Судиловский

Я сидел на совещании и старался сохранять сосредоточенность, борясь с зевками и сонливостью, но после часа нудятины от Нины понял — проигрываю. Бессовестно проигрываю. Нина старательно переключала на экране графики, что-то объясняла падение спроса, о не окупившейся рекламной кампании, о сокращениях, и тому подобное. И да, не я один пытался сохранить умный, заинтересованный вид. Каждый второй. Но заметили, по закону жанра, именно меня. — Судиловский, это же был камень в ваш огород. Это вы задерживаете проект для китайцев. Конечно, те крайне тактичны, но я знаю этих узкоглазых! Не тебе в обиду, Гуленька, — Нина, мой непосредственный начальник, с виноватой улыбкой глянула в сторону хладнокровно дрыхнущей узбечки Гульнары. Вздохнув, начальница продолжила, — они вполне вправе обратиться к другой компании и не предупредить нас об этом, ибо мы не укладываемся в сроки. Судиловский, если проект будет упущен — гореть вашей заднице в аду. Сон как рукой сняло. С Ниной Аркадьевной Бородиной лучше не шутить, особенно если та переходит к угрозам. — Вам понятно, Судиловский? — Более чем… Глаза горели и слезились, но я упорно таращился в экран, продолжая работать. Гульнара рядом, за перегородкой, тихо посапывала. Уж не знаю как, но она всегда выполняла работу в срок, после чего преспокойно дрыхла на работе, нисколько не обращая внимание ни на работающих коллег, ни на недовольное начальство. И я до зубовного скрежета ей завидовал, ибо в сон тянуло нереально. Все из-за моей никудышной силы воли. Не могу себя заставить лечь вовремя, а потому половину рабочего дня я страдаю и ною о том, как хочу спать. Каждый раз я себе обещаю, что домой вернусь — и сразу лягу спать. А потом прихожу… И не ложусь. Сначала я ем, а пока ем, смотрю фильм, потом играю, дрочу, смотрю фильм и еще раз дрочу. На работе я поэтому частиком рассеян и не собран. Я сознаю, что я — слабовольный раздолбай, и иногда начинаю с очередного понедельника «новую жизнь». Но меня хватает на два-три дня, не больше. Потом интересный фильм, либо игрушка, либо еще что меня снова заманивает в сети хронического недосыпа. — Судиловский, твою мать, не спать! — Нина Аркадьевна зависла надо мной разъярённой кобылицей. Ее темно-зеленые глаза сверлили меня упрёком и праведным гневом, заставляя вжаться в стул и не поднимать головы. — Будешь сидеть здесь, пока не управишься с проектом. Можешь до утра самого сидеть, но чтобы все сделал. Я поджал губы и тихо кивнул. С ней было проще согласиться. Тоскливо глянув на почти разложенный пасьянс, я его с большой неохотой вырубил и принялся вновь за проект. Глаза ныли, мозг болел, а гордыня вякала где-то в глубине головы о том, как отмстить этой наглой бабе. Воображение рисовало в основном весьма сексуальные картинки о том, как я ее «наказываю» на ее же столе. И пусть я прекрасно умом понимал, что она права, а я — распиздяй, но уязвленное самолюбие требовало компенсации хотя бы в моей фантазии. Нине лет 30, не больше. У нее большая грудь, довольна тонкая талия, на мой взгляд, ну и красивые округлые бедра. Она женственна, без угловатостей каких-то — и мне это нравится, пусть порой я замечаю, как она лишний раз отказывается от сладкого и кофе, а вместо всего этого хлещет воду. Ну да, она не дрыщ, но лично меня никогда худышки не привлекали. Мне нравится мягкие щёчки, а не скользкие скулы, упругая круглая попа, а не мужской плоский зад у девушки. И я терпеть не могу, когда нет талии. А у худых девушек ее, как правило, нет. Бедра, талия и плечи теряют всю свою привлекательность, когда нет их яркой выраженности. У Нины все было в порядке с фигурой. Ее волосы всегда были опрятно уложены и локоны красиво обрамляли лицо, создавая ей скорее образ наивного стажёра, чем начальника. Но ее голос, походка осанка и взгляд — все это было исполнено властности и жесткости. Иногда — робкой неуверенности, ибо на ее плечи взвалили весь наш отдел проектирования, и ей не раз вставляли палки в колеса как мои коллеги, так и ее собственные из других отделов. Мне бывало ее жаль, но редко. Нина не из тех людей, которые нуждаются в жалости. — Судиловский… Нина вновь зависла надо мной с не предвещающим ничего хорошего лицом. Я вчера сдал ей проект пусть и задержался после конца рабочего дня на полтора часа. Я, конечно, предполагал, что мог в чем-то накосячить… Но судя по ее лицу и я, и мой проект, и мои косяки — все это сплошной провал. — Ко мне в кабинет. Живо. Она развернулась и упрямой, громко ступающей походкой направилась к себе. Я вздохнул, поднялся, оправил на себе рубашку и галстук. И с безнадежным смирением попрощался с работой. Я видел заспанное, недоумевающее лицо Гули и ощущал настоящее раздражение оттого, что такой дебил в нашем отделе только я. Возможно, кому-то знакомо такое чувство, когда во всем коллективе всегда есть человек, который накосячит больше остальных, и его либо высмеют, либо накажут, либо выговор влепят. А этот человек при этом остается веселым, себе на уме, весь в идеях например. Я не такой. Я попадаю под раздачу, но при этом никакого присутствия духа не сохраняю. Более того, внутри я ощущаю ненависть, направленную на всех вокруг, и на себя в том числе. Порой это чувство так велико, что мне трудно сдержать себя от ругани, от крика, от драки. Но я всегда справляюсь. Браво мне. — Ох, Судиловский… Нина смотрела на меня жестко, зло, без намека на пощаду. — Саш, тебе трудно было перепроверить то, что ты мне вчера оставил на столе? Ты же… И началось. Честно, первые полчаса я внимательно слушал с сокрушенным видом. А затем тупо выпал из реальности. Я уже понял в чем моя ошибка, примерно представлял как исправить. И слушать, как Нина пытается воззвать к моей совести мне было скучно. Ровно до пощечины. — Только пикни. Это была не просто пощечина. Настоящая оплеуха, и я не успел даже вскрикнуть. Упал на пятую точку от силы удары и тут же схватился за щеку, удивленно выпучив глаза на свою начальницу. — Вставай. Быстро. Я медленно, все так же продолжая таращиться на Нину, поднялся на ноги и она тут же сжала своей пятерней мне яйца так, что меня всего согнуло от нестерпимой обезоруживающей боли. — Как же ты меня достал. Безынициативный, амебный распиздяй. Тебе вообще по ошибке яйца достались, мямля ты смазливая, — слезы вырвались из глаз вместе со стоном боли. Было ужасно, адски больно, обидно, а еще я страшно. Я всегда ее побаивался, но сейчас мне казалось, что в любую секунду Нина меня просто размажет по полу. — Снимай штаны. И только посмей подать мне голос. Кастрирую прямо на этом ковре. В ужасе я смотрел, как начальница запирает дверь и отключает телефон. Она забрала мой телефон, вынула аккумулятор и закинула куда-то на стеллаж с документами. — Раздевайся, уебок. Или хочешь, чтобы я одежду на лоскуты порезала? — с ножницами в руках она вызвала во мне столько ужаса, что я тут же стал снимать с себя одежду, стараясь даже не смотреть в сторону Нины. Видимо, страх настолько отупляюще на меня подействовал, что я даже не задумался, зачем ей моя нагота. Если совсем честно — я мог лишь думать, что она меня сейчас пришьет. Никаких мыслей о сексе или чем-то подобном и близко не было. Какое там! Я бесконечно далек от звания Мистера Вселенная. Худой, но не дрыщ. Рельефности нет, как нет и широких плеч, кубиков, какой-то красивой растительности вроде «блядской дорожки». Так пару волосков на груди, негустая поросль на ногах и руках. На спине или заднице тоже как-то скудно. Да и не в кого. Мой папаша тоже никогда богатой растительностью не отличался. Лицо простое, непримечательное, без бороды, которую сейчас только подростки и не носят. А я не ношу из-за того, что растет клоками и рыжая, в то время как сам я русый. Глаза карие, нос обычный, уши слегка оттопырены, но я волосами все маскирую. — Трусы тоже снимай. Кастрирует. — Нет… Нина приблизилась ко мне и за ухо потащила к столу, не глядя на мое слабое сопротивление. Кинув меня жопой кверху на очищенную от бумаг, ручек и всего остального канцелярского барахла поверхность стола, Нина сама стянула с меня трусы, придерживая другой рукой за шею. Белье упало к ногам и так там и осталось. — Твою мать… Даже отбиться от женщины не в состоянии. Ну вот уроком тебе и будет, — я почувствовал, как Нина на меня навалилась. Червячок сомнения во мне шевельнулся по поводу адекватности всего происходящего. Я, абсолютно голый, лежу на столе под женщиной, которая активно трется своей грудью и бедрами о мое тело, заставляя думать совсем не о смерти. Прикосновение к заднице заставило меня дернуться, но Нина была наготове и с обидной легкостью заломила мне правую руку, снова впечатав в стол. — Не смей рыпаться, — впервые ее голос был подобен рыку… Пальцы гладили и надавливали прямо на анус. Надавливали не сильно, Нина явно не стремилась проникнуть внутрь, но зато обильно чем-то смазывала. Недолго. — Возьми это в рот, — я глянул было, что она мне предлагает «взять», и тут же замотал головой. Но девушка просто стукнула с грохотом мою голову о стол, после чего я покорно открыл рот, чтобы она затолкала мне какую-то странную конструкцию из ее колготок, которая плотно залепила мне рот. Завязав их сзади, Нина стала тереться между ягодиц теплым… Мать моя женщина, да не может этого быть… Я честно недоумевал, что она пытается сделать. Это было похоже на изнасилование, но она же женщина. И я не видел, чтобы она страпон на себя крепила, поэтому я абсолютно не понимал, что она собирается делать. Конечно, пробежала мрачная, безумная мысль о фистинге, но раз она пальцами в задницу не полезла — я успокоился. Но елозящий орган между ягодиц и по ощущениям, и по температуре своей, да и по размеру наталкивал меня лишь на одну мысль. — Нет! — и пусть вырвался лишь вопль через кляп, Нина тут же ударила меня головой об стол снова, заставив заткнуться. От боли, страха ужаса я затих, чувствуя как она с тяжелым дыханием трется головкой о мой анус. — Расслабься. Я тебя все равно выебу, и от тебя зависит с кровью или без. Хныкая, упираясь лбом в столешницу, я не нашел ничего лучше, чем последовать ее совету. Конечно, нашлись бы те, кто отвернулся бы с омерзением. Типа, я не мужик. Даже не боролся за свою мужскую гордость. Но я трус, я хлюпик и трус, которого в школе даже девчонки задирали. Я никогда не давал сдачи и всегда предпочитал покориться. И если кто и ощущает к себе пучину презрения и омерзения — так это я сам. — Ну хоть в чем-то ты предпочел меня послушаться, Судиловский. И я тут же замычал от боли. Боль была нестерпимой, она била по всему паху и отзывалась в теле бессильной дрожью и диким дискомфортом. Я искреннее пытался расслабиться, чтобы боли было меньше, но та даже и близко не становилась слабее. Я пытался терпеть, но буквально через несколько секунд стал ерзать, пытаясь соскочить, хныкая и скуля. — Заткнись, сука, иначе весь отдел позову посмотреть, как тебя на хуй насаживают. Через слезы я пытался, уговаривал себя потерпеть, пока Нина целиком не ввела член, заставив себя ощутить буквально наколотым. Зад горел, было нестерпимо жарко, в то время как ноги и руки мои оставались ледяными. Нина тяжело выдохнула мне в шею, провела по коже языком, будто довольная кошка, и подалась назад, вызывая новые слезы и хныканье. Кляп в моем рту был мокрым от слюны и слез. Я чувствовал, как сопли тоже текут вниз и меня передергивало от отвращения, но это блекло по сравнению с болью в заду. — Сученька моя, как давно я об этом мечтала… Проучить тебя, вызвать хоть каплю интереса, получить настоящие боль и страдание. Теперь любая твоя промашка будет выходить тебе порванной жопой. Это я тебе обещаю. Я завыл, задергался и Нина тут же резко отвела бедра, почти до конца выводя член, а потом так же резко засадила. Если бы не кляп — я бы взвизгнул от боли. — Не смей мне сопротивляться, тварь. Как же долго это продолжалось… Раскаленный член скользил в моем заду размеренно, обстоятельно, будто желая раздолбить меня до самого желудка. Смазку пришлось добавлять еще дважды, видимо, в какой-то момент Нине становилось не так легко скользить. Я не знаю, была ли кровь или нет, но в какой-то момент боль ушла. Стало как-то просто непривычно, да и я стал переживать за то, насколько же это может оказаться грязным. Дада, вместо того, чтобы беспокоиться о своей утерянной анальной девственности, я переживал за то, как я выгляжу там, сзади. К счастью, а скорее к несчастью, мои переживания длились недолго. Ровно до того момента, как Нина внезапно стала входить не целиком, а только головкой. И тут меня повело… Подозреваю, она была в курсе этой мужской премудрости с простатой. Шлифовала и форсила она мне ее так, что продержаться даже трех минут я не смог, обкончав стол и себя. Вцепившись пальцами в края столешницы, я мычал и извивался на столе, пока меня трясло от накрывшего оргазма. И пока я пытался собрать себя по кускам, не в силах даже пошевелиться от незнакомого мне ранее наслаждения, так внезапно обрушавшегося, Нина снова стала ебать меня во всю длину, чтобы резко и глубоко засадить, кончая во мне. — Теперь ты настоящая девочка, милочка… — сыто прошептала мне на ухо начальница и медленно вышла из меня. — Вах, еще и чистая такая! Голодаешь чтоль? Меня со стола, кажется, можно было только соскрести, но сам я был не в состоянии подняться. Послышался звук, с каким фотографируют на телефон. Я даже не стал оборачиваться… Смысл? Наверняка Нина подстрахует себя, чтобы я не стал обращаться в органы с заявлением об изнасиловании. А я и так бы не стал… Слишком унизительно, слишком это меня запятнает. Если такое будет выложено в сеть — я могу распрощаться с привычной жизнью навсегда. — Держи, — Нина протянула мне влажные салфетки. — Вытирайся и иди работать. Чтобы сегодня все переправил, иначе после работы продолжим. Трижды я порывался удрать. И трижды меня сковывал такой страх, что я даже поднять свой зад с кресла не мог. Хотя сидеть на нем было невыносимо. Я садился то боком, то на краешек, то едва ли не ложился, но боль не уходила. Хуже того — я бегал в туалет едва ли каждые пять минут, чтобы вытирать вытекающую сперму. И при этом я прикладывал всевозможные усилия, чтобы завершить проект. Но даже закончив — я не мог заставить себя подняться с кресла и пройти в кабинет Бородиной. Слишком страшно, слишком унизительно, слишком ярко вспоминается боль, удовольствие, ее презрение и гнев… — Судиловский, что с проектом? Едва ли не подпрыгнув от испуга, я побоялся даже голову поднять, тихо пробормотал лишь, что сделал. — Так чего сидим? Идем, покажешь. Тут же захотелось пойти на попятную, сказать, что надо еще доработать, но я испугался, что вызову ее гнев опять. -Уже лучше. Намного лучше. Можешь же, когда хочешь, — сверля меня взглядом, Нина насмешливо улыбалась, замечая как я сижу на самом краю стула. — Смотрю, тебе требуется мотивация для работы. И система денежных поощрений для тебя стимул непривлекательный. В таком случае — буду наказываться в этом кабинете уже известным тебе способом. Ты обязан быть активным, предлагать новые идеи, делать проекты вовремя, выступать на планерке. А так же обязую тебя следить за порядком на кухне. Увижу, что не справляешься — выебу прямо там. Все понятно? Сжимая кулаки, я кивнул, чувствуя как горит лицо от раздувшейся в возмущении гордыни. Я не желал меняться ради целостности своей задницы, да и несправедливо это! Но возразить я ничего не мог. От боли зад пульсировал, и мысли сопротивляться разбивались о неоспоримые аргументы под юбкой моей начальницы. — Можешь проваливать. За выходные, надеюсь, ты сделаешь правильные выводы. Закрыв за собой дверь, я с силой куснул себя за губы, чтобы сдержать рвущийся вой. Какой же я жалкий, раз среднего росточка женщина может так легко заломить меня и трахнуть… — Хороших выходных, Саш, — Гуля прошла мимо, направляясь на выход, заставляя безбожно ей завидовать. Ей не придется менять себя, свои привычки и всю свою жизнь… А мне придется. Пролог — Судиловского снова повысили… А казалось бы, да? — Ой как вспомню этого задохлика. Сидел себе тихо, ниже травы тише воды. И слова из него не вытащишь. На крысенка был похож. Мерзкий какой-то. А потом как проекты начал хватать, внезапно выступать начал со всякими инновациями своими… — Только Бородину как огня боялся. Чуть она рядом — бедолага аж белым становился. Уж не знаю каких пиздюлей она навешала ему тогда, но пришибленный целый день ходил. Марго говорила… — Марго? — Ну Ритка, она пока секретарем работала — только на Марго отзывалась. Так она говорила, что слышала, как его били, кажись. — Ой что там бить его! Раз ударишь — он и повалиться. Два — так помрет. — Так он, видимо, из страха свои яйца обратно решил пришить. За голову взялся, стал и общительным, и уверенным. Даже интрижку закрутил с кем-то из бухгалтерии. — А только Нинку все равно боится, пха. — Ну, теперь то всю жизнь ему ее бояться, раз жениться на ней. — Не понять этих мужчин. И чего им надо?