Fleur de lis

Маринетт еще с детства решает, что ей не нужна ее Пара. Быть от кого-то зависимой настолько больно и тяжело, что она не хочет проходить через это. Ее родители, хоть и предназначены друг другу, не создают иллюзию любви — измены частое дело в их семье. Хранить верность — невозможно, еще хуже — предавать часть себя. Ментальная связь бьет в оба конца, но выбора нет — Сабина и Том ненавидят друг друга до глубины души, существуют на общей территории лишь потому, что хотят сохранить видимость благополучия. Иллюзия семьи. Маринетт наблюдает за тем, как мама скрывает темные круги под глазами с помощью тонального крема и пудры, как папа глушит внутреннюю боль коньяком. И девочка тихо плачет в гулкой тишине своей комнаты, утыкаясь лицом в подушку, сминая в кулачках тонкую ткань простыни. Кому она может рассказать о том, как тайком подглядывает за покидающим дом отцом или мамой, садящейся в очередное роскошное авто? Никому. Взрослые даже не подозревают, что каждая их измена оставляет на сердце дочери незаживающий кровоточащий шрам. Дюпэн-Чэн взрослеет слишком рано. Учится носить маски, скрывая под ними свои чувства. Учится молчать и не доверять людям. Ведь как можно открыть кому-то душу, когда самые близкие спокойно предают друг друга? Природа жестко пошутила над ее родителями, сведя вместе таких непохожих людей. Сабин — блистательная светская львица, и Том — бизнесмен среднего класса, владеющий сетью кондитерских, не имеющий высшего образования и какого-либо веса в обществе. Веточка мяты, распустившаяся на запястье в день восемнадцатилетия холодной красавицы, и лимон, разукрасивший руку простого работяги, перевернул мир каждого. Жгучая ненависть и неприятие подаренного судьбой человека ломают жизнь не только им, но и их ребенку. Коллеж позволяет девушке расслабиться, отвлечься от мыслей о собственной семье и изменить их течение в другую сторону. Карандаш привычно лежит в руке, острый грифель скользит по бумаге, оставляя за собой едва заметный след, с каждым штрихом приобретающий более ясные очертания красивого платья. Их группа вовсю готовится к показу новой коллекции, назначенной на осень. Коллеж «Франсуа Дюпона» принимает в ней участие только благодаря поддержке месье Агреста — одного из меценатов Парижа. Его сын — Адриан — учится вместе с Маринетт. Красивый золотоволосый мальчик из обеспеченной семьи с циничной улыбкой и едкими шутками. Они ненавидят друг друга всеми фибрами души. — Тебе пора перестать есть круассаны на завтрак, обед и ужин, дочь пекаря, — поддевает он ее, смерив уничижительным взглядом, в котором читается откровенное презрение. — Ты скоро в двери не пройдешь. Придется специально для тебя расширять арки. — Смотри, как бы я тебе кое-что не расширила, — огрызается Маринетт, сжимая кулаки и откладывая карандаш в сторону. — К стоматологу нынче большая очередь. Она никогда никому не признается, но в глубине души их перепалки доставляют ей удовольствие. Она чувствует себя на своем месте — живой, а не бессловесной игрушкой родителей.

***

Маринетт родилась в мире, где за людей решает природа, не давая им права выбора. Конечно, так проще: генофонд улучшается, сводя друг с другом наиболее подходящих особей. Только вот, как и у каждого лекарства, у природы тоже есть побочные эффекты в виде ментальной связи. В день совершеннолетия на любом месте тела проявляется татуировка, которую нельзя ни выжечь, ни закрасить, ни стереть — все действия отражаются на паре, могут привести к смерти или коме. Каждый год те, кто обретает свою татуировку, проходят проверку на поиск Пары в Центре Планирования, цель которого — образовать новую ячейку общества. Дюпэн-Чэн мечтает войти в два процента населения, которые чудом избежали участи быть предназначенными нелюбимому чужому человеку. Они могут строить отношения с кем хочется, не причинять никому лишней боли, не зависеть. Они свободны. И девушка в тайне от всех ищет лекарство от истинности. Предназначение, которое ее не интересует. Сабин мало общается с дочерью, предпочитая проводить время в компании других мужчин. Маринетт давно привыкает к брезгливо поджатым губам матери и ее холодному отстраненному взгляду, в котором теплится едва сдерживаемая злость. И девушка хочет ответить тем же человеку, который когда-то дал ей жизнь, но не может, ругая себя за трусость и желание материнской любви. В глубине души она все еще остается той маленькой грустной девочкой, грезящей о счастливой семье. Время закалило ее характер, сделав холодной и отстраненной. Маринетт почти ни с кем не общается: лишь Алия, ее одногруппница, каким-то чудом завоевывает в ее сердце место для себя. Ведь так трудно сопротивляться задорному смеху и веселой улыбке красивой смуглокожей девушки в очках. Сезер смотрит на мир иначе, чем Маринетт, не переставая ее удивлять своей тягой к приключениям. Тема отношений у них под запретом с того самого раза, когда Алия, воодушевленная примером своих родителей, вслух рассуждает о том, что мечтает побыстрее стать совершеннолетней и обрести своего человека, который обязательно ее полюбит. Маринетт лишь криво усмехается и советует подруге снять розовые очки и принять суровую правду: такого может не быть. Тогда, да и сейчас, Сезер не знает, что у Маринетт — иллюзия семьи. Но они ругаются первый и единственный раз. — Ты чего грустишь? — Алия появляется незаметно, присаживаясь на соседний стул. — Случилось что-то? — Нет, — Маринетт качает головой, от усердия закусив кончик языка. — Как думаешь, мою работу одобрят? — спустя пару минут спрашивает она, откладывая карандаш в сторону и придвигая к подруге законченный эскиз. — Как курица лапой, — слышится ненавистный смешок. Агрест, проходящий мимо, краем глаза заглядывает в альбом. — Даже не мечтай. — Много ты знаешь, — фыркает Дюпэн-Чэн, перелистывая страницу. — Похоже, по наследству тебе не досталось и толики таланта, чего уж говорить о прямых руках. — Я, в отличие от тебя, — Адриан окидывает девушку оценивающим взглядом, — знаю толк в моде. А вот тебе не мешало бы обратиться к стилисту. Хотя ничего другого я и не ожидал от птицы невысокого полета. — Я тебе сейчас… — Я вам не мешаю? — строгий голос преподавателя прерывает перепалку, и Агрест, усмехнувшись, занимает свое место. — Простите, — Маринетт стыдливо опускает глаза. В этот момент она ненавидит самодовольного ублюдка еще больше.

***

Натаниэль на пару лет старше, чем Маринетт. Рыжеволосый, с милой улыбкой и забавными ямочками на щеках, он напоминает ей солнышко — теплое и ласковое. Куртцберг, по воле случая — один из тех, кто не имеет татуировки. И он влюблен в Маринетт. Она отвечает ему взаимностью. Долгих два года они встречаются тайком от всех, проводя время в лавке его родителей. Кажется, что запах масел и красок навсегда впитался в его кожу. Она любит прижиматься к нему, осторожно обнимая за пояс и утыкаясь носом в шею, наблюдать за его работой и вдыхать ароматы акрила или льняного холста. И тогда он поворачивается к ней лицом и трепетно целует в губы, рождая в душе нежность и тепло. Они знакомятся совершенно случайно — Маринетт едва исполняется шестнадцать. Она забегает в лавку, растрепанная и запыхавшаяся, в поисках нестандартного подрамника. Ей хочется сделать родителям сюрприз — нарисовать семью такой, о какой она мечтает, показать, чего ей не хватает. Натаниэль тогда подменяет отца и помогает девушке подобрать все необходимое. Он шутит, рассказывает забавные истории и упивается красотой Маринетт. Темные волосы выбиваются из-под ее шапки, в бирюзовых глазах светится лукавство, а фарфоровая кожа щек расцветает алой краской смущения. Он же и успокаивает ее спустя две недели, когда подарок не оценен и родители думают, что она занимается всякими глупостями вместо того, чтобы найти достойное применение таланту. Ребята со страхом и затаенной надеждой ждут восемнадцатилетия Маринетт. Проявится ли татуировка? Ведь тогда у них не будет будущего — притяжение пары сильнее любых чувств, пусть и настолько глубоких и ярких. А если нет… — Маленькая моя, — шепчет Натаниэль, прижимая к груди плачущую Дюпэн-Чэн. — Все будет хорошо… Маринет ненавидит лилии. Их тяжелый удушающий запах сводит ее с ума. Только вот судьба решает над ней подшутить — в день совершеннолетия на ключице девушки распускает свои лепестки ненавистный цветок.

***

— Я никуда не пойду! — кричит Маринетт и вылетает на ступеньки, громко хлопая дверью. В руках — наскоро собранный рюкзак со всем необходимым. Она оглядывается по сторонам и резко срывается с места, удаляясь от фамильного особняка матери. Только вперед. В тихую мансарду, освещенную мягким светом старинных светильников и любимой улыбкой Натаниэля. В мир, где правит настоящая любовь, а не животная потребность. Куртцберг встречает ее на пороге, крепко сжимает в объятиях и утыкается носом в ее растрепанные волосы. Маринетт прячет лицо у него на груди, тихо всхлипывает и сбивчиво пытается объяснить, что здесь делает, но парень отстраняется и качает головой. Поднимает валяющийся у ног рюкзак, протягивает его девушке и отступает назад, хлопая дверью. Для них все кончено. Маринетт молча утирает слезы и бредет в сторону дома Алии. Подруга не откажется приютить Дюпэн-Чэн на несколько дней, пока боль в ее сердце не станет терпимой. Пока она снова не сможет дышать. Они пьют терпкое вино, сидя на кухне, и Маринетт прорывает. Слова льются бурным потоком. Она рассказывает Сезер всю правду о своей жизни без утайки, наблюдая за тем, как меняется выражение лица подруги. Шатенка медленно встает со стула, открывает окно и достает из пачки сигарету. Сизый дым плывет по кухне, Алия молчит, а Маринетт мысленно считает. Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один. — Черт возьми! — взрывается Алия. — Это просто… — девушка мотает головой, нервно смеется и тушит окурок. — Ты остаешься жить у меня, — произносит она, громко отпивая из бокала. Маринетт с благодарностью улыбается подруге. Единственному человеку, которому она может доверять.

***

— Что это, последний писк моды? — щурится Адриан, кидая многозначительный взгляд на серый вязаный шарф, обвивающий шею и плечи Маринетт. Девушка нервно вздрагивает, но молчит, задумчиво смотря сквозь парня. Ее мысли не здесь, а там — в обшитой деревянными панелями мансарде, когда-то увешанной ее портретами, пейзажами, видами города. В том дне, когда солнце золотит верхушки деревьев, лаская дощатый пол с расстеленным на нем теплым пледом. Дне, в котором голубые глаза художника смотрят только на нее, а его длинные пальцы скользят по ее телу. — Хватит мечтать о пончиках, иначе придется обновлять свой и без того отстойный гардероб, — смеется Адриан, и Маринетт приходит в себя, мазнув по нему злым взглядом. — Мозги себе обнови, — шипит девушка и, схватив сумку, вылетает из кабинета. — Ненормальная, — доносится ей вслед, а Маринетт криво улыбается. Как же он прав.

***

— Ты уверена? — уже в третий раз переспрашивает мужчина, облаченный в белый халат и латексные перчатки. — Будет чертовски больно. И не только тебе. Ты же понимаешь, что это запрещено? — Я готова доплатить, — сквозь зубы выдавливает Маринетт, прикрывая глаза от яркого, бьющего прямо в лицо света. — Просто давайте быстрее с этим покончим. — Дура, — едва слышно шепчет он, гремит металлической посудой и стеклянными баночками. Дюпэн-Чэн усмехается и закрывает глаза, мыслями возвращаясь в лето. То лето, в котором она была счастлива. Она почти чувствует аромат луговых цветов и слышит тихий шелест высокой травы, ощущает прохладу ручья и видит, как волосы любимого превращаются в расплавленную медь под лучами палящего солнца. Натаниэль нежно касается костяшками пальцев ее щеки, ведет вдоль шеи, прикусывает нижнюю губу, целуя нежно, словно пробуя на вкус. Его рука спускается ниже и… Маринетт знает, что будет больно. Но когда ее ключицы касается ватный тампон, смоченный в кислоте, она захлебывается в криках, стискивая в зубах матерчатый бинт. Дергает пристегнутыми к кушетке руками, ногами, туловищем и шипит, глотая вязкую слюну, смешанную с солеными слезами. Жжет. Адская боль опаляет, как дыхание дракона, плавит кожу, оставляя после себя открытую кровоточащую рану. В висках нещадно стучит, перед глазами — красная пелена, сотканная из боли и страха. Очередной крик тонет в бетонных стенах подвала под белой люминисцентной лампой. Мучитель надевает наушники, чтобы не слышать криков сумасшедшей девчонки, на полную громкость включает тяжелый рок и вновь смачивает тампон в кислоте. Очередное соприкосновение кислоты с кожей — и кровь из прокушенной губы стекает по подбородку Маринетт. А где-то на другом конце города, Адриан, свернувшись калачиком на полу в ванной, едва не теряет сознание от боли.

***

— Что ты сделала? — Алия не сдерживается, кричит, размахивая руками. — Ты в своем уме?! Ты хоть понимаешь, что творишь? Твоя Пара… — Мне плевать, — безжизненным голосом отвечает Маринетт, разглядывая в зеркале разъеденную красную кожу, на которой снова проявляется татуировка. — Тебе-то понятно. А в чем виноват тот человек? Не он тебя выбирал. Ты должна… — Я никому ничего не должна, — шипит Дюпэн-Чэн. — Я не просила об этом выборе! Я, черт возьми, хотела быть просто счастлива с любимым, но меня лишили и этого… — Идиотка, — выплевывает Сезер и покидает туалет, громко хлопнув дверью. Маринетт молча смотрит на свое отражение. Под глазами — черные потеки туши, волосы торчат в разные стороны, алые губы кривятся в подобии улыбки. Она больше не похожа на себя прежнюю. Натаниэль во второй раз прогнал ее, даже после того, как она чуть ли не до кости расплавила кожу в попытке избавиться от метки. Метки, которая испортила всю ее жизнь. Снова открывается дверь, и тут же слышится поворот ключа в замке. Маринетт оглядывается и вздрагивает, наталкиваясь на полный ненависти взгляд. Адриан Агрест сжимает кулаки и громко дышит. Если бы глазами можно было убивать, труп Дюпэн-Чэн давно бы вынесли за стены колледжа. Взъерошенный, в помятой рубашке, на которой не хватает половины пуговиц, рваных джинсах и злобным оскалом на лице парень выглядит устрашающе. И очень сексуально. Маринетт неосознанно облизывает губы и отступает назад, упираясь спиной в холодный кафель. Мгновение — и он нависает сверху, обдавая девушку запахом табака и коньяка. — Ты… — выдавливает он сквозь зубы и впечатывает кулак в стену. — Отвали, — брюнетка понимает, что играет с огнем, но не может остановиться. — Сука! — взрывается Адриан, и хлесткая пощечина обжигает щеку девушки, а голова ударяется о плитку. Маринетт недоверчиво смотрит на парня, слизывает кровь с треснутой губы и смеется ему прямо в лицо — громко, широко открывая рот и дрожа всем телом. Агрест вцепляется в ее волосы свободной рукой и жадно целует, по-хозяйски проникая языком в рот, вылизывая, терзая губы. Она трется об него всем телом, как сумасшедшая, взахлеб отвечает на поцелуи и срывает с широких плеч рубашку. Пуговицы осыпаются на пол с громким стуком, но его заглушает тяжелое дыхание этих двоих. Она хочет забыться. Хочет, чтобы он прогнал воспоминания из ее головы, которые каждый день терзают сердце, разрывая его на куски. Адриан утробно рычит и подхватывает девушку под задницу, задирая ее юбку до пояса, срывая собственный ремень и освобождая налившуюся плоть. Он не снимает с нее трусики — ткань трещит в его руках и через пару секунд на полу чернеет тонкое кружево. Он входит резко, без подготовки и предупреждения, сильно кусает Маринетт за губу и двигается рывками, болезненно ударяя ее спиной о стену. Рукой дергает полы блузки, обнажая полушария грудей, прикрытые кружевом, и захватывает горячим ртом торчащий сосок. Девушка выгибается, сжимает руками его плечи, впиваясь ногтями в кожу, раздирая ее до кровоточащих ран. Скользит рукой вдоль его ключицы и ощущает под пальцами шероховатую поверхность. Шрам в форме короны. Осознание накатывает неожиданно и резко — зрачки Маринетт расширяются, и она мотает головой, не желая признавать очевидное. Королевская лилия. Эмблема принадлежности. — Ты только моя, сучка, — ядовито выдыхает Агрест в миллиметре от ее губ, и по телу Дюпэн-Чэн пробегает толпа мурашек. — Я тебя ненавижу! — шипит Маринетт и издает громкий стон. — Это взаимно, — ухмыляется Адриан, толкается в последний раз и замирает, наслаждаясь вспышками неконтролируемого удовольствия в бирюзовых глазах.