Одиночество — изнанка свободы

Игра на фортепиано — движение пальцев; исполнение на фортепиано — движение души. Обычно мы слышим только первое. Юноша аккуратно отдергивает воротник, осторожно поправляет пиджак цвета вороньего крыла и внимательно рассматривает себя в зеркале, пытаясь найти хоть какие-нибудь недостатки в идеально сидящем на нем костюме. Но, сколько бы он не вглядывался в отражение, ему не удавалось, ведь наряд для него самостоятельно приготовила Оливия, а у неё, как все знают, всё с иголочки. Девушка специально для него вчера вечером выстирала пиджак, приготовила галстук и выгладила рубашку, развесила всю одежду и рано утром повторно прополоскала пиджак. А после этого даже завтрак для всех приготовила, встав спозаранку. Обречённо вздохнув и осознав то, что сегодня от выступления никуда не деться, кареглазый с весьма испорченным настроением и гримасой раздражения на лице спустился вниз по лестнице, чуть не налетев на разодетых в яркие костюмы близнецов, что-то урчащих между собой. Успешно миновав препятствие, брюнет ввалился на кухню, где уже расселись дети, весело болтая между собой и хихикая. Обогнув взглядом присутствующих и подойдя к стулу, брюнет тут же получил укоризненное замечание от Милларда, попытавшись сесть на своё место. Видимо, он случайно сел на невидимку. Причём, на мальчугане явно ничего из одежды не было. Все были в парадных костюмах. Даже Мисс Перегрин сменила своё воронье платье на более мягкий и весьма привлекательный наряд, состоящий из темно-зеленого платья и чёрной накидки. На голове у Имбрины красовался темно-синий берет, а шею украшал белый жемчуг. Усевшись напротив Птицы, юноша повторно осмотрел взглядом присутствующих, останавливаясь на двух пустующих местах. За столом не было Оливии и Эммы. Пожав плечами и что-то нечленораздельно буркнув на комплимент со стороны Бронвин, кареглазый потянулся за ложкой, принимаясь за трапезу. Когда с завтраком, любезно приготовленным его подругой, было покончено, Енох первый поднялся из-за стола. Поднявшись на второй этаж и отперев дверь в свою комнату, кукловод уже хотел было войти внутрь, но, услышав возню и шум неподалёку, парень остановился, напрягая слух. — Т-Ты тоже думаешь так? — стеснительный голос сразу же выдал Оливию, и ОʼКоннор невольно хмыкнул, скрестив руки на груди и прислоняясь спиной к двери — Даже не знаю, что. Послышалась возня и топот, которые заставили юношу слегка поднапрячься, недовольно хмурясь. Шум свинцовых туфель заглушил последние фразы Элефанты, но следующая реплика её собеседницы весьма заинтересовала брюнета: — Да, честно-честно! Им всем такое нравится! Заливистый смех Эммы слегка резал уши. — Выходи, только тихо, чтобы он тебя не заметил, — скомандовала Блум, тут же отворяя дверь. </i > Секунда — перед ним стоит девушка в лёгком, шелковом платье темно-красного цвета, а на спине этот грациозный оттенок переливался в тусклый оранжевый. Платье было закреплено черным поясом, так как было немного велико рыжеволосой, а на ногах у зеленоглазой присутствовали плотные колготки чёрного цвета, тянущиеся до самых чёрных лаковых туфель. Волосы были слегка завиты, делая причёску более короткой, чем она есть на самом деле, а в ушах красовались небольших размеров сережки чисто-голубого цвета, цвета неба. Все так прекрасно гармонировало с не менее чистыми, такими добрыми и заботливыми глазами воспитанницами, что Енох невольно поймал себя на мысли, что ещё немного и он попросту вспыхнет ярким пламенем, стоит девушки хоть кончиками пальцев коснуться его. — Не смотри на неё так долго, а то я буду завидовать, — хихикнула в ладошку Эмма, делая медленный реверанс. Тот, сначала подумав, что девушка обращается к нему, уже собирался было ответь в присущей ему язвительной форме, но вдруг осознал, что смотрит воспитанница не на него, а за его спину. Обернувшись, парень не ожидал увидеть никого иного, как Портмана, что с озорным блеском рассматривал его подругу. Сам Джейкоб, видимо, никакого внимания на присутствующего здесь ОʼКоннора не обращал, ведь через несколько секунд он смело подошёл к его смущенной компаньонке, шутливо целуя ее тыльную сторону ладони: — Вы выглядите прекрасно сегодня, мадмуазель, — произносит брюнет, не понимая, какие когти сейчас скребут душу стоящего рядом Еноха. И сам кареглазый вообще не осознаёт, почему ему так сильно хочется ударить Портмана, сделать так, чтобы ему был также больно. Даже не морально, а физически. Сжав руки в кулаки, юноша, не теряя самообладания, отходит в сторону, направляясь в свою комнату. В спину он слышит только смешок со стороны Якоба, тяжёлый вздох Блум и спешившие догнать его шаги Оливии. Сейчас его раздражает каждая мелочь, каждый лишний шум и каждое лицо, находящееся в этом доме. Сейчас он просто хочет побыть один, поэтому, зайдя в мастерскую, кареглазый тут же закрывает за собой дверь, усаживаясь напротив фортепьяно и приподнимая крышку инструмента. <i>Его тонкие пальцы скользят в бешеном ритме по черно-белым клавишам, руки с отточенным мастерством двигаются по инструменту, а подошва ботинок свободно скользит по педалям клавира, когда уши наслаждаются воспроизводимой им самим мелодией, разливающейся по всей комнате. Один умный человек как-то сказал: «Жизнь — как фортепиано. Белые клавиши — это любовь и счастье. Черные — горе и печаль. Чтобы услышать настоящую музыку жизни, мы должны коснуться и тех, и других.» Для него фортепиано — жизнь. Для него фортепиано — единственный друг, который его никогда не предаст. Расстроится только, но починить его намного легче, чем сердце человека, которое он, сам того не осознавая, только что разбил. — Ты единственный, кто ничего не сказал о моем платье, — скромно произносит голос за его спиной, а ОʼКоннору хочется под землю провалиться, чтобы никогда больше в своей жизни не видеть этих добрых глаз. Откинувшись на спинку стула, юноша сухо произносит: — За меня это сделал Портман. Поблагодари его от моего имени, — кукловод сам не понимает, почему у него так защемило в груди, стоило девушке печально вздохнуть после его слов, и почему такое родное, сладко тянущее тепло медленно разливается у него в области живота от осознания того, что сейчас рыжеволосая с ним рядом, одна. Кареглазый продолжал неспешно дотрагиваться до клавиш фортепиано, перенося ногу на соседнюю педаль. Из-под пальцев лилась прекрасная, завораживающая, но такая грустная мелодия, что Оливия, сама того не замечая, прижала руки к сердцу, сжимая накинутую поверх платья белую блузку в пальцах. Ей казалось, будто музыка рассказывает ей всю жизнь Еноха, пересказывает все то, что он пережил: начиная от хорошего и заканчивая ужасными событиями, длящиеся уже семьдесят три года подряд. Ей казалось, будто она держит в руках его потрёпанный недолгой жизнью фотоальбом, аккуратно перелистывая потускневшие страницы и отправляясь вместе с сидящим рядом юношей в воспоминания, когда сам кукловод лишь бездумно выводил мелодию из клавира, с отрешенной пустотой глядя в собственное отражение на инструменте. Он словно роза, а под кожей у него — тысячи острых игл. И каждый раз, когда кто-то пытается дотронуться до него, он царапает ладонь до крови, накладывая на рану отпечаток агрессии и равнодушия. И каждый раз, когда он подпускает к себе кого-либо, очередную свою жертву — пятую, шестую, двадцатую, юноша тут же срывает зубами стебли с бутонами созревающих к нему чувств, оставляя наедине с мыслями. Но с другой стороны, ОʼКоннор сам охарактеризовал себя таким. Плохим, недостойным, высокомерным, язвительным и бестактным, больше любящим забирать, нежели отдавать. Ему больше не больно, и можно смело его поздравить, ведь он оправдал все ярлыки, которое повесило на него общество, которое он ласково называл: С Т Р А Н Н О Й С Е М Ь Е Й