спутанное

Мориске дергает ее резким окриком “Хайба” — когда злится (очень часто), ласково называет “львенком”, когда в хорошем настроении — когда в глазах тают теплые огоньки и в ее ладошках теплее, чем в зимних перчатках, когда хочется ее целовать-целовать и никогда не отпускать, забираться под одно одеяло, сидеть долго и обниматься до тех пор, пока от жары не станет трудно дышать, — и никак не зовет, молчит, когда нечего сказать или, наоборот, слишком много всего хочется произнести вслух. “Львенок” и правда подходит; Мори, конечно, не признается, но за это ее и обожает — это наивная, детская маленькая глупость, но она сильная, куда сильнее самой Мори — она, скорее всего, даже не думает ни о чем таком — все дела у нее на одних порывах, чувствах, эмоциях, которых здесь тоже нет; у нее, наверное, не заходится никогда сердце так, что изнутри головы стучит барабаном кровь и глаза хочется закрыть, закрыть и не открывать, пока все не наладится, пока все не станет как надо — Мори, правда, совсем не знает, как надо, но это ведь что-то хорошее должно быть, да? Львенок очень-очень хорошая, Мори к такому не привыкла и немного все-таки страшно, хорошее всегда какое-то самое разное, и она боится его не поймать, упустить и забыть в раздевалке спортивного зала, в корзине ярких волейбольных мячей. Львенок улыбается широко, надоедливо и совершенно свободно, ей это легко удается, Мори немного злится и совсем чуть-чуть завидует: так ей редко приходится улыбаться, не умеет совершенно, наверное, только почему-то даже от глупой мордашки Львенка тянет солнцем, впитывающимся глубоко в кожу, и против воли сводит скулы — тепло до самой зимы. Львенок и правда еще совсем ребенок, не понимает ни-че-го, а Мори совершенно не хочется объяснять, да и не объяснишь такое словами, застрянут где-то глухими обрывками и заберут что-то невидимое оттуда, из глубины, сделают все повседневно-серым и внезапно до обиды несерьезным. Мори глотает короткие пять букв и прячет холодные руки в карманы спортивной толстовки с плеча Львенка — и карманы ныряют вниз, почти к самым коленкам. Она вдыхает-выдыхает и снова с головой погружается в игру, принимает один за другим мячи и Куроо, довольная, даже хвалит ее — Мори кивает коротко, — не отвлекаться-не думать-не чувствовать. К мокрому лбу неудобно липнет челка; Мориске стягивает форму и переодевается быстро, хочется поскорее уйти. Львенок не дает, гладит зачем-то по коротким волосам, — совершенно глупо; Мори раздраженно фыркает, пряча улыбку и мурашки. Львенок, по правде, все понимает, но вовремя успевает закрыть рот. Говорить не хочется, потому что Мори не видит, какая она, а Львенок бы так и глядела целыми днями, была бы возможность: пальцы изредка нервно подрагивают, волосы светлыми прядями мягко царапают щеки, она моргает редко, и смотрит совсем даже не устрашающе (какой она хочет казаться), а когда злится, похожа на маленького воробья, который у них дома под крышей живет, нахохлившийся и громкий. Она — немного потерявшаяся; Львенку кажется, что выход за первым же поворотом. Мори смотрит осторожно снизу вверх — Львенок улыбается в два раза счастливее. Чего-то Мори не понимает, в ней и в самой себе, чего-то не ждет и чему-то не верит, только вдруг знает, что это похоже на то самое, хорошее, совсем малиновое, жаркое и распирающее, на кончиках пальцев жжется и под легкими ворочается пушистым котом. Львенок понимает самое важное.