Я нарисую твою осень...

      Нас горы окружали, те, что были как всегда окутаны снегами. А здесь тот мир, как миг, в котором осень вдруг застыла. И мирные деревья клена и березы, склонялись вниз покрытые листвой. Как пестрые и полыхающие языками, так огненно, шуршали листья под осенними ветрами. В заброшенном Скайхолде, ютилась осень, окруженная снегами.       Так и она сейчас ютилась, в своем, как ей казалось мире. Тот мир его прикосновений к своей коже. И растворяясь, ощущает, порхающую кисть вдоль линий ребер, позвонков и бедер. Она как холст его. Она его творенье. На миг, который он ей подарил, заставив позабыть все окружающее в этом мире. Она забыла о любви к другому, позволив свое сердце поглотить. И отказалась от всего былого, чтоб только для него важнее быть.       Он, молча, рисовал, и вынимал всю суть из мыслей, ей принадлежавших. Он приходил в ночи, крадясь ужасным зверем, и заполнял ее огнем, что осень уступала его краскам. Те листья на деревьях прорастали по спине, красивым и ему знакомым лишь узором. Он рисовал последний миг осенний, что в его памяти был сохранен. Когда он погубил весь мир, когда-то полностью ему принадлежавшим.       Он прикасался вновь и вновь, не замечая ее слез. А слезы, так хрупки и ломки, как маленький осенний дождь. Он продолжая рисовать, водил уже не кисть, вонзая острые как бритвы лезвий когти. Он рисовал стволы деревьев, и обводя пуская кровь не замечал, как холст, превозмогает боль! Трепещет!       Она и тело отдала, в его безжалостные руки. Не только тело, но и мысли. И все она уж позабыла. Всю ту любовь, что кто-то ей дарил. Всю жизнь свою она губила, под свежими мазками краски. Он осенью ее покрыл, рассказывая, тех старых, прежних всех историй сказки. И принимает его вновь и ждет, когда ее коснется, та кисть иль коготь разорвав свой драгоценный и заветный холст.       А он рисует вновь, боясь расстаться с этим чувством. Была ль любовь? Лишь боль, страданье, тихий страх. Тоска, что с ним под руку шла, она его всего лишила. Он лишь способен рисовать и своим мыслям отдаваться.       Теперь не тела, не души, а лишь истерзанное сердце. И вновь, застыла в ожиданье, пред ним смиренно преклоняясь. Художник, гений, душу поглотивший, оставил в сердце Брешь, как в небе. Я не заметила, как стала недописанной картиной, своих надежд покрытой пылью. Меня ты превратил в безропотный, слепой и ждущий, твоих осенних, ярких, красок холст.       И нет тебя в душе моей покорной. Лишь холст остался от меня… без сердца … тела… и души…