Залечь на дно в Уэйнрайте

Тонкий луч солнца пробился сквозь щель в темных плотных шторах. Он преодолел не одну сотню километров в космосе и слоях атмосферы, чтобы… угодить Гилберту в глаза. Альбинос шумно выдохнул и отвернулся в спасительную темноту. Он увлек с собой Мэтта, с которым спал в обнимку. В следующую секунду Уильямс тоже пал жертвой луча. Канадец отвернулся и разомкнул объятия. Так они лежали какое-то время, каждый отвернувшись в свою сторону, и молчали. — Не спишь? — нарушил молчание Мэтт. — Пытаюсь уснуть. — Гилберт пошарил рукой по полу и нащупал свои наручные часы. — Семь утра, — простонал он. — Великий не готов к таким подвигам, как рано вставать. Байльшмидт закрыл глаза. Он слышал шелест надеваемой одежды. Затем, наверное, Мэтт ушел, — мягкий ковер заглушал шаги. — Сейчас будет немного больно, — предупредил Уильямс. — Побереги глаза. — Не говори Вели… Ааа! Мэтт отдернул шторы, и свет озарил комнату. Гилберт закопался в одеяло, а Уильямс тем временем занавесил окно бежевым тюлем, собранным слева и скрытого шторой. Плотные, не пропускающие свет шторы принадлежали Гилу, нежный тюль — Мэтту. В зависимости от желаний и прихотей они меняли освещение в спальне, и сейчас похозяйничать решил Уильямс. — За что, птенчик? — страдальчески произнес Гил. — Я завесил тюлем, теперь не так ярко. Белая голова высунулась из черного одеяла. — Солнце тебе не повредит, — Мэтт повернулся. Темный силуэт с торчащей прядкой наклонил голову. — Это же Аляска. — Это все объясняет, — с иронией сказал Байльшмидт, не спеша вылезать из постели. — Да, объясняет. Здесь солнце только светит, но не греет. Ну же, вылезай, все равно больше спать не будешь. Гилберт смотрел на Мэтью. Альбинос ненавидел солнце: кожа мгновенно обгорала и краснела, а потом долго зудела. Потому-то он с радостью рванул в Уэйнрайт, американское захолустье на берегу Чукотского моря, что за Полярным Кругом: знал, что чертово солнце здесь его не достанет. Говоря начистоту, он узнал это от Уильямса, которого Альфред попросил съездить в самый северный штат для решения мелких экономических вопросов. Американец не любил холод, и Аляска, по его мнению, была невыносимо скучной, поэтому он ныл, пока брат не сдался и не поехал вместо него. Собираясь в дорогу, Мэтью вспомнил, кто в его окружении очень любит темноту. Решение вопросов затягивалось на неделю, и эту неделю Гилберт вообще не собирался выпускать своего парня из постели. А теперь его парень мало того, что вытаскивает, так еще и хочет выпихнуть на солнце. — Ну же, Гил, — Мэтт уже начал отчаиваться. — Давай. Я клянусь, здесь безопасно. — Он протянул руку. Прусс нехотя встал, подошел к окну и распахнул. Холодный ветер ворвался в огромную спальню, минималистично оформленную в черно-белых тонах. Часть своих резиденций Джонс оформлял лично, и там обычно царило буйство красок и бардак. Часть же перепоручил оформить дизайнерам, и домик в Уэйнрайте принадлежал ко второй категории. Только флаг США на первом этаже и наклейка в виде головы инопланетянина показывали, что Ал когда-то заглядывал сюда. Уильямс тут же схватил одеяло и накинул на плечи Пруссии. — Ты же замерзнешь! — Заодно узнаем, насколько оно безопасно, — невозмутимо ответил Байльшмидт, скидывая одеяло. Никогда не знавший стеснения, он стоял перед окном абсолютно обнаженный. — Ты мне не веришь? — в голосе канадца послышалась обида. Гилберт пригвоздил его взглядом. В ярком солнце, отраженном от снега, были хорошо видны шрамы и рубцы, испещрявшие тело. За долгую жизнь он был свидетелем не одного предательства. Вдруг взгляд рубиновых глаз смягчился. — Конечно верю. Мэтт обнял его. Утро не задалось, но сейчас, похоже, налаживается. «Дурацкое солнце. И сам дурак, надо было честно про солнце рассказать», — подумал он. — Знаешь, — тихо произнес Байльшмидт, боясь разрушить хрупкий момент единения, — Франц бы меня прибил, если сейчас нас увидел. — Почему? — Мэтт поднял голову и сощурился. Очки он оставил на журнальном столике. — Потому что он любит тебя и оберегает от всяких придурков. Например, от меня. — Он рассмеялся. — Франциск не знает, что мы встречаемся? Вы же друзья, я думал, ты рассказал, — Мэтт закрыл окно. — Вот именно потому, что мы друзья, я и не рассказал, — Гилберт начал одеваться. — А то начнется: «Убери от него руки», «Не для тебя эта роза цвела», «У меня самого на него планы» и… так, забудь последнюю фразу. — Планы? На меня? — Уильямс нахмурился. — Не воспринимай всерьез пьяного Бонфуа, — отмахнулся альбинос. — Короче говоря, Франц посчитает, что я тебя растлеваю. — Он натянул джинсы. — Ке-се-се-се-се, — фирменный прусский смех звучал непривычно для канадца. — Хотя в этом, он, может, и прав… А ты ему почему не рассказал? — прусс отпрянул, уворачиваясь от одеяла, которым Мэтт застилал кровать. — Из головы вылетело, — признался он. — Я хотел сказать после конференции, но он куда-то ушел с Артуром, а потом как-то все завертелось, и я забыл. — Папочка будет не в восторге, когда узнает, — Гил встал на руки, постоял так пару секунд и вернулся в начальное положение. — Чур, ванна на первом этаже моя! — он с хохотом убежал вниз по лестнице. Мэтт покачал головой. Каким же ребенком был его парень! Завибрировал телефон. Уильямс прочитал сообщение и ринулся вниз. «От: Франциск. Матье, надеюсь, ты не против моей компании. Жди сегодня <3» — Он приезжает сегодня! Боже. Не могу поверить, — Мэтт стоял спиной к душевой кабине и смотрел на дверь. — Не вижу причины для беспокойства, — Байльшмидт нежился под струями горячей воды. Маленькая компенсация за то, что проснулся непозволительно рано. — Но ведь тогда он узнает о нас, — Уильямс чуть повернул голову вбок, чтобы его было лучше слышно, но чтобы он ничего не увидел. — Должен же он когда-нибудь узнать, — невозмутимо возразил Гилберт. Он подошел к канадцу и обнял его сзади. Футболка с кленовым листом тут же прилипла к телу. — И чем быстрее, тем лучше, — прошептал прусс и прикусил за ухо Мэтта. — Кстати, во сколько его ждать? Альфред позаботился о том, чтобы трель звонка было слышно всюду: звуковая система паутиной шла по всему дому, оканчиваясь маленьким динамиком в каждом помещении. И сейчас Мэтт с ужасом смотрел в сторону входной двери. Официальные приемы начинались с 11 часов, а значит, никто из местных войти не мог. — Он уже здесь, — выдохнул Мэтт. Гилберт был зол и обижен. Великого бесцеремонно вытолкали из ванной и заперли в спальне, швырнув в него одеждой. Внутренние киты в желудке выли, требуя завтрак. «Хэй, птенчик, выпусти меня». Мэтт на сообщение не отвечал. «Мэээээээээээтт!!!!!!» Пришел ответ. «Ща». Надо же, как многословно. Прусс лег на кровать и вытянул руки с телефоном. Он постил каждый шаг, каждую мысль, но об отношениях с Мэттом — охренеть каком важном событии с его точки зрения — умалчивал. Потому что его об этом попросил Мэтт. Это не укладывалось в платиновой голове альбиноса. С самого детства Уильямс страдал от дефицита внимания, и вот теперь, когда он встречается с Великим Пруссией, он не хочет об этом никому говорить? Насколько он понял, канадец так привык к своему состоянию, что ничего не хотел менять. Это возмущало Гилберта, отказывавшегося принимать такую ситуацию. В конце концов они сошлись на том, что Байльшмидт может сколь угодно рассказывать о свиданиях друзьям, но ничего не будет писать в блоге. Ал как-то проболтался Мэтту, что прусский блог читают ВСЕ, даже живущие в своем мире азиаты и далекие от материкового котла событий островитяне. А вот реальное общение, как знал Мэтью сам, ограничивается европейцами. Но при этом словоохотливый альбинос как-то умудрился обойти Францию. Гилберт смотрел на телефон. Если Уильямс сейчас не войдет и не объяснится, он опубликует запись в блоге. Какое-нибудь селфи, где они вместе в кровати, у него таких фотографий много. Послышался щелчок открываемого замка. Надо же, как повезло. Мэтт подбежал к Гилберту и поцеловал. Нейтрализовав таким образом Байльшмидта, он прошептал: — Я сейчас ухожу с Франциском. Пока весь дом твой, когда будем возвращаться, я напишу смс. Пожалуйста, не попадайся ему на глаза. — Какого черта, Мэтт? Что он вообще здесь делает? — Он сказал, что приехал отдохнуть, — пожал плечами Уильямс, надевая свитер. — Сюда? Это типично русская глушь, да, я не ошибся, русская, поверь, я в таком разбираюсь. Слушай, это неспроста. — Да что может случиться? — Мэтт обмотался шерстяным в красно-белую полоску шарфом. — Просто старший брат приехал навестить младшего. — В глушь. Франциск. В глушь, — повторил Гилберт. — Там, где нет свидетелей. — Ты параноишь, — Уильямс потрепал его по голове. — Да? Тогда почему бы мне сейчас не выйти и не поздороваться со старым другом? Канада тихо ойкнул. — Не надо, пожалуйста. Я… не хочу ему рассказывать о нас. — Почему? — А ты почему так хочешь рассказать? — Мэтт перешел в оборону. — Сам говорил, что он будет не в восторге. — Да-а-а-а, — протянул Гилберт. — Но рано или поздно он все равно узнает. И лучше сейчас, от нас, чем потом и от кого-нибудь другого. Он такая ревнивая задница. — Ты говоришь это уже второй раз. Всерьез считаешь, что он может ревновать меня? — Матье, ты очень долго собираешься! — донеслось снизу. Глубокий бархатный голос, сведший с ума не одну девушку. Байльшмидт сразу узнал голос Бонфуа. — Иду! — паникуя, крикнул Мэтт и убежал, не забыв поцеловать парня на прощание. «Ты всегда воспринимал Франца как заботливого старшего брата», — подумал альбинос, — «но ты понятия не имеешь о его темной стороне». Франциск сверлил взглядом Мэтью. Тот упорно смотрел под ноги, не решаясь встретиться с ним взглядом. — Матьё, — мягко позвал Бонфуа. — Да? — Мэтт наконец оторвался от изучения ботинок. — Ты молчишь. Это непривычно. Франциск редко навещал его, поэтому, когда Канада был маленьким, трещал без умолку во время каждой встречи, боясь пропустить даже малейшую деталь. Уильямсу было очень важно показать, что его жизнь не менее насыщенная, чем у старших. И у Альфреда. — Ну… мне не о чем особо рассказывать, — пожал плечами Мэтт. Они обходили городок. Канадец пытался вспомнить местные достопримечательности, но здесь, похоже, такие не водились. — Мы можем пойти к морю, — предложил он. — Там красиво. — Конечно, веди, — ответил Франциск. Они свернули с главной дороги. Мэтт видел на карте, что в городе есть отдельная дорога к побережью, но неугомонный прусс нашел короткий путь через дворы и в первый же день протащил по нему канадца. Сейчас Мэтт показывал этот путь французу. — Я вижу, что тебя что-то волнует, — вдруг сказал Бонфуа. — Расскажи мне. — Да ничего не волнует. Просто думаю, что ты здесь делаешь. Ну, в смысле… это же глушь, — он стал говорить словами Гилберта. — Здесь нечего делать. — И это прекрасно, — улыбнулся Франциск. — Милый, тебе невероятно повезло — у тебя один сосед, Альфред. А рядом со мной Варгасы, Карьедо, Люц с братом и магическое семейство Кёрклендов. И это довольно шумный народ. — Ал производит столько шума, что с легкостью перекрывает всю Европу, — заметил Мэтт. Франциск снова рассмеялся, и канадцу полегчало. Обсуждение соседей плавно потекло. Наверняка Гил просто излишне подозрителен, вот и обвиняет Франциска во всех грехах. Холодало. Страны повернули домой. — Как твои отношения с Артуром? — Сложные. Ничего нового. — Франциск вздохнул. — А твои? — А что мои? — Уильямс испугался. Неужели он знает?! — Появился кто-нибудь? — Франц не заметил резкой смены настроения. — Нет, — солгал Мэтт. — Такой симпатичный и до сих пор одинокий? Не разочаровывай меня. — Хммммм. — Уильямс замотался в шарф. Остаток пути прошли молча. О том, что он должен написать Гилберту смс, Мэтт начисто забыл. Вернувшись домой, Мэтт с ужасом обнаружил, что Гилберта нет дома. Ох, о чем он думал, когда оставлял Байльшмидта одного? Что он как паинька будет сидеть дома и ждать, когда Бонфуа и Уильямс вернутся? Он проверил все комнаты, даже спустился в подвал. Ни единого следа присутствия прусса. «Ты где?» Ответа не было. Прошло два часа. Франциск сидел на диване в холле с ноутбуком на коленях, воровал вай-фай и не обращал внимания на Мэтта. Ему это было только на руку, потому что он собирался искать Гилберта, и меньше всего ему хотелось, чтобы Франциск начал его о чем-то расспрашивать. Мэтт оделся, выскользнул из дома и отправился искать парня. В маленьком Уэйнрайте было не так много мест, где мог заседать Великий. Думал Мэтт, разумеется, о барах. В первой же пивнушке ему сказали, что да, был здесь альбинос, но куда-то ушёл. Больше Гила никто не видел: ни в других барах, ни в магазинах, в больнице он также не объявлялся. Воображение тут же нарисовало Уильямсу страшную картину: альбинос лежит в снегу, а его одежда пропитана кровью. С него станется. Мэтт на ватных ногах шёл к моргу. Прусс оживет, он же не обычный человек, но канадец никогда не видел своего парня мертвым, и возможность увидеть труп Гилберта его пугала. Вдруг его схватили за пояс. — Я думал, ты с Францем, — шепнул Байльшмидт на ухо. Пахнуло алкоголем. — О Господи, Гилберт! — Мэтт повернулся. — Где ты был? — Всюду. — Он странно улыбался. — Гил, идём домой, — Мэтт взял его за руку. Он вырвался. — Там же Франциск. — Я проведу через черный ход. Гилберт, я… мне будет спокойней, если ты будешь рядом. Что-то было в его интонации такое, что заставляло прусса покоряться. И Байльшмидт разрешил взять его за руку и провести по дворам к черному ходу. Необычная планировка дома позволяла миновать холл и сразу подняться на второй этаж. Похоже, что Альфред серьезно подошел к проектированию резиденции, находящейся столь близко от России. Мэтт устало вздохнул и размотал шарф. Сегодня был очень насыщенный день и… его взгляд упал на настенные часы в спальне. Боже, еще только пять часов. «А ощущение такое, что уже глубокий вечер», подумал Мэтт. Он посмотрел в окно. Зимой рано темнело, и впечатление Мэтта усилилось. — Будешь сосиски? — заорал снизу Гилберт. Уильямс подскочил как ужаленный. Только не это! Когда он вообще успел спуститься? Если Франциск и Гилберт здесь встретятся, это будет конец света. Он помчался вниз и застал прусса на кухне, мирно разогревающего сковороду. Бонфуа не было. — Птичка вырвалась из твоей золотой клетки, Матьё, — сказал Гил. — Так тебя Франц называет? — Он кинул комок бумаги Мэтту. Уильямс развернул его и увидел записку, написанную ровным, украшенным завитушками почерком француза. «Матьё, не жди меня. Одной местной леди не с кем провести сегодняшний вечер, и я не могу так спокойно оставить это вопиющее недоразумение. Франциск». — В чем дело, птичка? — продолжал Гилберт. — Ты весь день сам не свой. — Я не хочу говорить о нас Франциску. — Мэтт оперся о край стола. — И не хочу, чтобы он нас видел. Пойми, Франциск мне как отец, он очень многое значит для меня. И он не обрадуется, когда я скажу, что занимаюсь сексом с его лучшим другом, — последние слова он произнес еле слышно. — Я хотел ему сказать, но… — он вздохнул. — В общем, я недавно ночевал у него. Не мог заснуть и случайно услышал, как он ругается с Артуром. — Это совершенно нетипичная ситуация, — с сарказмом произнес Гилберт. Сосиски шкворчали на сковороде. — Франц и Арт ругаются, невероятно. — Они ругались потому, что Антонио пригласил Артура на свидание. Байльшмидт присвистнул. — Ну, они империи, и раньше никак не могли поделить океан… Как сказал Антонио, им есть, о чем поговорить, — Уильямс нервно улыбнулся. — Франциск был в ярости. Они помолчали. — Ну да, Франц становится невероятно ревнивым, когда речь заходит о тех, кого он по-настоящему любит, — вспомнил Гилберт. — Поэтому я очень прошу тебя вести себя тихо. Пожалуйста. Ради меня. — Ты требуешь невозможного, — самодовольно заявил Пруссия. — Возьми пива. В холодильнике, нижняя полка, правый дальний угол. Мэтт открыл дверцу. Нижняя полка была сплошь заставлена пивом. Банки были педантично расставлены по группам: темное отдельно от светлого, нефильтрованное отдельно от фильтрованного и так далее. В правом дальнем углу было тёмное крепкое. Он достал одну банку и поставил на стол. — Может, все-таки есть шанс? — жалобно спросил Мэтт. Пошлейшая ухмылка заиграла на лице альбиноса. — Может и есть. Следующие четыре дня были для Мэтта очень насыщенными. Помимо дипломатической рутины он следил за тем, чтобы Франциск и Гилберт не пересеклись, а в свободные минуты пытался поспать. Спать ночью было решительно невозможно, потому что в спальне его подстерегал Байльшмидт и требовал плату за незаметность. Требовал жадно, неуемно, затыкая канадцу рот самодельным кляпом («О, ты же не хочешь, чтобы Франц услышал нас?») и доводя Мэтта до полного изнеможения. В эти дни Уильямс радовался своей незаметности: не хотел объясняться по поводу уставшего вида и постоянно поднятого воротника рубашки. Франциск зашел в бар и заказал бокал вина. Здесь, в прибрежном городе было еще холоднее и влажнее, чем у Англии, хотя, как думалось французу, куда больше. Он сел за барную стойку и стал наблюдать, как темная красная жидкость льется в бокал. Получив желаемое, он кивнул: — Благодарю, мон шер. — Вы француз? — спросил бармен. Ему было откровенно скучно, а ухоженный незнакомец явно был чужаком, а значит, мог развлечь его. Бонфуа кивнул, не настроенный разговаривать с незнакомцами. — Многовато иностранцев развелось, — крякнул бармен. — Всех с собой американец из консульства привел? — Он канадец, — поправил Франциск. — И кого это — «всех»? — Немца, например. — Да какой немец, русский он, — вклинился посетитель. Он стер пивную пену и повторил, — точно русский. — В каком месте он русский? — возразил бармен. — Ты слышал, как он говорит? Словно лает! — А русские что, не так говорят? — любитель пива был непоколебим. — Такая же мерзкая речь. — О ком вы говорите? — вмешался Франциск. — Да ходит тут один, белый такой. И глаза красные. — Альбинос, — ввернул умное слово бармен. — И давно он здесь? — С неделю, — бармен посмотрел на пивного любителя. — Ага, — кивнул он. — Какое интересное совпадение, — хмыкнул Бонфуа, одним глотком выпил вино и вышел. Интересно, Мэтью знает об этом? «От: Франциск Гил, что ты делаешь в Уэйнрайте?» Байльшмидт лениво потянулся к телефону, прочитал сообщение и замер. Спустился вниз, подождал, пока Мэтт закончит прием гостя и прошептал: — Он знает. Франциск пришел в девять. Перекусить, принять душ и снова умчаться в ночной город покорять женщин, — план был прост и незамысловат. Он делал омлет, когда на кухню неслышно зашел Мэтт. — Как день прошел? — спросил он. — В тишине, а значит, прекрасно, — Франц насвистывал простенький мотивчик. — Слушай, ты видел здесь Гилберта? — Нет. — Сердце пропустило удар. Бонфуа стоял спиной к нему и не видел, как Мэтт покраснел. — Я сегодня пообщался с местными, — он выключил плиту, — они сказали, что где-то здесь бродит немец-альбинос. Многовато стран на такой маленький клочок, не находишь? — Думаю, Ватикан так не считает, — попробовал отшутиться Уильямс. Шутка получилась слабая, но Бонфуа хохотнул. — Ты сейчас так похож на Ивана! Кровь отхлынула от лица Канады. — Но если Гилберт здесь, — продолжил Франциск, — то где он скрывается? Он так и не ответил на мою смс. — Тарелки с омлетом легли на стол. Француз по привычке приготовил на двоих. — М-может, это был не он, — капельки холодного пота катились по спине. Мэтт на ватных ногах прошел к столу. — Гилберт не единственный немец. И не единственный альбинос. — Тоже верно. Хотя было бы забавно встретить его здесь, не находишь? Уильямс только кивнул. — Он не знает, — выдохнул Мэтт, глядя, как Гил съедает его омлет. Сам он не мог затолкать в себя ни кусочка, даже после того, как Бонфуа ушел. — Ну и хорошо, — с набитым ртом ответил Байльшмидт. — Мы были на грани провала, — произнес Мэтт, тупо глядя в стену. — Пффф. Мэтт смотрел, как его парень мыл посуду, продолжая сидеть неподвижно. Руки безвольно лежали на коленях. — Я не знаю, сколько еще смогу вести двойную игру, — сказал он. Гилберт вытер руки и сел рядом с ним. — Это была твоя идея, птенчик, — он взял его лицо в руки. — Я помню, — кивнул канадец, скулами и челюстью ощущая вечно холодные руки Байльшмидта. — Я запутался. — Если тебя это так сильно волнует, то расскажи Франциску, — предложил альбинос. — Тебя он не тронет. — А тебя? — Кто-кто, а я справлюсь, — Гилберт поцеловал его. Послышался звон ключей и быстрые шаги. — Матьё, ты не помнишь, куда я мог положить… — Франциск вошел на кухню. Ладони Мэтта вспотели. Еще никогда он так не волновался. Гилберт нарочито медленно разомкнул поцелуй и произнес: — Привет, Франц. На Франциска было страшно смотреть. Из беззаботного ловеласа он превратился в очень заботливого брата, неприятно удивленного тем, что он увидел. И это еще мягко сказано. — Значит, ты здесь неделю, — этим голосом можно было колоть лед. — Хорошо же ты от меня скрывался. — Стараниями моего парня, — Гилберт встал из-за стола и шутливо поклонился Мэтту. — Твоего парня? — Все не было повода рассказать. Но теперь-то он появился, и какой, а? — безрассудный на первый взгляд прусс готовился своим телом защищать Мэтта. — Матьё? — француз повернулся к нему. Тот пустился в объяснения. Они были долгими и сбивчивыми, он заикался и терял нить повествования, а в конце и вовсе проболтался, что подслушал ссору Франциска и Артура из-за приглашения Антонио. Франциск долго молчал. Мэтью кожей чувствовал, как тишина кристаллизуется вокруг них и покалывает кожу. Потом он понял, что Бонфуа в спешке забыл закрыть дверь. — Гилберт, — наконец сказал он, — можно тебя на минутку? Прусс подмигнул Мэтту и вышел в холл. За ним вышел Франциск. Глядя на них, Уильямс понял, насколько они похожи: прямая спина, легкая походка, невозмутимое и немного наглое выражение лица. И потому-то Франциск так отнёсся к их отношениям с Гилбертом: знал, чего от него ожидать, потому что сам был таким. Гилберт закрыл входную дверь и повернулся к Франциску. Франциск закрыл дверь на кухню и повернулся к Гилберту. — Матьё — самое дорогое, что у меня есть, — спокойно произнес Бонфуа. — И я не позволю кому-либо ломать его жизнь. — Ломатель — это я, да? — Альбинос поднял руку, не давая французу перебить себя. — Я люблю его, и это всё, что я могу сказать. У тебя есть тысяча причин не верить моим словам. — Он быстро подошел к Франциску и приблизился. — Но я умираю. Я — анклав в составе России, и я не знаю, сколько протяну так еще. Если мне суждено умереть, то конец своих дней я хочу провести с ним. Бонфуа молчал. Смерть друга — тема, которую они старательно обходили. Удивительно, что Пруссия вообще остался жив после того, как его территорию разнесло на кусочки. — Я верю тебе, — сказал Франциск очень тихо. Мэтт прижался ухом к двери, впитывая каждое слово. Гилберт… умирает? В его голове это укладывалось с трудом: самоуверенный Пруссия останется в памяти только как частички России, Литвы и Польши, а незаметный Канада останется полноценной живой страной. «Это ужасно», — подумал Мэтт, — «этого не должно быть». Он едва успел отскочить от двери и сесть за стол, как Гилберт вошел, улыбаясь. — Я все решил, птичка, — он потрепал его за волосы. — О да, — хмыкнул Франциск, опираясь о косяк. — Правда? — Мэтт похлопал глазами, старательно изображая удивление и незнание. — Великий не мог не разобраться! — громогласно воскликнул Байльшмидт, открыл холодильник и наклонился, выпятив задницу в облегающих джинсах. Бонфуа, пользовавшийся схожими способами вогнать в краску Керкленда, едва заметно кивнул. Гилберт поставил на стол три бутылки и жестом пригласил Франциска. Он хотел отметить эту маленькую победу любви над смертью. «Смертью», — подумал он, — «весьма спорной. Никогда не знаешь, как повернется история».