Лютики

От Ойкавы пахнет полевыми цветами, и Иваизуми понимает, что понемногу задыхается, когда прижимается носом к её ключицам, усыпанными родинками, как луг — лютиками. Воздух сладкий, пряный, дурманящий. Хаджиме не может сосредоточиться на деталях, когда лямка нежно-оранжевого бюстгальтера Тоору сползает по её едва тронутому солнцем плечу. — Ива-чан, ты так сильно печёшься о моём лифчике, — Ойкава лукаво улыбается своей персиковой мягкой улыбкой, — будто только и думаешь, как снять его. — Может быть, — Иваизуми пытается взять себя в руки, но берёт лишь изящное запястье Ойкавы. Её кожа всегда ассоциировалась у Хаджиме с кисло-сладкой яблочной пастилой, тающей на губах, как липкий зефир. Грудь Тоору ложится в её раскрытую ладонь так, будто сами ангелы создавали Ойкаву для рук Иваизуми. Лицо у Тоору — нежный пион на закате. Хаджиме ловит себя на том, что любуется её ликом, когда сама непроизвольно улыбается, грубоватыми пальцами вычерчивая на коже своей музы причудливые слова сердечной любви. Ойкава круглый год носит короткие платья, и Иваизуми соврёт себе, если скажет, что ей не нравится смотреть на коленные чашечки шатенки. И Иваизуми соврёт себе, если скажет, что ей не нравится, когда Ойкава протискивается между ног Хаджиме этой самой коленной чашечкой и не щурит хитро глаза. Цепкие пальцы Тоору с аккуратно подстриженными ноготками перебирают короткие смоляные волосы на затылке. Ойкава выбрасывает, как обычный пас, воздух из лёгких и не может забрать кислород обратно — Иваизуми понимает, что её муза, как и сама Хаджиме, не может надышаться лютиковым ароматом. Волейболистка с трудом поднимает лицо к пунцовой Тоору, но с непривычной лёгкостью прилипает губами к её цветочным устам. И сходит-сходит-сходит с ума. И просыпается. — Опоздаешь! — кричит мама через стенку. Иваизуми понимает, что у неё слиплись ресницы густой смолой. Она встаёт с кровати, едва не падая на копчик. «Вот же чёрт», — думает Хаджиме, облизывая губы. Они на вкус напоминают дёготь.