The world of Fantasies

      Грань между тем, что приносит нам боль и что поддерживает нас, гораздо тоньше, чем можно подумать. И этой самой гранью, причиняющей умело боль и возносящей на вершину блаженства, являлась она. Та, чей голос он так отчётливо сейчас слышал в темноте, беззвучно ступая по их следу, загоняя всё глубже и глубже в лес, улавливая запах их страха. Её страха, отчего-то ставшего для него усладой, словно выдержанное в дубовых бочках вино. Такое насыщенное и терпкое, дарящее неповторимое послевкусие и распаляющее голод, вызывающее жажду крови, её и того ублюдка, кто посмел её отнять.       Он слышал беспокойный стук их сердец, тревожный шёпот, живо представляя тот момент, когда вырвет её предательское и лживое сердце из груди, так же как она поступила с ним, оставив на грязном полу психбольницы с клинком в груди, дарящем агонию, которая ей покажется лёгким отдыхом, перед тем, как он покажет ей все оттенки боли, заставив мучиться от каждого вздоха.       Его дражайшая Ребекка, его любимая сестра, стала той, кто сумел причинить ему боль. Адскую. Нестерпимую. Незабываемую. Ранее не испытанную. Клаус навсегда запомнит ту жуткую секунду, когда узрел правду. Именно Ребекка была той, кто привела Майкла в город. Она предала свою семью, поставив их жизни под удар, лишила его дома, сына, чьё сердце забрала в свои коварные сети, лишь для того, чтобы быть вместе с очередным — недостойным её — мужчиной.       А ведь он даже позволил ей тогда быть счастливой, по глупости решив, что хватит уже причинять ей боль. Пора отпустить. Пора позволить ей обрести своё собственное «всегда и навечно» с другим, избавив от столь омерзительной связи с братом, великодушно позволив ей забыть о тех жарких ночах, о грубых поцелуях, распаляющих страсть своей запретностью ещё больше. Впервые Клаус готов оказался пойти на жертву и так нещадно поплатился за это.       — Пожалуйста, — всхлипнула Ребекка, замерев посреди поляны, как только её брат показался из-за деревьев, пятясь назад и уповая, что сил у Марселя хватит, чтобы хоть ненадолго замедлить его, хотя бы на чуть-чуть, чтобы выиграть время, лишь пару секунд хватит.       — Ну же, сын мой, не прячься, — усмехнулся Клаус, переводя взгляд серых глаз, горящих жутким янтарём, чуть влево, как раз туда, где прятался предатель, ожидающий момента напасть, как всегда, подло и исподтишка; но время игр прошло.       Марсель медленно вышел из своего скудного укрытия, затравленно смотря на своего создателя и, по правде говоря, беспокоясь лишь о своей жизни. Чувства к Ребекке безусловно имелись, живя где-то в его сердце отблеском былой любви, трепетной и самой первой. Такой светлой, но омрачённой в очередной раз непонятной для него ревностью её брата. Разрушительной, сносящей на своём пути всё, пропитанной столь сильной яростью, вызывающей непроизвольную дрожь.       — Скажи мне, Марселлус, — издевательски протянул Клаус, шагнув навстречу к своему некогда лучшему другу, ученику и приемнику, самой большой его ошибке, — Что же ты выберешь? Мою сестру или всё же трон? Подумай. Даю слово… что бы ты не выбрал, ты это получишь.       Ребекка застыла, смотря на возлюбленного с вымученной улыбкой, глотая подступающий к горлу комок слёз и не сомневаясь, что вот-вот он произнесёт её имя. Наконец, выберут её. Наконец, она ощутит всю силу той самой, долгожданной любви, греющей её давно мёртвое сердце. Клаус поймёт, что нашёлся достойный мужчина, поймёт и пощадит его. Во всяком случае, на это она уповала, впервые за свою бессмертную жизнь молясь о спасении.       Марсель потупил взор, делая нервный вдох и бросая на Ребекку обеспокоенный взгляд, зная, что последующие слова разобьют её хрупкое сердце. Но жажда власти, неуемное желание вернуть себе трон перевесили чашу весов совсем не в пользу первородной вампирши, ставшей инициатором гибели Нового Орлеана тогда. Больше он не допустит такой ошибки, решив выбрать город, снова став заслуженным королём. Это единственный шанс вернуть то, что, как он считал, принадлежит ему по праву.       — Новый Орлеан, — вздёрнув подбородок, чётко и уверенно произнёс он, слыша болезненный всхлип, сорвавшийся с её губ, видя, как налились кровью глаза Клауса, стоило ему только услышать ответ — неверный ответ.       Его рука резко взметнулась вверх, а затем была лишь боль: дикая, заставляющая жадно хватать ртом воздух, силясь сделать вдох, ощущая его пальцы, с силой сжимающие сердце в пробитой грудной клетке, мучая напоследок. Марсель, смотря в глаза своего создателя, понимал, что ему не выжить. В серых бездушных глазах читался приговор, который он привёл в исполнение всего через долю секунды, безразлично смотря на упавшее к его ногам грузное тело.       Ребекка громко всхлипнула, оседая на землю и смотря на труп Марселя, с ужасом переводя взгляд на окровавленную руку брата, всё ещё сжимающего его сердце. Он, с отвращением сдавливая орган и брезгливо откидывая его от себя, неотрывно смотрел на сестру с превосходством, будто бы в очередной раз коря её за ошибку; за то, что посмела выбрать не его, вновь доверив своё хрупкое и израненное сердце подонку, по своей глупости и наивности.       — Я тебя предупреждал, — тихо сказал он, вынуждая сестру вздрогнуть и, пошатнувшись, подняться на ноги, смотря на него усталым взглядом потухших голубых глаз, только сейчас заметив изогнутый магический клинок в его смертоносных руках.       — Это всё действие этого кинжала, он… — слабая попытка его вразумить оказалась сломана о холод в его глазах и безразличие, читавшееся во взгляде.       — О, нет. Как раз этот кинжал и помог мне обрести самого себя, — перебил её Клаус, расплывшись в злобной ухмылке, наставив на неё оружие и шагнув чуть ближе, — Сперва я слушал глупые россказни барменши, подвергаясь осуждению за то, что люблю тебя. Правда… не долго, её кровь нужна мне была, чтобы восстановиться.       — Т-ты убил Ками? — недоверчиво переспросила Ребекка, задрожав от страха, когда клинок коснулся её ключицы, медленно скользя туда, где всё ещё билось её разбитое сердце, заставляя болезненно сжаться от страха.       — Да, перегрыз ей глотку, чтобы не слушать ненужные нотации недопсихолога, которая ни черта не смыслит в жизни. А теперь и этого… — Клаус пнул ногой труп Марселя, окидывая его безразличным взглядом, будто бы вовсе не растил его, не любил прежде, как сына.       — Когда же ты уже оставишь меня в покое? — всхлипнула Ребекка, вдруг с силой схватившись за рукоять клинка, чуть соприкасаясь пальцами с его ладонью, ощутив его дрожь, — Никто не будет меня достоин в твоих глазах. Никто и никогда. Не так ли? Надо было убить тебя, пока была возможность! Ублюдок! Так что, давай!       Тишину ночи наполнил оглушающий звук пощёчины. Такой сильной, с несвойственной ему эмоциональностью, мгновенно выдавшей его уязвлённые чувства, спрятанные глубоко внутри, вот уже на протяжении долгих тысячи лет. Он опять проиграл им, сдаваясь под гнётом этой постыдной слабости.       — Успокоилась? — стерев выступившую кровь с её губы, неожиданно мягко проговорил он, откидывая от себя жуткий клинок, пропитанный тёмной магией, — Ты моя, запомни. Ни один мужчина никогда не будет подле тебя. Ты принадлежишь мне. Ты моя сестра, — ласково проведя пальцем по её губам, хрипло произнёс Клаус, ловко пресекая все её попытки вырваться, хватая за хрупкие запястья и ощутимо сдавливая их, слыша тихий хруст костей и её болезненный всхлип, — Мы связаны кровью, Ребекка. Я всегда буду частью тебя, нравится тебе это или нет.       Слёзы катились по её щекам, и она понуро опустила голову, сдаваясь, ломаясь под этой жестокостью, невольно вспоминая каждого убитого мужчину, посмевшего пленить её сердце. Они все были мертвы, лишь потому что позарились на то, что принадлежит её эгоистичному брату. Сколько раз Клаус ставил её перед выбором? Сколько раз бездушно закалывал, лишь бы удержать её? Не сосчитать. И эта пожизненная агония уготовлена ей, Клаус никогда не позволит ей быть счастливой. Пора смириться.       Его пальцы грубо сомкнулись на её подбородке, приподнимая лицо вверх, и его губы тут же обрушились на её, сминая их в жёстком, подавляющем волю поцелуе, заставляя её сдаться, безвольно повиснув в его руках, и робко ответить на поцелуй, вызывающий страх, отвращение и, что самое ужасное, давно забытое удовольствие от вкуса запретного плода. Весь ужас их отвратительной связи заключался в том, что она всегда — неизбежно — будет выбирать его, сколько бы боли он ей не причинил.