц, якорей, звезд, солнца, всего, что только можно было бы увидеть. Эти рисунки где-то небрежные, а где-то наоборот раскрашенные какими-то чертовски эстетичными цветами. Хосок умеет подбирать цвета так, что в Юнги что-то медленно умирает. Практически везде в уголке страниц стоят даты, и боже, это было так давно. Юнги сглатывает. Все его внутренние опоры рушатся с таким грохотом, что становится больно дышать. Горло царапает совершенно не дружеское я люблю тебя, и Мин не знает куда от этого деваться. Он касается последнего рисунка, датированного вчерашним днем, и не может сморгнуть свое сердце, потому что. Десять лет разницы между этим наброском, практически детским и неуклюжим, и теми, что Чон рисовал раньше. И это ранит Юнги и прижимает к земле бетонной плитой. Он поднимает взгляд и ловит напряженный взгляд Хосока. Он совсем не улыбается и что-то сумрачно-кофейное есть в его взгляде, отчего Юнги хочется кричать. — Не стоило, — он пытается прокашляться, потому что голос по-идиотски дрожит. Хосок тихо смеется. Совсем невесело, но искренне. — Наоборот вообще-то, — Чон наконец отпускает кружку и его плечи, на которых точно мрачные тучи лежали, расслабляются. Он опускает голову и словно бы непроизвольно прячет взгляд. И Юнги кричит внутри так, что стоило бы наверное давно голос к чертям сорвать. Мин как-то говорил, что сделал бы себе татуировку; но весь этот альбом гораздо большее, чем просто наброски, которые так вовремя пригодились и под руку попали, и Юнги знает это так же кристально ясно, как и то, что неприкаянный и временами потерянный взгляд Хосока заменяет ему точку опоры слишком часто. Хосок улыбается и в тишине его молчание говорит оглушающе громко. *** Конец марта обрушивается на Юнги полнейшей безжизненностью. Он хочет разрисовать себе потолок звездами или каким-нибудь собственным млечным путем, но он не художник, а у Хосока глаза в такие моменты как у человека на последнем издыхании. Тэхен ночует у него четыре ночи из семи, и они ругаются каждое утро так, что соседи обещают пожаловаться в полицию. Только упс. Они оба и так полицейские. — Заебал, — говорит Юнги и спихивает Кима со своей кровати. Тот бросает в него сомнительного вида тряпку и громко хохочет, прямо до слез. Тэхен ею не то окна пытался помыть, не то полы вытирал после неудачно разлитого молока. Юнги пытается напомнить себе, что попытайся он сейчас убить этого маленького дебила, то он еще основательнее поселится в его квартире. — И с тряпкой своей сам обнимайся, — Мин морщится и скидывает её на пол, вслед за Тэхеном. — Сокджин-хена я заебал, тебя я заебал, — тянет Ким. Он лежит на полу, растянувшись звездочкой, и разглядывает потолок. — Но ремонт в моей квартире не станет двигаться быстрее, — довольно резюмирует Тэ и переворачивается на живот. У него в руках томик какой-то манги, но Юнги сейчас интересует другое: — Ты, блять, что. Умереть хочешь? — Неа, пока нет. Рано. — А вот моя одежда на тебе другого мнения. В итоге они с каким-то ненормальным смехом катаются по полу, не то полушутливо, не то всерьез, пока не приходит Хосок. Он скептично разглядывает их обоих и фыркает, разматывая шарф. Юнги представляет, как они оба выглядят, валяясь на полу среди одеяла, подушек и одежды, но ему абсолютно лениво соображать. — Ты меня тоже заебал, если тебе станет легче, — на выдохе говорит Тэхен. Юнги слышит громыхание посуды на кухне и заставляет себя подняться. Он смотрит на Кима ровно пять секунд и почему-то думает, что пока у мира есть такой Тэ, все будет в порядке. — И принеси мне чай, раз Хосок все равно что-то там делает, — уже в подушку бормочет Тэ и кутается в одеяло. Юнги только позавчера его стирал, а сегодня с ним уже на полу обнимаются. Очень хорошо. Прекрасно. — Если вдруг тебе на голову упадет бетонная плита, то это будет карма, — сообщает он и уходит на кухню. Хосок смеется и говорит, что в таком случае это будет карма на двоих. *** Убивают какого-то мелкого наркоторговца, Сокджин вяло отдает приказ заняться этим делом, но Юнги не особо загоняется. Он уже четырнадцать раз за последние три часа брался за ручку и бумагу, потому что внутри копится это ненормальное желание писать музыку, оно словно живет другой жизнью и не собирается позволять Мину дышать. У них с Тэхеном раскрываемость семьдесят девять процентов, Тэхен молодец, потому что у него пропеллер в одном месте и неуемная энергия в каком-то бесконечном достатке. Тэхен молодец вдвойне, потому что это целиком и полностью его заслуга, что у Юнги прострелено легкое и сломаны три ребра. Наркоторговец-то оказался с целым набором сюрпризов, китайская мафия прилагается в качестве бесплатного бонуса, все дела. Юнги успевает подумать только пиздец приехали, перед тем как отрубиться. *** Первое, что Мин видит, когда приходит в себя, это Хосок. Он в чертовом белом халате, кусает губы и хмурится. В его взгляде какая-то мрачная решимость как минимум убить его, но Чон Хосок вроде бы как должен спасать жизни, врачебная этика, все дела. Юнги думает, что ему повезло, что он жив. Он не пытается говорить, потому что спать хочется больше, но Хосок что-то, видимо, читает в его взгляде или как он там это делает, поэтому говорит: — У меня упорно не получается тебя ненавидеть, Юнги. Хотя за то, что ты отколол, мне бы стоило. Ты такой идиот. Шепотом почти говорит, но все бешенство и без того чувствуется. Такое усталое бешенство, словно оно расцвело каким-то большим кустом роз у него в груди и прорвалось на свободу. Мин думает, что ответить и в голове почему-то вертится какая-то ерунда о теплых звездах, которыми можно согреться. А потом Юнги просто засыпается, потому что лекарства, потеря крови и все такое. (но эта штука про звезды потом долго его не отпускает и в итоге, потом, гораздо позже, ложится на музыку так, словно только и ждала этого момента — зазвучать) *** В следующий раз Юнги просыпается от смеха Тэхена. Хосок что-то негромко с ним обсуждает, посмеивается и попеременно шикает, мол, тут вроде бы как пациент спит. Мин открывает рот и прокашливается, потому что вместо голоса у него сплошной хрип и какие-то радиопомехи, как на старом приемнике. Чон тут же выгоняет Тэхена и просит зайти позже. Тэ говорит: — Я занесу тебе домой кофе, я твой весь выпил, Юнги. И скрывается за дверью. Хосок молчит и хмурится, а слова из него готовы вырваться, правдивые и даже обидные, но живые и о нем. — Я отказываюсь, — говорит Чон тихо и убирает руки в карманы, — слышишь? Отказываюсь. Отказываюсь тебя собирать по частям. И когда тебе вздумается еще блять раз поиграть в самоубийцу, то вспомни, что я отказываюсь. Латать тебя и тем более хоронить, ясно? Я не подписывался на это. Ты за последние три года тут был десятки раз. Тэхен — пять. Ты вообще представляешь, что ты практически умер там, под моими руками, потому что опоздай вы хоть на минуту, и ты бы тут не лежал. Хосок переводит дыхание. У него воспалившиеся красные глаза и дрожащие пальцы, которыми он растрепывает себе волосы. Кусает губы, и Юнги каким-то десятым чувством знает, что за эти несколько дней это вошло у Чона в привычку. — Ты мог умереть, — шепчет Хосок и поднимает на него взгляд. — И поэтому с меня хватит. — Прости, — только и говорит Юнги, потому что не знает, что еще можно сказать сейчас. Чон качает головой и трет переносицу. Смотрит навылет с чем-то опустевшим-сгоревшим-потерянным, и Мин вспоминает, что точно так же он смотрел на свои старые рисунки. И Юнги хочет сказать, что он, вообще-то, в порядке. Но по факту у него прострелено легкое, сломано три ребра и губа разбита. А у Хосока есть глаза, он врач и к тому же оперировал его, поэтому вряд ли поведется на такую откровенную чушь. — Хватит быть самоубийцей. Подумай о себе. Вот что говорит Чон перед тем, как закрыть за собой дверь. (Юнги слышит несказанное у тебя мой альбом, неужели даже так ты не желаешь быть аккуратнее и сглатывает неожиданный комок в горле) *** В день выписки Мин думает, что точно скажет Хосоку. Просто возьмет и попытает удачу. Почему бы и нет, в принципе. Собственный страх перехватывает горло, ему словно опять семнадцать, а в голове белый шум и неспособность писать музыку. Он боится потерять Хосока даже сильнее, чем это, потому что им так спокойно вдвоем, что Юнги, наверное, задохнется, потеряй он это. Он думает, что влюблен в Хосока. Впервые признает это как данность, как факт и словно отключается, потому что это всегда, каждый чертов раз, лежало на поверхности. Он думает, что боится за собственную жизнь, боится, что станет с ней, ухватись он за эту призрачную возможность быть с ним. Он не хочет больше ломаться до хруста позвоночника, до размозженного о ребра сердца. Юнги открывает дверь в свою квартиру и чувствует запах краски. (он думает, что попробует на Новый Год; или еще когда-нибудь, не бывает же поздно в таких случаях, правда же) Хосок разрисовывает его стены ночным небом и звездами, все вокруг забрызгано краской, но он действительно красив. Он на своем месте, думает Юнги, и это ошеломляет. — Юнги, — улыбается Чон и спрыгивает с кровати. У него все волосы в темно-синей краске, но его улыбкой точно маяком можно было бы распугать все ночные кошмары в голове Мина. — Ты хотел звездное небо. Я его тебе решил дать. Что думаешь? Юнги смотрит на Хосока и в голове вертится не я люблю тебя или все так безнадежно, тебе же больно рисовать, а какая-то чепуха про звезды, про их теплоемкость и теплое сияние, о которое и правда можно согреться. — Это того не стоило, — улыбается Мин. Хосок закатывает глаза и знаете, точно светится, как никогда до. Он облизывает губы, мажет по своей щеке испачканными в краске пальцами и говорит: — Стоило. Всегда будет стоить. Они смеются, и Мин думает, что может быть он не один пытается. Чон Хосок смотрит с какой-то немой преданной благодарностью в глазах. Она как у маленьких щенков, которых пинай-выбрасывай-прогоняй, а они все равно возвращаются. Это даже не любовь, а что-то прирученное. (мы друг друга стоим, какая же красота, думает Юнги и смеется)