Ничего

      Это ничего…       На что оно похоже, Виктор?..       Кольцо, замкнутый круг, извечное коловращение на одном месте? Или точка, обрубающая на корню все, что я мог бы иметь в своей жизни, не появись ты в ней однажды.       Не знаю. И не уверен, что хотел бы знать когда-нибудь.       Это ничего.       Виню ли я тебя?       Злюсь, ненавижу, в какой-то степени даже презираю за ветреность, показную веселость и прочее дерьмо в твоем характере, но не виню. Это то, что делает тебя самим собой, пускай я и терпеть не могу это до нервной дрожи в пальцах.       И так же до дрожи люблю...       Когда ты подъезжаешь к Кацуки, собственническим движением подцепляешь его подбородок и проводишь большим пальцем по влажным губам, томно заглядывая в глаза, мой замкнутый круг сужается чуть больше, чем обычно. Дышать становится тяжелее. Круг саднит и кровоточит, ржавым лезвием циркулярной пилы вворачиваясь если и не в сердце, то явно куда-то поблизости.       Кацуки дрожит, но не может отвести испуганного щенячьего взгляда от ледяного демона, что сидит в синей бездне твоих глаз. Не он один. Никто не может.       Это ничего…       Ледяной мудак король. Тебе подвластно заморозить человека навсегда или пригвоздить к месту одним лишь взглядом. Сколько их таких? Таких, как я.       - Эй, Виктор, ты меня сначала учить собирался! – приходится громко орать и зло трясти кулаками в воздухе, чтобы хоть как-то привлечь твое внимание.       Получается, но уже слишком поздно. Процесс заморозки запущен. Хотя, знаешь, по-моему, Кацудон совсем не против замерзнуть в твоих руках…       Ты отворачиваешься от своего солнца, хитро смотришь на меня и улыбаешься так, словно знаешь все на свете, но даже сейчас в твоих глазах явственно читается «ничего».       От этого «ничего» зубы сводит, а кулаки предательски чешутся отшлифовать твое улыбчивое лицо подобно катку.       Твоих чар невозможно избежать, невозможно спрятаться от них, потому что стоит только коснуться – и обморожение обеспечено. Ни душная жаркая тьма под одеялом, ни горячий зеленый чай, ни даже центральное российское отопление уже не спасут.       Потому что ты не замораживаешь тело – я почему-то уверен, телом ты очень даже теплый. Ты замораживаешь сердце, душу, да плевать что еще.       И мне немного жаль, что глубоко внутри эта романтичная хрень меня волнует.       Но это ведь ничего, правда?..       Знаешь ли ты, что холод тенью следует за тобой по пятам? Вряд ли. Но даже если знаешь, то не признаешься в этом открыто. В таком не признаются. Ты собираешь тепло вокруг себя, черпая его из вечерних посиделок с алкоголем, из длинных разговоров о любви и из тех, кто предан тебе и готов отдать часть его добровольно. Но части тебе всегда было мало. Ты жадный и забираешь все до последней капли, потому что тебе самому холодно. И пусть ты кажешься теплым, ты никогда никого не сможешь согреть.       Я отчаянно хочу верить в это той эгоистичной частью своей души, которая пока еще принадлежит лишь мне, до которой твои цепкие ледяные пальцы еще не успели добраться. Потому что я не хочу мириться с тем, что мое тепло тебе совсем не нужно.       Потому что я не хочу тебя отпускать.       Какая из сотен твоих масок настоящая? Мне бы только узнать, прежде чем…       Хочешь, расскажу веселую историю? Как-то раз в детстве, еще до встречи с тобой, я ходил с дедушкой кататься на ледяную горку в парке. Она была высокая, длинная и очень-очень скользкая. И меня всегда удивляло, когда кто-нибудь из детей решал забраться на нее не по высеченным на обратной стороне ступеням, а с самого низа. На коленях или прямо на ногах по льду и на самый верх. Каждая их попытка заканчивалась падением. Зачем-то я решил сам попробовать испытать удачу, подумал, что особенный и обязательно схвачу звезду с неба.       Тогда я поскользнулся, в кровь разбил себе нос и схватил только знатных люлей от дедушки.       Теперь, спустя столько лет, я понимаю, что тот случай был чем-то вроде предзнаменования. Идти против системы всегда сложно, больно и долго. С тобой – и вовсе бесконечно. И столь же бесполезно, как ловить рыбу в унитазе.       Желаешь ли ты причинять боль или делаешь это неосознанно? В твою святость я давно не верю, но почему-то продолжаю молча оправдывать твои грехи. Не дурак ли?       Но это ничего в сравнении с тем, кем являешься ты.       Ты как маленький ребенок в теле взрослого, Виктор.       Знаешь ведь, в чем отличие между взрослым и ребенком? Правильно, взрослый больше врет… Однако пусть тебе уже под тридцатник, пусть ты патологический лгун и склерозник в одном лице, ты по-прежнему ребенок. Только дети не видят причинно следственных связей, когда тянут на себя скатерть, и на них вдруг падает чайник с кипятком.       Ты роняешь на других глыбы льда и удивляешься. Хотя… удивляешься ли? Или это снова одна из твоих масок?       Откройся мне, Виктор, потому что прежде, чем я задохнусь в кольце своих чувств, хочу понять, кто ты такой…       - Виктора до сих пор нет? – спрашивает Кацуки, когда мы оба сидим в фойе на лавках и надеваем чехлы на лезвия коньков перед очередной тренировкой.       - Сказали, он хлестал алкоголь до самого рассвета. Недоумок.       Находиться с этой котлетой в одном помещении сущая пытка. Встаю с лавки, но, уже собираясь выходить на лед, вновь слышу ненавистное смущенное блеянье за спиной.       - Эмм, Юрио?..       - Чего тебе?- нехотя оборачиваюсь.       - Научи приземлять четверной сальхов, - он соединяет ладони в молящем жесте. – Пожалуйста…       Возможно, я его недооцениваю. Переступить через свою гордость и попросить соперника о подобном… я бы не смог даже ради тебя. Потому что гордость – единственное истинно мое, что у меня осталось.       Сам не знаю, почему после некоторых мучительных раздумий все же соглашаюсь. Слишком много противоречивых мыслей на этот счет. Поверил бы ты в теорию о том, что я добряк от природы, если бы узнал?       Понятия не имею...       И, тем не менее, я не собираюсь проигрывать даже после этого, пусть и знаю, что заранее обречен на провал. Помнишь историю про горку и разбитый нос? Все снова повторится. Только в этот раз мне разбивать уже нечего…       Потому что сейчас у меня своя маленькая игра.       Я продолжаю идти против системы просто потому, что по-прежнему больше всего на свете хочу узнать, кто ты такой, Виктор.       Я слишком поздно научился не верить твоей показухе. Когда ты обещал поставить мне программу для гран-при, я был таким же простодушным как сейчас Кацуки - не смог устоять перед желанием удержать тебя рядом обещанием. Ты согласился и в этот раз. Честно говоря, терпеть его не могу, но хочу попросить тебя об одной вещи. Сделай одолжение, не ломай хотя бы его наивный розовый мир. Твои слова показной треп, но они убивают почище огромных сосулек, так неожиданно падающих с крыш.       Даже если вы предназначены друг другу судьбой.       Я буду продолжать следить за тобой, бежать за тобой по тонкому льду, потому что не верю твоим сладким речам. И подсознательно все равно жду, что его ты тоже обманешь. Улетишь еще в какую-нибудь страну…       Но знаешь, что случится тогда? Я снова отправлюсь следом, как чертова жена декабриста. Тебе не убежать далеко, пока я преследую свою цель понять тебя. Может, ты назовешь меня глупым котенком, что гоняется за своим собственным хвостом, но мне плевать. Правда, плевать. Зови.       Потому что это ничего.       Я просто хотел увидеть, к чему приведет твоя игра на этот раз. Неспроста же ты сорвался в Японию, ничего мне не сказав. Неспроста же на все вопросы, что случилось, отвечал свое неизменное «ничего».       Думаешь, я не знал о причинах? Не понимал? Если это так, тогда ты идиот. Я бы рассмеялся тебе в лицо прямо сейчас…       Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. Но именно из-за того, что этого все равно недостаточно, я рванул за тобой по пятам в чужую страну к чужим людям. К уже чужому тебе.       Может, ты не в курсе, но тогда я все видел. В тот день, несколько месяцев назад, когда в ледовом дворце чемпионов ты учил меня делать очередной прыжок…       - Юрий, я думаю, ты слишком импульсивен! Почему бы тебе не попытаться вложить более теплые чувства в свои движения? Вкручиваешься в лед, как буровая машина, – сказал ты тогда, стоя за бортиком и со скукой наблюдая за мной. Тебе всегда хотелось, чтобы я был мягче, ведь хорошо знал ты только одну мою сторону.       - Почему бы тебе не пойти в жопу, Вить, с такими заявлениями? – огрызнулся я, на что ты лишь тяжко вздохнул и задумчиво подпер подбородок указательным пальцем. Дурацкая привычка, которая вкупе с пронзительным серьезным взглядом льдисто-голубых глаз уже давно сводила меня с ума.       В наказание за дерзость ты гонял меня по катку чуть ли не до ночи, почти не давая передышек. Как же я тогда лопался от злости. Хотелось надавать тебе по щам за такое обращение, но боль в истерзанных ногах была чуть сильнее желания съездить по ухмыляющейся физиономии.       Потом в раздевалке мы долго сидели рядом на одной лавке, перекидываясь колкостями во время расшнуровывания коньков. Ты отвечал на все легко и с неизменной улыбкой, за которой хрен бы кто прочитал твои настоящие мысли. Шипя от неприятных ощущений, я не выдержал и рявкнул, что ты полный кретин и будешь заживо гореть в адском костре.       - Как же ты жесток, как жесток… – картинно ужаснувшись, ты лишь протянул мне бутылку с водой. Тебе явно было не слишком обидно от моих слов, если и вовсе не плевать. Я отбил руку и нарычал на тебя, поскольку был все еще раздражен.       - Не смей надо мной смеяться, старый лысеющий хрыч! У меня из-за тебя ноги превратились в кровавое месиво!       - Это ничего, котенок. Все пройдет…       Не знаю, как так вышло, но пока ты возился со своими коньками и прочими вещами, усталость взяла верх, и я умудрился задремать у тебя на плече. Обычно, если мне случалось спать на ходу после интенсивных тренировок, ты брал меня на руки и отвозил к себе домой. Это не было редкостью. Просыпался я обычно утром в твоей кровати и шел пинать твою спящую на диване в гостиной тушу. В тот раз было по-другому. Ты ведь не планировал это, правда? Мой сон не продлился долго. Чуть приоткрыв глаза, я с трудом различил, что все еще нахожусь не у тебя дома, а в раздевалке. Она уже давно была пуста, но ты почему-то не спешил уходить. Сидел, чуть приобняв меня за плечо одной рукой, и задумчиво разглядывал свою ладонь на другой.       Я не сразу догадался, в чем дело. Сначала подумал, ты как-то повредил ее, пока катался или еще что. Иначе, казалось бы, в чем смысл так пялиться… Но оказывается дело было не в ней. Заспанным взглядом я различил то, от чего внутри все похолодело - твою метку родственной души, выглядывающую из-под рукава кофты.       Это была настолько злая ирония, что я даже не знаю, как еще можно было бы пошутить над моими чувствами…       На твоем запястье маленькое черное солнце, окруженное короткими волнистыми лучами. Черное солнце, ужасно напоминающие лезвие циркулярной пилы.       Моя метка всегда горит на том же самом месте, скрытая под леопардовым напульсником, и я ненавижу ее чуть больше, чем тебя. Хочешь, скажу по секрету, что она означает?       Ничего.       В тот вечер я так и не подал знака, что просыпался. А когда ты привез меня к себе и как обычно уложил в постель, я промочил слезами подушку и до крови искусал свое запястье, чтобы только не издать ни звука.       Я уже тогда был безнадежно в тебя влюблен.       Я поцеловал тебя следующим утром, крепко притянув за уши, пока ты извращался над продуктами, силясь что-нибудь из них приготовить. Потому что больше не мог терпеть эту равнодушную доброту. А отстранившись, сразу отвернулся чтобы не видеть в холодных голубых глазах отражение своего растерянного лица.       - Не смотри так, лошня!       - Юр, ты у меня не заболел часом? – поинтересовался ты с мефистофельской улыбкой на губах. Я из принципа увернулся от руки, потянувшейся к моему лбу, но ты был не далек от истины. Честно, я болел. Уже давно и немного неизлечимо.       Говорят, в мире не существует трех одинаковых меток…       Ты никогда не спрашивал напрямую, как выглядит моя. Только изредка с любопытством посматривал на леопардовый напульсник, словно пытался просканировать рисунок сквозь него.       После того раза ты время от времени зажимал меня в пустой раздевалке или в машине, и мы целовались, как сумасшедшие, пока губы не начинали болеть от укусов и поцелуев.       Говорят, вероятность встретить свою родственную душу в этом мире слишком мала, чтобы это действительно произошло…       Я чувствовал, что это не твой случай, но все равно лелеял эгоистичную мечту, чтобы этого никогда с тобой не случилось. И никогда не показывал тебе свой рисунок, словно надеялся, что ты сам поверишь в то, что твоей судьбой станет пятнадцатилетний сопляк с завышенным самомнением. Ты ведь должен был почувствовать хоть что-то, когда я сделал первый шаг, иначе в этом с самого начала просто не было никакого смысла…       Поэтому когда ты внезапно исчез, я почти сразу понял, что послужило причиной. Оставшееся тепло, что не успело замерзнуть вместе с тобой, вновь стало бесполезным.       Ты не уехал из-за того, что нашел новый источник вдохновения для фигурного катания, как гласила официальная информация. На самом деле это неправда. Ты нашел нечто другое. Новый источник тепла в лице японского фигуриста Кацуки Юри, на шее которого расцветает крохотное черное солнце, в точности такое же, как у тебя на запястье.       Я видел его на том проклятом видео.       А потом очень долго смеялся. Не потому, что Кацудон начисто скопировал твою программу и даже не потому, что он напоминает поросенка на льду. Просто из-за этой жестокой насмешки судьбы.       У нас с тобой метки почти на одном и том же месте, чего в принципе не бывает даже с подобными, а с ним - почти одинаковые имена. Разве не забавно?       Но трех одинаковых меток родственных душ быть не может. Зато бывают такие, которые считаются дефектными и как раз ничего не обозначают. По статистике всего у двух-трех человек на сколько-то там миллионов. Гадское исключение из правила.       Их называют нулевыми или чаще всего мертвыми, потому что у людей с такими метками вроде как вообще не существует никаких пар. По крайней мере, об этом напрямую свидетельствует все та же статистика одиноких смертей среди таких, как я.       У таких, как я, метки всегда выглядят одинаково – тонкое черное кольцо с пустым содержанием. Весьма символично, черт побери. И это значит, что мне не светит ничего.       Так на что же оно похоже, Виктор, это ничего?       Мой чертов замкнутый круг. Вечное коловращение на одном месте. Точка, прерывающая все с самого начала.       Ржавое лезвие циркулярной пилы, вворачивающееся если и не в сердце, то явно куда-то поблизости.       Ты можешь считать это проклятием, потому что я чувствую себя проклятым.       Перед своей частью выступления Кацудон явно в панике крепко обнимает тебя за шею и несет какой-то бред про то, что станет котлетой, и про обещания. Судя по твоему холодному взгляду, на секунду мне даже кажется, что сейчас ты пошлешь его к чертовой матушке, но лаконичное «Разумеется. Я люблю котлеты» просто вышибает воздух из моих легких. Замкнутый круг сжимается еще сильнее, вгрызаясь в кожу запястья и заставляя его неметь от холода.       Это все равно, что получить ножом в спину. Хотя в моем случае скорее ржавой циркулярной пилой.       Издевательство. Он либо такой же идиот, как ты, Виктор, и просто нарывается на неприятности, либо открыто демонстрирует свое превосходство надо мной, прикидываясь наивным мальчиком… И я честно не знаю, что из этого хуже. Такое ощущение, что вокруг одни лицемеры. Ты, этот…этот твой драгоценный он…       И даже я. Я тоже ношу маску, пусть она уже почти растрескалась. Мне ведь простительно, правда? Просто скажи, что действительно не видишь дальше своего собственного носа, не видишь этих трещин, иначе я просто не знаю, что тогда сделаю.       Ты не сводишь с него глаз, словно это самое дорогое сокровище в твоей жизни, а я все еще отказываюсь верить, что это всерьез. Ты никогда не бросал на меня подобных взглядов. По сути я вообще не представляю, о чем ты думаешь на самом деле, когда иногда смотришь на меня. Смеешься над глупостью пятнадцатилетнего злого мальчишки, решившего присвоить чужое? Или радуешься, что не я оказался твоим солнцем? Наверняка, ты бы не был счастлив, если бы даже наши метки были идентичны. И тут даже не в разнице возраста дело, а в том, что я - это я. От осознания этого как-то... больно. А еще пусто, очень холодно и почти не дышится.       Немного отгибаю рукав костюма и чертыхаюсь - остается совсем немного времени, чтобы, наконец, понять тебя, потому что замкнутый круг кольцо становится все уже с каждой минутой.       Хочу видеть тебя насквозь, видеть твои слабые стороны, твои чувства, твои истинные желания. Это никак не дает мне покоя. Я словно помешался, хотя, возможно, так оно и есть по правде.       Потому что я просто не могу смириться с тем, что мое тепло больше никому не нужно. Потому что я действительно не хочу тебя отпускать, даже если вы предназначены друг другу судьбой.       И все-таки мне приходится уйти. Не только потому, что из-за очевидного проигрыша глаза начинает щипать, а губы предательски подрагивают, но и потому, что просто больше не могу дышать с вами одним воздухом здесь находиться. Когда ты рядом и от тебя веет абсолютным безразличием, я просто задыхаюсь. Кольцо на моем запястье горит огнем, а рука по-прежнему кажется омертвелой. От холода я совсем ее не чувствую.       Но это не так уж и страшно.       Гораздо хуже то, что я так и не успел сделать то, зачем приехал. Не успел изучить тебя, чтобы потом с уверенностью ставить в тупик своими догадками.       И, тем не менее, это еще не конец, веришь?       Сейчас я снова уйду в область декораций зализывать раны, чтобы в следующий раз вернуться и продолжить с того места, где остановился. Ты не сбежишь, пока я преследую свою маленькую цель. Пока я уверен, что на самом деле ты лжешь ему так же, как всем остальным. Пока ты нужен мне, как воздух, который сам же у меня отбираешь.       Однажды замкнутый круг на моем запястье сожмется до такой степени, что превратится в тесную клетку, из которой больше никогда не будет выхода. Сожмется, стягивая мои ребра до приступа немого крика, и я больше никогда не смогу сделать вдох. А пока… пока я отпускаю тебя, Виктор.       Ничего, если моя любовь так никогда и не достигнет тебя… Возможно, так будет даже лучше для всех.       Хотя кому я вру?       Все-таки мне немного чертовски жаль, что самый везучий придурок во вселенной совсем не я…       Но это ведь ничего, правда?       Ничего подобного.