Before the Dawn

Наблюдаю за пляшущими на стене солнечными бликами, развалившись поперёк только недавно заправленной служанкой кровати, и веселюсь, вспоминая её неодобрительный взгляд. Как же, господин предпочёл остаться почти голым к её приходу, накинул лишь рубашку да натянул штаны, проигнорировав камзол, высокие сапоги и отвратительное, удавкой обхватывающее шею жабо. Как же, господин предпочёл умыться и сделать вид, что не увидел принесённого гребня, предпочитая остаться с вороньим гнездом на голове. И, что странно, лента, оказывается, всё ещё держится. Прядях на двух. Не заметил её и прямо так, поверх, мокрые ещё волосы шнуром стянул. Так запуталась, зараза, что только ножницы и спасут. Только ножницы или тонкие ловкие пальцы, что привыкли иметь дело с подобной дрянью. Тонкие ловкие пальцы, хозяин которых заглянул ко мне, осторожно приоткрыв дверь, и только фыркает, увидев это. Не дожидаясь, пока попросят, всё делает сам. Поднимаюсь на ноги и, ни слова не сказав, наблюдаю, как кругом обходит и, поддев ногтями, распускает узел, высвобождает прядки и протягивает мне ленту, которая раньше вроде как была синей. Теперь тёмно-бурая. Перепачканная высохшей и намертво въевшейся в материю кровью. Разглядывает пятна и даже ничего не говорит. Разглядывает, пока я медлю, не забирая, а после, как только наши пальцы соприкасаются, передёргивает плечом и отступает к дверям, разделяющим наши комнаты. Словно негласное «не моё дело». Словно «я не буду спрашивать, мне это не интересно». Как же. И зачем вообще заходил? Уходит, слышу, как копошится, перекладывая что-то, и, улёгшись назад, запускаю руку в щель между каркасом кровати и тяжёлым матрацем. Такой и двум служанкам не перевернуть. Такой и мне с места с большим трудом удастся сдвинуть — и это почти замечательно. Пальцы всё в пустоте шарят, ощупывая шероховатое дерево, и наконец натыкаются на гладкую, в две фаланги длиной ёмкость. Вытаскиваю наружу, зажав между большим и указательным пальцами, и, вытянув руку, рассматриваю на просвет. Стенки сосуда матовые, не пропускают солнечных лучей, замысловатая филигрань под хитро завинчивающейся крышкой. Не иначе как флакон от духов был. Раньше. Подношу к носу, и без того зная, что никаких запахов не осталось, и всё-таки нюхаю. Хочется даже прикусить выступ на крышке, но сдерживаюсь и снова разглядываю вещицу, крутя так и эдак. Крутя так и эдак, представляя, как её содержимое, что всего на два-три грамма потянет, плещется внутри, наталкиваясь на хрупкие стенки. Сколько этого вещества потребуется для того, чтобы отправить на тот свет крупного мужика? Сколько потребуется для тщедушного, почти просвечивающего женоподобного мальчишки? Капля или две?.. В бокал или прямо так, спящему на приоткрытые губы? И спящему ли?.. Понимаю, что размышляю всерьёз, пожалуй, слишком поздно. Понимаю, что выгадываю, и картинки сами плывут в голове. Непрошеные, но столь легко всплывающие, что… Мотаю головой, словно открещиваясь от самого себя, и заталкиваю склянку назад, в нисколько не надёжный тайник. Пусть пока там. Пусть так, пока не решил, что с ней делать. Пока не решил, зачем всё-таки взял. Пока… Солнечные пятна заметно сместились, и теперь в прямоугольнике света оказалась абсолютно безвкусная, аляповатая картина с какими-то странными незабудками в голубой вазе. Солнечные пятна заметно сместились, и мне, пропустившему завтрак, становится скучно проминать пуховое одеяло задницей. Поднимаюсь на ноги, прохожусь растопыренными пальцами по волосам, чтобы отвести от лица, и, проигнорировав начищенные до блеска туфли, носы которых закручены настолько, что почти вертикально торчат, направляюсь в соседнюю комнату. Чем это у нас занята маленькая княжна? Маленькая княжна, которая, как и я, весьма растрёпана для высокородной госпожи и хоть и обута, но совершенно не причёсана. Даже косу, которую на ощупь собирает меньше чем за минуту, не заплёл, а просто сгрёб всю свою копну на одну сторону и перехватил лентой. И вся кровать завалена книгами. Штук двенадцать валяется поверх одеяла, если не больше, и ещё стопка около его ноги, свисающей с края. Сидит сгорбившись, да так, что воротничок свободной мужской рубашки, которая разве что Анджею придётся по плечу, отстаёт от шеи, оголяя выступающие позвонки. Всё смотрю на него и понять не могу: такой же тощий, как раньше, или уже нет? Такой же тощий, или чуть выступающие, ставшие твёрдыми мышцы мне не почудились ночью? В любом случае, чтобы проверить наверняка, нужно его раздеть и повертеть как следует. В любом случае вряд ли согласится на это сейчас, листающий нечто, напоминающее тонкую истрёпанную книжицу, подшитую кое-как. Заинтересовавшись, подхожу ближе и, заглянув через его плечо, не могу сдержать недоуменный смешок, зацепив взглядом крайнюю обложку: — «Сказания о подвигах рыцаря Германа и его прекрасной даме Друссиле»? Напрягается тут же и замирает даже. Должно быть, и не услышал меня, погружённый в своё сахарное чтиво. — Тебя по голове не били, пока меня не было? Не оборачивается даже, пихает локтем не глядя и бурчит себе под нос: — Попробовал бы сам стащить из замковой библиотеки пару магических свитков. Заглядываю через его плечо ещё раз, и действительно — строки на пергаменте, что перед его глазами, повествуют вовсе не о возвышенной любви и рыцарстве. — Особенно если ты юная беременная курица, которой положено интересоваться только Германами. — Так твои Германы — только прикрытие для кражи? Кивает и без тени улыбки в голосе проговаривает, уткнувшись в ветхие страницы: — Можешь взять почитать, если хочешь. Обязательно возьму. Вот как по затылку приложат до проклюнувшегося кретинизма, так сразу и возьму. Да только самое любопытное вовсе не это. — А о свитках тебе кто нашептал? — Тайра. Ну, конечно же. Где бы ему тут за сутки разыскать доверчивого болтливого мага, готового делиться направо и налево?.. — Сказала, что в Камьене хранится пара интересных заклинаний, недоступных для простых смертных. — Ты же понимаешь, что их хватятся рано или поздно? А учитывая ценность — скорее рано. Косится на меня как на дурачка, но словно неспособен на ехидство. Не то сосредоточенная задумчивость, не то более мрачные думы сделали его каким-то взрослым, что ли? — Я всё верну. Перепишу и верну. Может быть, даже сегодня вечером. Вместе с его сиятельством Германом. Выглядит куда юнее, когда перебирает пальцами побрякушки, а не растерянно теребит писчее перо. Выглядит куда юнее без сосредоточенной морщинки посреди лба, которую замечаю, как только обхожу кругом и гляжу уже в упор, сжав ладонями спинку кровати. — Весело проводишь время. Ничего не скажешь. Реагирует тут же и вроде бы даже злится. Реагирует, но как-то вяло для прежнего себя, у которого что ни слово, то вспышка. — А какие ещё у меня есть варианты? — спрашивает и тут же, не отрывая от строчек глаз, начинает перечислять: — Пить чай с подружками Мериам и радостно щебетать о скором прибавлении в нашем славном семействе? Или, погоди, я знаю: обсуждать тебя и остальных мужей, стыдливо прикрывая рот расправленным веером. Нет уж, спасибо. Одного раза хватило. Замолкает, а сам ждёт наверняка же! Ждёт, что я поведусь и пущусь в расспросы, желая знать, что обо мне думает стайка разодетых дамочек, падающих в обморок, лишь заслышав плохое слово. Да трижды, чёрт возьми, ха! Вот уж совсем идиотизм и глупости! Опускаю голову, разглядываю свои ногти с добрую минуту, слушаю, как скрипит перо, касаясь бумаги… Прохожусь языком по губам, нарочно сильно нажав на правый резец… Снова прислушиваюсь и, понимая, что ничего интереснее уж явно не случится, капитулирую с тяжёлым вздохом: — И что же решили твои милые подружки? Никак ни заинтересованности, ни торжества не выдаёт. Даже голос остаётся совершенно равнодушным. — Насчёт тебя? — уточняет деловито, расправив соседний к его колену свиток. Уточняет, будто бы мне может страшно захотеться послушать о ком-нибудь другом в этом замке. Как же. — Я вроде твой единственный муж на данный момент, лапушка. Перо замирает над бумагой, и Йен медленно поднимает голову и улыбается мне бесконечно светло и добро. Улыбается настолько искренне, что я едва не делаю шаг назад, сбитый с толку. Но всё встаёт на свои места, стоит ему только раскрыть свой изогнувшийся в усмешке рот: — Что ты слишком молод и наверняка скован в постели. Что часто приторно-сладок и слишком много значения придаёшь нежностям. Если бы пил что-то, наверняка бы подавился и, закашлявшись, умер. Если бы пил что-то, наверняка полезло бы через нос, но княжне, видимо, ещё мало, и она решает и вовсе добить меня: — А ещё что у тебя маленький член и, как только страсть поутихнет, мне придётся завести любовника. Тишина, что повисает в комнате, просто звенящая. Тишина, что он старательно оберегает и так и светится. Светится, а я трижды открываю и тут же захлопываю рот, понимая, что нужных слов всё ещё не нашлось. В голове, как назло, чище, чем в бедняцких погребах. Вот же засранец! — Знаешь, — давлю из себя медленно и даже не по слогам, — теперь мне будет весьма затруднительно улыбаться напомаженным сучкам, зная, что они думают о моём члене. Йен на это только хмыкает и, чуть расслабив плечи, отмахивается. — О, не переживай. — Откидывается назад и, опираясь на локти, оценивающе глядит, почти касаясь щекой плеча, с которого вот-вот соскользнёт не застёгнутая до конца рубашка. — Они так обо всех думают. А ты ещё и тощий, и руки у тебя не очень-то внушительные. А ещё… Перебиваю жестом и тут же, подозрительно прищурившись, голосом: — Ты мне сейчас мстишь за что-то? Пожимает плечами и медленно ведёт шеей, якобы разминая, а на деле внаглую демонстрируя ямочку между ключицами и линию челюсти. Ещё и пальцами проходится по коже и зачем-то касается своих губ. — Говорю как есть. — Потягивается, а после как ни в чём не бывало возвращается в прежнее положение и, разом поскучнев, кивает на дверь: — А теперь, если тебе от меня ничего не нужно, не мог бы ты свалить куда-нибудь? Отвлекаешь. Смаргиваю и вопросительно кошусь, словно переспрашивая, правильно ли понял. Приподнимает брови и для верности вытянутой рукой указывает в сторону коридора. Серьёзно? Кажется, будто ещё не проснулся, и язык, что обычно несёт всякую чушь, прежде чем успею обдумать, отчего-то отнялся, да и наглости как-то поубавилось. — Ещё как нужно. — Самому не нравится, как звучит, но ничего другого нет. Никаких острот. Всё никак не могу перестать думать о милых девичьих посиделках и темах, что они предпочитают для бесед. Всё никак не могу перестать думать о том, что, вообще-то, мне до их мнения и дела нет. Не должно быть. Да в самом деле, какого хера нужно было обсудить именно мой член?! Прочищаю горло под слишком уж пристальным взглядом и наконец нашариваю нужное среди прорвы возмущения, что никак не утихнет в моей голове: — Расскажи мне обо всех своих новых подружках и их мужьях. Должен же я знать, с кем имею дело. — Я не назову имени той, кто решил, что у тебя маленький. Имей в виду, — заявляет так непоколебимо, будто бы я уже вооружился лопатой и жду только отмашки. — Не хочу, чтобы где-то в саду нашли её тело. Поджимаю губы и стараюсь, чтобы следующее, что я произнесу, звучало не слишком-то маниакально: — Не переживай, лапушка. Не найдут. Уж об этом-то я бы позаботился. Ух как скрупулёзно и тщательно. Сад-то, как ни крути, большой. А кустарника сколько растёт — залюбуешься. Да и старый ров, до которого у садовника, должно быть, руки никак не дойдут засыпать, вполне бы сгодился. — Тем более не скажу. — Осторожно скатывает свиток и, отодвинув в сторону, чтобы не повредить, сцепляет пальцы в замок и с видом полной обречённости выдыхает: — Давай уже, спрашивай. Выдыхает так, будто я последний час только и делал, что упрашивал его поделиться этой крайне интересной информацией. На коленях. С букетом в зубах и россыпью драгоценностей в мешке на шее. — Что-то ты не больно весел для того, кто так неслабо проехался по моей гордости. Огибаю спинку и присаживаюсь на матрац с другого края, так, чтобы не касаться Йена, но напрямую видеть. Разводит руками в стороны и натянуто улыбается. Разводит руками в стороны и тут же принимается собирать в стопку разложенные по покрывалу, абсолютно бесполезные книги. — Я заперт здесь. Не могу пойти туда, куда захочу, и делать то, что захочу. Так и хочется встрять со своим «Не напомнишь, кто именно нас сюда притащил?», но вряд ли даже услышит, если перебью сейчас. Вряд ли услышит, если в комнату сейчас вломится ещё один оживший тролль. Настолько ушёл в себя, что, делая паузы между словами, сам того не замечая, ногтями водит по плотной обложке и, лишь исчёркав весь черенок, договаривает: — А единственная компания, к которой могу примкнуть сейчас, постигает премудрости вязания на кольцевых спицах. Это вовсе не то, чему я хочу научиться. — А чему хочешь? Я и сам знаю ответ, но отчего-то хочется услышать. Чтобы подтвердил, что ножи и стрелы ему куда интереснее кринолинов и булавок. Хочется, чтобы поднял подбородок и попросил. — Ты всё равно не станешь меня учить. Так зачем спрашиваешь? — Почему не стану? Нет, мне действительно интересно, почему же нет. — Потому что ОН не стал. О да, он — не стал. Да только я — не он, княжна. И сколько бы мы ни были похожи, думаем по-разному. Относительно тебя точно. — Считает, что я слишком безнадёжен для того, чтобы хотя бы попытаться защитить себя. — Он так не считает. — Да и я тоже, но за каким чёртом произносить вслух? И так говорю больше, чем стоило бы. — Но шанс того, что ты навредишь себе, а не кому-то другому, существенно повышается, когда в твоих руках что-то острое, княжна. — Спасибо огромное. — Выглядит задетым и даже не скрывает этого. Выглядит обиженным и вот-вот насупится и надует щёки. — Ты свалишь отсюда или нет? Вместо ответа опускаю взгляд, беру ближайший, довольно пухлый книжный том и тянусь ко второму примерно такого же веса. Пусть сэр Герман хоть раз послужит для реальной пользы. Молча отдаю их Йену, и он непонимающе косится, тут же забыв про все свои обиды. — Зачем мне эти книги? Улыбаюсь и хлопаю его по коленке, понукая подняться на ноги. — Глупо начинать учиться плавать с середины озера. Давай попробуем побродить по берегу. Вставай. Подчиняется нехотя и так и замирает, отступив к окну. — Держи их. Нет, не так. На вытянутых руках держи. На ладонях. Делает всё, как я говорю, но во взгляде всё ещё проскальзывает недоверие. — И зачем это? Выглядит довольно трогательно и вместе с тем глупо, но отчего-то дразнить его за покладистость и желание научиться чему-то совершенно не хочется. Скорее хочется посмотреть, что из всего этого в итоге выйдет. — Через пару минут поймёшь. А пока они идут, я с нетерпением жду твоего рассказа о людях, с которыми мне предстоит есть за одним столом. — Пересаживаюсь удобнее, а после и вовсе заваливаюсь на бок и, подперев голову ладонью, с нетерпением поторапливаю: — Давай, милая, начни с того, кто со шрамом. — У тебя какая-то нездоровая тяга к шрамам, — замечает, а сам косится на сэра Германа. Довольно подозрительно косится, будто под толстой обложкой спрятан целый мужик, облачённый в латы, не меньше. Неужто уже становится тяжело? — Нужно уважать чужие слабости, конфетка. — А если сам неравнодушен к ним, то и вовсе прикрыть ротик. — Так что с этим… Августом? Закатывает глаза, явно восхищённый моей памятью на ничего не значащие детали, и, стараясь выдохнуть как можно незаметнее, начинает работать языком, отвлекаясь от своего несложного задания. — Адрианом, — поправляет, даже не наморщив лоб, и рассказывает так ладно, будто бы всю жизнь только и делал, что следил за этим типом: — Был посвящён в рыцари моим отцом, после того как с доблестью выдержал нападение на стены Аргентэйна. Видел же нашивки на мундире? Некогда был заместителем начальника дворцовой стражи, теперь выступает с разного рода щекотливыми миссиями. Поговаривали, что бесстрашен в бою и резок во время переговоров. Женат на дочери заведующего сельскохозяйственным министерством самого Аргентэйна и прилегающих к нему областей. Помнишь же ту блондинку с длинным носом? Киваю и задумчиво провожу кончиком указательного пальца по корешку толстой книги, повествующей о славных подвигах не менее славного, чем Герман, доблестного героя, которого художник изобразил так, будто его за задницу укусила собака средних размеров. — Что же… Звучит красиво. Слишком красиво даже. А тёмная сторона у его сиятельства есть? Княжна усмехается и отводит взгляд в сторону. Тут же цепляюсь за эту деталь и не спускаю с него больше глаз. — Разумеется. Сей благородный муж, разбивший не одно девичье сердце до того, как женился, конченый садист, у которого просто не встаёт без чужих криков, мольбы и слёз. Восхитительно. Только ты-то откуда это знаешь, дорогуша? — Скажи-ка мне вот что, красавица… Переводит взгляд с массивной гардины, прихваченной лентой, на моё лицо и, кажется, даже знает, о чём именно я спрошу. Ещё бы ему не знать. — Он входит в твой список? — Нет, — отвечает сразу же и с видимым облегчением на лице. Отвечает сразу же и даже не пытается опустить глаза. Продолжает с нарисовавшейся на губах и тут же потухшей ухмылкой, будто бы вспомнил что-то и сразу поник из-за этого. — Но, сцепившись с его заносчивой наречённой, я хотел. Но даже рядом не крутился — узнал о его чудных пристрастиях и тут же передумал. Решил, что ей и без меня хватит. А я вот решил, что он тебя узнал. Узнал и то и дело нет-нет да косился. И во время идиотской светской беседы, и после, сидя за столом. Более того — я убеждён, но говорить об этом пока рано. Рано делать выводы, да и заставлять дёргаться и без того замученную корсетом княжну ни к чему. И потом, если мои догадки окажутся не просто догадками, я придумаю, куда припрятать этого любопытного вояку. Но это ЕСЛИ, а пока, задумчиво поводив пальцами по набивному рисунку на одеяле: — Ни одного синяка на этой Беатрис не заметил. Йена же это почти смешит. Да только смешок выходит не весёлым вовсе. — А какой идиот станет бить по лицу? Да дело и не в этом, видно их или нет. — Замолкает, берёт паузу, чтобы выдохнуть, и договаривает, чуть понизив голос: — Все присутствующие в замке знают. И её родители наверняка тоже. — И ничего не делают? — А что тут сделаешь? — Пожимает плечами и тут же морщится. Видно, задумавшись, умудрился забыть о книгах. — Жена — всего лишь приложение к мужу. Его украшение, и не более того. Ходят слухи, что госпожа Беатрис не может забеременеть уже три года. Как думаешь, почему? Что же тут думать, когда ответ на поверхности? Вспоминаю его внимательный, колкий даже, взгляд и решаю не поворачиваться спиной, если представится случай. — Да… Без сомнений, интересный персонаж этот Адриан. Может быть, даже забавный. Только может. Стремиться к более близкому знакомству, чтобы узнать наверняка, я не намерен. Не мой тип, да и шрамы, откровенно говоря, не те. Княжна же, оказывается, не согласна с моим вердиктом: — Слишком жестокий, как по мне. Княжна, оказывается, не согласна, и её ответная реплика откровенно смешит меня. — Ты такой забавный иногда, малыш. — Оттолкнувшись от кровати, сажусь, потому что рука уже затекла, да и так видеть его проще, напрямую, не боком. Видеть проще, и то, как реагирует на почти ласковое прозвище, и то, как отводит взгляд, когда я заканчиваю фразу. — Неужто думаешь, что тебе повезло больше, нежели этой Беатрис? Отводит взгляд, прикусывает щёку, наверняка думая, что незаметно, и, выдохнув и упрямо подняв начавшие опускаться руки, отвечает: — Я знаю. Отвечает уверенно и, как бы ему ни хотелось, как бы ни блестели зрачки, не прячется. — И потом, как бы там ни было, ты никогда не таскал меня за волосы и не предлагал притащить клещи. Да и, скажем так, ты слишком собственник для некоторых привычных ему забав. И потом, как бы там ни было, это не значит, что мне этого не хотелось, глупый. Это не значит, что мне этого не хочется сейчас. Что мне не хочется сделать тебе порой так больно, что криком будет не заглушить. Что сейчас мне хочется сделать тебе больно даже больше, чем раньше. И отнюдь не потому, что ты мне не нравишься. — Что за забавы? — Голос звучит почти незаинтересованно даже. Да и что ему быть иным? Разве что он сейчас скажет мне, что… — Всё на уровне слухов. — Второе пожатие плеч даётся ему куда тяжелее первого, ещё немного — и напряжённые руки ходуном ходить начнут. — Был бы я пажом, а не высокородной курицей с пузом, уже вызнал бы. Оргии, знаешь ли, весьма популярны в высшем обществе. О да, давай расскажи мне. В подробностях. И уже вовсе не болтливую обличительницу несостоявшихся мужчин будут искать по кустам. Не её части. Как он там сказал? Собственничество? Чертовски моя черта. — А сделаем-ка мы вид, что ты не говорил об этом, и я не спрошу, сколько таких светских раутов ты успел посетить. И тогда, возможно, никто не пострадает. Йен меняется в лице и удивлённо расширяет глаза, сориентировавшись за доли секунды: — Разве я вообще что-то говорил? Йен меняется в лице, а краешек рта так и дёргается, едва-едва удерживаясь от того, чтобы не подняться вверх. Йен меняется в лице, но я прекрасно понимаю, что только что повёлся на подначку и отреагировал именно так, как он того ждал. Что же, чем бы княжна ни тешилась — лишь бы по чужим постелям не скакала. — Отлично. Адриан и Беатрис, — подытоживаю кивком головы и, нахмурив лоб, пытаюсь вспомнить, кого ещё видел за прошлым ужином. — Кто следующий? Генрика? — Как выборочно ты запоминаешь имена, — ехидничает, несмотря на то что прекрасно знает: юная кудряшка вовсе не мой тип. Да и потом, к чему мне даже слишком доброжелательно настроенная девочка, если под боком есть ершистый, колючий мальчик? А уж у кого из них ноги ровнее и задница лучше — можно и не гадать. — Пусть будет Генрика. Она племянница герцога Ричарда и живёт в замке с раннего детства. Мериам сказала, что её забрали сразу же после трагической гибели родителей. Семнадцати лет отроду, помолвлена с одним из генералов, что сейчас в Аргентэйне. Ничего примечательного, в общем-то, за исключением того, что эта юная прелестница совсем недавно переболела сифилисом и боится, что не успеет долечить гонорею до возвращения своего жениха. Ни за что не признался бы вслух, что немного опешил даже. Ни за что не признался бы в том, что злорадство, которое так и блестит на глубине блестящих прищуренных глазок, мне внутри что-то греет. — А ты сплетница, Йенна, — звучит ласково и вовсе не упрёком. Звучит ласково, и от того, как, не сдержавшись, улыбается, хочется встать и потрогать. Что поделать, руки у меня всегда были беспокойными: только расслабься — обязательно сопрут что-нибудь. — Ты спрашиваешь — я отвечаю. Если тебе не нравится слушать мои сплетни, то… То можешь проваливать, ага. Я уже запомнил, можно не повторять. — Нет-нет, продолжай! — Так и тянет подобострастно распахнуть рот и продолжить таращиться ещё внимательнее. — Любопытно даже, как много ты успел разнюхать за сутки. И как сам умудрился не подцепить никакую холеру, пока несколько лет трахался со всем, что плохо стоит. Беззвучно передразнивает и даже высовывает язык, начисто забыв о том, что буквально секунду назад уже было начал опускать руки. — Жаль тебя расстраивать, дорогой, но «плохо стоит» меня никогда не интересовало. Это сейчас стоит принять за завуалированный под ответную остроту комплимент или нет? — И к тому же существует целая куча защищающих от заразы зелий. Правда, пара бутыльков стоит как средней руки лошадь, но это уже частности, если ты живёшь во дворце и спишь на хлопковых подушках. — Какой предусмотрительный мальчик, — хвалю и всё-таки поднимаюсь на ноги, понимая, что и без того слишком долго провёл в роли наблюдателя. Хватит уже. Под кожей зудит. — Что же ты зельями от нежелательной беременности не разжился? — Ещё слово — и мы проверим, насколько я меткий. Жаль даже, что в его руках не перьевые подушки. Вышло бы весьма двусмысленно — получить по роже почти будущим наследником. — И обидчивый к тому же. — Подхожу к нему и останавливаюсь на расстоянии метра. — Но не то чтобы я этого не знал, но всё ещё удивляюсь иногда. Кто там у нас ещё? Сдувается тут же, забывая о возмущении, и продолжает перечислять: — Ещё пара подружек Мериам. Элла и… — Морщит лоб, вспоминая, и, забывшись на миг, едва не роняет сэра Германа, но спешно перехватывает поудобнее. Перехватывает, а у самого уже и ладони, и пальцы мокрые. — Кажется, Маргарит. Или Маргарита? Обе замужем за выходцами из местной знати. Гостят в замке до конца этого месяца, а после разъезжаются по своим поместьям. Ничего примечательного, разве что… есть ещё одна. Последнее предложение проговаривает куда тише, нежели предыдущие, и опустив подбородок. Последнее предложение проговаривает словно запнувшись, потому что не решил до конца ещё, стоит ли вообще об этом говорить. И именно это подстёгивает. И интерес, и сделать ещё один шаг навстречу. И кто же она? — Сестра нынешней герцогини. Вот как, значит. Неужто за сутки успел найти повод для беспокойства? — Её тут не особо любят. А может быть, и не только его. Может быть, пару-тройку любезно улыбающихся доброжелателей, что не преминут дружески подтолкнуть, если замешкаешься на лестнице. — За что её не любят? — Появилась и перетянула на себя одеяло. Мериам стремится проводить с ней всё своё время. Пошли слухи, будто даже ребёнка, которого она носит, заберёт герцогская чета. А муж её — тряпка и тюфяк, купивший титул. Вместо того чтобы разозлиться, как он того наверняка ждёт, просто протягиваю руку и касаюсь его щеки. Убираю с неё прилипшие, из неровного хвоста торчащие волоски и тут же отвожу пальцы. — Тебя это беспокоит? — спрашиваю серьёзнее, чем обо всём прочем до этого, и сам не берусь предположить почему. Спрашиваю серьёзнее и понять не могу, почему чьи-то обиды или склоки, которые могут обернуться испорченной причёской — или что там страдает у женщин в банальных драках? — меня хоть как-то задевают. Может, всё дело в том, что его кислое лицо и мне весь настрой убивает? Да, наверное, в этом. Только в этом. Только в этом, и запрещаю себе даже перебирать другие варианты. — Отнюдь… — Головой мотает, а глаз так больше и не поднял. Дальше говорить и смысла нет. Что толку, если провалился сразу же? — Пусть болтают, что хотят. Через несколько недель нас здесь уже не будет. — Несколько? Не многовато ли? — Мериам попросила столько. И вот это-то мне и не нравится. Чётко обозначенные сроки. Почему именно столько? Почему они вообще обсуждали время, на которое растянется визит? Но Йен, похоже, ничего странного не видит, да и вряд ли увидел бы. Всё ещё слишком доверчивый. — Разве нам принципиально? Дороги занесло снегами, Анджей спит, а мы… А Анджей спит. Всё верно. И будет спать ещё, в лучшем случае, два с половиной месяца, и это вовсе не то, о чем я хочу вспоминать, говорить или думать. Обрываю жестом и, качнувшись на ковре, приближаюсь ещё. Теперь только протяни ладонь — и коснёшься его бока или груди. Теперь ему, уже начавшему уставать, приходится ещё и поднять голову, чтобы смотреть мне в глаза, а не на подбородок. Йен, Йен… Запинается тут же и сглатывает, мотнув головой, словно волосы мешать начали. Крепко стянутые и лежащие на плече. — А что «мы»? — спрашиваю, а сам, опустив взгляд, оглядываю его ключицы. Подозрительно чистые после прошлой ночи. Неужто даже не укусил ни разу? Неужто не оставил следов? Пальцы сами почти. Пальцы, словно в приступе тактильного голода, ложатся на гладкую материю его рубашки так низко, что большими можно погладить своды рёбер. Тёплый, даже через ткань. Тёплый и инстинктивно подавшийся назад. Не то щекотно, не то неосознанно пытается отодвинуться. — Это нечестно… — бормочет, а у самого пальцы уже дрожат. Бормочет, приподнимая брови, и словно меньше становится, внутренне сдуваясь. — Я не удержу твои книги, если ты не уберёшь руки. Ты нарочно отвлекаешь меня. О, правда? С чего бы такие заключения? Полшага ещё, и ладони перебираются с боков на спину. Пальцы по позвонкам водят, едва нажимая на них, и я, забавляясь, повторяю свой вопрос: — Так что «мы», Йен? Вздрагивает, да так, что кренится вперёд, носом касается моего подбородка и тут же подаётся назад. Всё ещё борется с желанием отпихнуть меня и держит потрёпанные тома. Всё ещё борется с желанием вывернуться или же… Нет? — Ты бьёшь ниже пояса, — тихо совсем, так и не поднимая глаз. Тихо совсем, и приходится склониться, чтобы расслышать. Чтобы расслышать и заодно толкнуть его лоб своим. Легонько совсем, только чтобы поднял лицо. Чтобы поднял лицо, и самому вдруг немного не по себе. От того, насколько расширены его зрачки, а радужки, кажется, дрожат и переливаются от увлажнившихся роговиц. — Я просто сказал твоё имя, — ещё тише, губами только почти, уже не разбирая, дразня или нет. Ещё тише и обнаружив вдруг, что пальцы, только что гладившие его лопатку, уже здесь, проходятся по плечу и осторожно, будто могут одним махом выставить челюсть, гладят его скулу. Гладят так, чтобы сам тянулся за прикосновениями, чтобы вытягивал шею и невольно подставился иначе. — Я об этом и… Клацаю зубами, имитируя укус, и он, вздрогнув, подаётся назад, спасая кончик носа. Клацаю зубами и, хмыкнув, киваю на его левую руку: — Держи выше. Держи выше и не мешай мне тебя целовать. Держи выше и можешь придвинуться чуть ближе, чтобы, привстав на носки, легонько проехаться своей рубашкой по моей. Хочется схватить за зад, но пальцы послушно остаются на его изогнувшейся пояснице. Хочется, схватить за зад, дёрнуть на себя и посмотреть, заберётся наверх или, останавливая, упрётся в грудь, тут же уронив книги. Хочется и надавить, и одновременно с этим не форсировать. Хочется и медленно, и быстро. И то, что совсем такой же, как и ночью, послушный, делает всё только хуже. Делает всё проще и интереснее. На месте стоит, покачиваясь на носках сапог, и, прикрыв глаза, позволяет себя целовать. Позволяет исследовать свой рот и даже не кусается в отместку, когда кусаюсь я. Позволяет давить на щёку и, улучив момент, провести по ряду нижних зубов пальцем. Позволяет и ни слова не говорит против, когда, не утерпев, всё-таки начинаю его лапать. Только вытянутые руки дрожат всё больше и больше. — Тяжело тебе? — выдохом на ухо и тут же поцелуем чуть ниже, там, где ему всегда щекотно. — Не понимаю, с чего ты это взял? — звучит немного нервозно и так, будто бы только что куда-то бежал. Звучит немного нервозно, и улыбка, которую после из себя давит, совершенно такая же. Улыбка, которая легко сминается, стоит только приложиться к ней ртом. Всё так же медленно. Прижигая и наказывая себя. Всё так же медленно, отнимая талмуды, что только на снаряды и годны. Отнимая их и не глядя бросив на скрадывающий даже глухой звук падения ковёр, перехватить запястья. До того, как обнимет, уцепившись за пояс, или повиснет на шее. До того, как сам, не утерпев, подтащу поближе, а там и вовсе всё рискует перейти в горизонтальную плоскость. Чем доверчивее жмётся, тем больше не уверен в том, что не причиню того, чего нельзя причинять. Не причиню того, что мне так хочется ему причинить. Никакой боли в ответ на нежность. — Прокатиться хочешь? — спрашиваю шёпотом и намекающе приподнимаю брови, нарочно руша всё очарование момента. Прости, конфетка. Прости. — Верхом, ну… Ты понимаешь?.. Фыркает неверующе даже, смаргивает и тут же, высвободив свои руки, с силой пихает в грудь и наклоняется, чтобы подобрать книги. — Нет уж, спасибо. Сегодня ночью ты меня уже прокатил. Весьма знатно. Считай, что княжна оскорблена отказом и ты теперь в немилости. Жму плечами и, поостыв, возвращаюсь на кровать. Падаю прямо так, на книги, и лишь чудом не задев ни один из хрупких иссушенных свитков, что валяются ближе к изножью кровати. — Считай, что я был не в настроении. — Зачем тогда вообще лезть было? Это ты всё ещё про вчера или про сейчас, конфетка? Правда смысла уточнять всё равно нет — ответ будет один и тот же. — Надо же мне было об кого-то согреть руки. — Руки, что я деловито рассматриваю, вытянув вверх, и от нечего делать так и эдак кручу кисти, наблюдая за ходящими под кожей венами и сухожилиями. — И погоди, ты что, всерьёз обижен? Оборачивается, глядит из-за плеча и распахивает уже рот, чтобы ответить, медлит и даже первого слова выдавить из себя не успевает, как рядом с дверью, ведущей в коридор, раздаются поспешные, стремительно приближающиеся шаги. Так-так, судя по стуку каблуков, это у нас… — Просто непозволительная наглость! Дверь распахивается даже без предварительного стука, и я, подкинутый привычкой, едва успеваю сесть. — Ты должен был явиться в мою комнату десять минут назад! Вихрь, что носит туфли и сегодня предпочёл платье тёмно-зелёного цвета, останавливается лишь посреди комнаты, и только тогда я могу разглядеть в нём раскрасневшуюся сестру едва не спрятавшегося за тяжёлую занавеску Йена, лицо которого непонимающе вытянулось, а после стало слишком уж виноватым. И только он снова пытается ответить, уже не мне на этот раз, как герцогиня поворачивает голову и столбенеет так же, как и Йен. Молча отвешиваю ей поклон и, решив, что пусть сами разбираются с тем, кто кому и куда должен был прийти, падаю назад, затылком спружинив о перину. — Я надеюсь, мой нерадивый братец передал вам приглашение господина Адриана? Чего-чего он мне передал? Заинтересовавшись, даже голову поворачиваю и гляжу на Йена так, будто он задолжал мне пару монет или как минимум одну занятную историю. Скрип маленьких белых зубок наверняка было слышно даже в коридоре. Скрип зубок, что выдаёт его с головой. Сейчас ещё скажет, что запамятовал, да так честно, что даже я поверю. — Я забыл. Пожалуйста, всё как по нотам. — Да и потом, не думаю, что моему другу, утомлённому своими важными делами, хочется мёрзнуть среди леса, выслеживая… Влезаю тут же и разом перестаю валять и дурака, и своё готовое ещё секунду назад раствориться в перине тело. Поднимаюсь на ноги и, откинув мешающие волосы назад, становлюсь между Йеном и его сестрой. — Кого выслеживая? Становлюсь меж Йеном, сделавшим тут же вид, что собрать книги именно сейчас — самое важное занятие в его жизни, и Мериам, которая любезно соглашается объяснить мне, в чём дело. — Егеря ещё поутру донесли, что в здешних лесах объявился медведь. Растерзал трёх человек у сторожки и бросил. Надо же, вот это скорость! А я только отмыться и поспать успел. Прикрываю ладонью рот, маскируя зевок, и, довольно сильно переигрывая, изображаю заинтересованность: — Какой кошмар! Опознали несчастных? А может быть, и не изображаю вовсе, быстро смекнув, чьи именно тела нашли в лесах близ предместий. — Увы. Зверьё постаралось на славу. На лице герцогини, что сегодня предпочла вместо одной косы собрать две и переплести их узлом на макушке, отражается искренняя досада. На лице влезшего Йена — она же, да только вовсе по другому поводу. — Разве этим не должны заниматься ловчие и егеря? Неужто недоволен тем, что я опять уйду? И кто только предлагал мне свалить каких-то полчаса назад? — О да, обычно так и есть, но господин Адриан решил, что охота станет неплохим развлечением для заскучавших в праздности мужей, и потому созывает всех желающих присоединиться на конюшню. — Мериам — сама любезность и, только обернувшись к брату, позволяет себе повысить голос: — И ты должен был сказать об этом сам! Повысить на полтона, не больше, но его порядком кривит и от этого. Будто бы на него никогда не орали по-настоящему раньше. — Вот оно что… — тяну якобы в задумчивости, потирая подбородок, и решаю, что, пожалуй, всё-таки можно прокатиться и глянуть, стоит ли кто-то из моих новых друзей чего-нибудь. Особенно этот Адриан, которому Йен выписал самую лестную характеристику. — У прекрасных дам, стало быть, свои планы? — Всё верно. — Мериам опускает подбородок, примечает на своём платье невидимую моему глазу складку и принимается расправлять. — Прекрасные дамы соберутся в течение часа в нижней гостиной, чтобы послушать пение одного из лучших бардов герцогства. А ты, Йенна, ещё не причёсана и не одета! — последнее с упрёком и полностью переключившись на брата. Последнее с упрёком и повернувшись вполоборота, будто показывая, что со мной она закончила и теперь планирует вплотную заняться Йеном. — Может, передашь своим прекрасным дамам, что я очень сожалею, но у меня страшная отрыжка или сопли капают с кончика носа? Йеном, что слабо отбивается, но, выдохнув, уже стягивает с волос удерживающий их на боку шнур и осматривается в поисках расчёски. Надо будет полюбопытствовать как-нибудь, что они наплели прислуге, что та не вьётся вокруг находящейся в положении госпожи и позволяет ей — о ужас! — самостоятельно одеться. — Раньше ты что-то не кривился, — пеняет совсем беззлобно на правах старшей сестры и великодушно не замечает ответного бурчания. — Раньше мне и сравнивать было не с чем. — Поднимает глаза и обращается уже ко мне: — Ты решил? Поедешь? Киваю, и без того неширокие плечи опускаются вниз. Как-то горбится и становится меньше. Горбится, и не то неосознанно пытается защититься, не то сдаётся, смирившись с тем, что вместо заклинаний будет весь вечер восхищённо, притихнув, слушать лютню и поглаживать подушку под платьем. Выглядит столь подавленным, что, не сдержавшись, пользуюсь тем, что всё ещё сокрушающаяся себе под нос Мериам отходит к шкафу и, распахнув его тяжёлые створки, вдумчиво выбирает платье для своей «сестры», приближаюсь к Йену и быстро, чтобы герцогиня не заметила, склоняюсь к его уху, чтобы подразнить напоследок и даже не коснуться в итоге. Щёлкаю зубами, а он в ответ только сводит брови. Ничего не говорит больше, и я успеваю ускользнуть на свою половину комнаты. Охота так охота — всё лучше, чем кататься с боку на бок. Всё лучше, чем торчать в замке, несмотря на то что никакого шатающегося по округе медведя нет. *** Кони холёные, седла пошиты из лучшей кожи, подковы калёные, но вот оружие… Оружие, что по воле случая закреплено за моей спиной рядом с почти пустыми сумками, так себе. Короткий, как и у остальных дворян, узкий меч, что легко сломается, встретившись с двуручом, да тисовый, явно годный только для того, чтобы украшать собой стены, лук. Колчан не за спиной, а там же, у седла. Плечи покрыты не лёгким привычным плащом, а плотной шерстяной накидкой, да ещё и с опушкой, что нещадно лезет в рот, а если ещё головой покрутить, то и в ноздри. Раздражать начинает в первые минуты пути. Раздражать начинает так, что почти и не прислушиваюсь, о чём говорят мои высокородные, держащиеся сразу за егерем спутники. Раздражает так, что даже собачья свора, которая то и дело крутится рядом с рысцой ступающей лошадью, не привлекает внимания. Людей слишком много. Помимо «охотников», что даже не приподнимутся в седле, завидев добычу, два егеря, пара латников, что явно призваны защищать господ не от диких зверей, ошалевших от голода, и три слуги, что тащатся в отдалении, управляя медлительной повозкой. О да, безумно весело будет. В предвкушении. Шума столько, что крупно повезёт, если добычей послужит какая-нибудь старая, оглохшая и слепая утка. Или лиса, которая разочаровалась в своей жизни и решила благородно сложить голову ради служения высшей цели — лежать воротником, обернувшись вокруг чьей-то шеи. Какой, к чертям, неспящий медведь? Да он только от топота должен броситься в противоположную сторону — и ищи его среди раскидистых лап вечнозелёных пихт. Только я бы и время тратить не стал. Что толку… от всего этого, если медведи просто не водятся в округе, и кому, как не ловчим, об этом не знать? А если и забрёл бы какой-то чудом, то толку от облезлой дубовой шкуры замученного длительным бодрствованием зверя? Что толку от его иссушенного жёсткого мяса, которое наверняка уже точат черви, лишая бурую громадину покоя и сна? Только подумать стоит, коснуться краем сознания или мысли, как невольными ассоциациями накрывает. Только подумать стоит, и всё — пропал, с головой погрузившись в размышления не о звере, но о том, кому так же не обойтись без сна. Поджимаю губы и, перехватив поводья одной рукой, упорно давлю внутренний порыв пригнуться к широкой коричневой шее и либо вперёд броситься и поохотиться в одиночку, либо же, напротив, развернуться и рвануть в замок. Там всё интереснее, чем в окружении надменных идиотов, которых нельзя даже оцарапать. Там всё интереснее… будет, если удастся вырвать Йена из цепких сестринских лапок. Лапок, что сжались как-то уж слишком крепко, как по мне. Ну да ему виднее. Он, в конце концов, с ней вырос, а не я. Он, что всё ещё не избавился от глупой привычки доверять всем и каждому. Отвлекаюсь от своих мыслей, заметив, что впереди кое-что изменилось, и мужчина, держащийся в самом начале колонны, выбивается из строя и, заставив лошадь топтаться на месте, оборачивается. И меняется в лице, когда находит моё взглядом. Улыбается, и, сколько бы ни изображал доброжелательность, выходит так себе. Улыбается и ждёт, пока поравняемся. Светловолосый, с уже обозначившимися проплешинами и светло-карими глазами. И кто ты у нас? Одна из ничем не примечательных мышей, о которой известен только размер груди наречённой? Ждёт, а я же нарочно чуть натягиваю удила, притормаживая лошадь, и даже не пытаюсь вспомнить его имя или даже слышал ли его когда-нибудь. Да и к чему оно мне? Не запоминаю же я каждую склизкую тварь, на которую нечаянно наступил. — Господин, — кивает, чуть склонив голову, и я вынужден поступить так же. Ответить на приветствие незамедлительно, да ещё и отсвечивая зубами. И, видят боги, это утомляет больше мордобоя. — Позволите на два слова? — Я ваш на все четыре, если будете нежны и обходительны. Вопросительно приподнимает бровь, и я тут же отмахиваюсь от невысказанного вопроса и, как следует прикусив язык, договариваю: — О, не обращайте внимания. Чувствую себя неловко в седле, вот и несу всякую чушь. Понимающе кивает и, дождавшись, когда подведу лошадь ближе, осматривается по сторонам и начинает говорить, чуть пригнувшись. Надо же! Сама деликатность! — Понимаете, дело в том, что я и мои друзья считаем крайне неосмотрительным со стороны господина Адриана взять на охоту человека — как бы помягче выразиться? —далёкого от оружия. Зверь дикий, сами понимаете, всякое может случиться. Когда он только начинает говорить, мне даже кажется, будто сплю или ослышался. Когда он только начинает говорить, первым порывом хочется закатиться в приступе гомерического хохота и следить только за тем, чтобы глаза от натуги не вылезли. О да, такого представления в моей жизни ещё не было! Спасибо, княжна! — Не желаете вернуться в замок, пока ещё можно разобрать дорогу? Ничего не хочу сказать, но вашей юной жене явно будет лучше с вами, чем без вас. На самом деле, «моей юной жене» будет куда лучше, если я невзначай упаду с лошади и сломаю шею, — но да разве кто-то собирается произносить вслух такие милые глупости? А вот о другом осведомиться стоит. О другом, что, конечно же, никогда не признает, но выдать себя, скорее всего, выдаст. — Это угроза? Отшатывается даже, да так, что сбитая с толку лошадь начинает топтаться на месте, и с пылом, достойным ученика какой-нибудь семинарии, начинает яростно доказывать обратное: — Что вы, конечно нет! Забота в чистейшем её проявлении! И смешно вовсе не от абсурдности всех этих слов, а оттого, что я когда-то сам был учеником пусть совершенно не духовной академии, но врал порой чаще, чем кормили, и отлично научился распознавать, как это делают другие. Как невольно кривят лицо и то и дело отводят взгляд, смотря поверх плеча, а вовсе не в лицо. — Герцогиня так привязана к своей сестре и, надо думать, считает вас хорошим человеком, раз признала ваш с ней брак. Не хотелось бы расстраивать столь прелестных женщин. — Пожалуй, я всё-таки рискну. — Улыбаюсь ему, а сам прикидываю, насколько крепкий у него лоб, или лучше не импровизировать при случае и метить в виски. — Но позвольте поблагодарить вас за проявленное беспокойство, оно весьма согрело мне душу. Согрело настолько, что, не будь тут с десяток свидетелей, часть из которых гарантированно успеет смыться, бросившись врассыпную, я бы и тебя согрел, привязав к своей лошади. Так согрел бы, что полбашки стёрлось бы, а то, что осталось, размазало бы по ближайшему бревну. Как никогда ясно понимаю, что чувства, которые порой у меня вызывает Йен, и близко не сравнятся с тем отвращением, которое я частенько испытываю к случайно открывшим неподалёку рот. — Дело ваше, но мне показалось, что стоит предупредить о рисках. Киваю в ответ, давая понять, что оценил, и не свалить бы этому заботливому уже куда подальше, но увы. Расценивает по-своему и продолжает поддерживать светский диалог, который не сдался ни одному из нас: — Это ваша первая охота? Смею заметить, что вы всё-таки довольно юны, и нет ничего постыдного в том, что не успели набить руку. Пожалуй, ляпни мне кто такое лет пять назад, я бы уже отирал чужую кровь со своего ножа и шарил по ещё не успевшему остыть телу в поисках какой-нибудь ценной безделицы. Пожалуй, услышь я нечто подобное в пятнадцать, даже с голыми руками бросился бы. Подумать только! Юны! Вот же хохма. — Вторая, — отвечаю с гордой улыбкой и чуть прищурившись. Отвечаю, не моргая даже, чтобы не упустить того, как дёрнется его лицо. — Недавно довелось загнать кабана весьма средних размеров. — О, и с чем же ходили? С рогатиной? — С ножами. Выжидающе приподнимает бровь, но, не дождавшись окончания шутки, заходится наигранным смехом. Я же даже не улыбаюсь и сохраняю крайне серьёзный вид, представляя, как этот самый метательный нож вписался бы в его открытую из-за держащейся на одних только плечах накидки шею. — Верю, что в искусстве острословия вам нет равных, но, молю, когда нападём на след зверя или стаи, держитесь позади. И сколько же искреннего участия во взгляде! Сколько мудрости в ранних морщинах, что залегли на лбу и в уголках глаз! — Всенепременно, — отвечаю только после того, как незаметно кусаю себя за край языка. Отвечаю, склонив голову и затолкав желание проверить, насколько незаметным я умею быть. Раскланивается и, решив было не поддерживать бессмысленных бесед, проезжает вперёд, занимая своё прежнее место. Тут же отмахивается от, видно, подтянувшегося за деталями сего занимательного диалога господина, что вообще чудом взгромоздился на лошадь, и бросает на меня быстрый взгляд через плечо. Улыбается даже. А я так и вижу, как после будут перетирать меж собой. Каждое движение и слово. Смаковать детали и удивляться тому, что я вообще из седла не вывалился. Как же, куда мне до придворных чинуш, что каждые выходные седлают слуг, а после хвалятся добытой дичью? Куда мне, привыкшему работать своими руками, до них? Поправляю перчатки, взявшись за поводья правой рукой, а левой помахивая в воздухе продолжающему нет-нет да оборачиваться доброжелателю. Понимаю, что стоит ждать подлянки, что либо в спину пихнут в надежде как следует посмеяться над идиотом, свалившимся с перепугу с лошади, или, того хуже, попытаются вытолкнуть перед зверем, если таковой вообще покажется. Понимаю, что все они, абсолютно все, за исключением слуг, вовлечены в эту забавную игру. Как же, для них я почти мальчишка, урвавший в жёны состоятельную невесту. Для них я неумёха, не державший в руках ничего тяжелее ножа для бумажных писем. И это… радует. Это заставляет меня улыбаться в ответ. Это заставляет меня почти физически ощущать заткнутый за голенище сапога узкий нож. *** Топи уже знакомы мне. Топи, через которые я совсем недавно прошёл вместе со стариной Руфусом, кажутся куда более надёжными, если тянуться вереницей по протоптанной не одной парой копыт дороге, закладывая приличный крюк и теряя как минимум три часа на то, чтобы обогнуть коварные, сокрытые под слоем льда болота. Кругом, как и в прошлый раз, одна хвоя да кое-где красные пятна мелких ягод мелькают. Кругом всё белым-бело, и сторожку видно за две добрые сотни метров. Вон она, впереди, чернеет стенами. Вон она, впереди, и я невольно чуть хмурю лоб, вспоминая, все ли свои ножи забрал, когда уходил. Арбалетный болт был всего один — я совершенно точно его выдернул. Особо не наследил, хотя кое-кто меня и за брошенные тела не погладил бы. Кое-кто, кто даже и не узнает об этом досадном недоразумении. Не от кого будет узнать. Так и держусь чуть в отдалении почти всю дорогу и, лишь когда впереди показывается ещё один облачённый в охотничью куртку человек и встаёт посреди дороги, размахивая руками, приближаюсь к остальным, чтобы не пропустить ни слова. — Нашли мы его, господин. — Задрав голову, глядит на Адриана, который теперь возглавляет колонну, и машет рукой куда-то в сторону каменной, уходящей вверх гряды. — В яме, что после осеннего оползня образовалась ещё, дрыхнет. Пара наших рядом осталась, а я спустился дожидаться вас. Следов нет почти, снегом припрятало, но выследили. — Уверен, что медведь? — Да как же, храпит на всю округу да ворочается в темноте. Нажрался человечины да успокоился, окаянный. Латники, что держались позади, придвигаются ближе, и у одного из них, пока протискивается мимо, замечаю знакомую уже отметину на плече. Рисунок, отчеканенный на наплечнике. Понимаю, с кем оказался в одной упряжке по воле случая, слишком поздно. Понимаю, что Йен, когда рассказывал о своём давнем знакомом, упустил одну малозначимую деталь, а именно то, что сей славный муж прибыл не только с супругой, но и с боевым отрядом, который всегда насчитывает не менее шести человек. Выдрессированных, обученных убивать и закованных в металл. Натасканных защищать своих командиров вот от таких, каким был я. Натасканных хорошо, но далеко не блестяще. И я часто задавался этим вопросом раньше: почему же так? Почему они не такие быстрые, не такие расчётливые и через одного убивают, будто нехотя? Убивают, колеблясь, и оттого часто сами теряют жизни. «Почему же так?» — всё крутилось и крутилось в моей голове, пока не столкнулся случайно лицом к лицу. Пока не столкнулся с ними, едва перешагнув шестнадцатилетие, и тогда уже понял: слишком человечные. Жалеют. Не поднимется рука на вчерашнего ребёнка или хрупкую с виду женщину. Кодексы у них. Кодексы у них, чертовски много оговорок и всего одно правило у тех, кому не посчастливилось выжить в крепостных стенах Ордена. Всего одно. «Убей или убьют тебя». — Всё в порядке? Едва не морщусь в открытую, когда мой назойливый доброжелатель возвращается снова, должно быть, решив, что я раздумываю над его предложением. — Ловчий сказал, что… — Я слышал, — обрываю, не найдя в себе ни капли желания любезничать, и он может принимать это за всё, что его душе угодно. Хоть за нервозность, хоть за страх. — Готовы, стало быть? Киваю, и минуты не проходит, как спускают тут же бросившихся в чащу собак. Собак, что сразу перестают поскуливать и изредка лаять, а лишь бесшумно ныряют в глубокие, ветром наметённые сугробы. Лезть следом на лошади так тупо, что скулы сводит. Лезть вперёд — ещё тупее, и потому, придержав удила, жду, пока первые смельчаки примнут снег, а ловчий, что дожидался господ посреди дороги, заберётся в тащащуюся позади телегу, и только после сворачиваю сам. Дался мне этот медведь. Лучше уж лишний раз перестраховаться и выставить себя неумёхой. Лучше уж просто проветрить голову, размышляя о своём и нисколько не претендуя на шкуру несчастного косолапого, которого я невольно подставил под стрелы, устроив резню. Собаки далеко впереди, того и гляди петляют чёрные спины меж таких же чёрных стволов. Собаки далеко впереди, и уже видится подножие гор, как меня, проснувшегося и переставшего так и эдак крутить своё прошлое в голове, пробивает нехорошим предчувствием. Будто ледяной водой окатили, заставив проснуться. Какой, к чертям, медведь, дрыхнущий без задних ног в оставшейся от оползня яме?! Какие же идиоты! Смачно выругавшись, пригибаюсь к спине лошади, чтобы сместить центр тяжести, и перестаю валять дурака. Нагоняю Адриана уже на краю поляны, что образовалась вовсе не волей случая. Все деревья повалены, а некоторые не сломаны, а вырваны с корнями. Некоторые сломаны так, что торчат почти пиками, и пусть меня трахнет водяной, если это сделал страдающий от подкожных паразитов медведь. Разворачиваю лошадь боком и успеваю подрезать чужую гнедую у самого края неровного круга. А собак уже и след простыл. Собаки, все, как одна, бросились внутрь не ямы, а самой настоящей пещеры. Собаки, что исчезли во тьме, совсем как так и не встретившие господ, ушедшие вперёд ловчие. — Вы в своём уме?! — Таращится на меня как на поехавшего крышей, и латники, будь они неладны оба, тут же оказываются поблизости. — А если бы… — Разворачивай к замку и уводи всех. — Что? — Сбитым с толку не выглядит и уже секунду спустя, якобы понимая, в чём дело, меняется в лице. — Вам явно стоило остаться в замке. Теперь остаётся только прикрыть глазки или спрятаться среди слуг, если совсем страшно. — О нет, страшно будет тебе, когда тварь, что дрыхнет под скалой, проснётся. Не понимает всё ещё — и как же хочется врезать! И плевать, что крайний из немногочисленной свиты уже нетерпеливо постукивает пальцами по рукояти висящего на поясе меча. — Собак отзови и назад! Ну! — прикрикиваю, не в силах сохранять нейтральный тон из-за накатившего нервного возбуждения, и он сводит тёмные брови. Таращатся со всех сторон. Во все глаза и с ухмылками, которые широки настолько, что видно все недостающие зубы. Таращатся со всех сторон, кругом ходят, чтобы ни единого слова не пропустить. Кругом ходят, и смешки так и летят. Взгляды колют бока и спину — но привыкать разве? Взгляды колют бока и спину, но недолго совсем, о нет. Минуты не проходит, как все, все до единого, оборачиваются к зияющему темнотой провалу в сплошном камне, что по краям присыпан слоем земли. Все до единого оборачиваются, услышав короткий, притащенный эхом чёрт знает откуда, собачий визг. Всего один. И тут же начинает подрагивать земля. Кони, что и без того не стояли на месте, тревожно всхрапывают, переступая, и я понимаю, что всё — поздно. Понимаю, что будь я не один сейчас, будь я не один против неведомой ещё твари, что могла спуститься с гор и скрылась от чужих глаз здесь, в низине, то посмеялся бы. Мог бы торжествующе хмыкнуть и отступить назад, давая дорогу тому, кто в состоянии разобраться. Я мог бы, да только сейчас один, а всё, что у меня есть, — это дрянной лук и меч, которому не пробить даже шкуру оборотня. Дрожь всё усиливается. Кажется, будто где-то под землёй тяжело катятся вниз и распадаются на камни поменьше целые валуны. Глыбы породы. И нет ни насмешек, ни брошенных в спину комментариев больше. Нет ни оскалов, ни лицемерной, унизительной заботы. Каждый из присутствующих лихорадочно соображает, как сохранить свою жизнь, и лишь возница припозднившейся повозки непонимающе озирается по сторонам. — Уверен? Поворачиваю голову на негромкий вопрос, что произнесён уже совершенно с другой интонацией. Поворачиваю голову и, оглядев его лицо, отвечаю едва заметным кивком. Скупым и коротким. Тут уже не поминдальничаешь. Дрожь, что, кажется, затихла, вдруг сменяется другим звуком. Треском, что, услышав хоть раз, узнаешь из тысячи. Треском, что сначала кажется чьим-то надсадным стоном и нарастает, превращаясь в самый настоящий гул. Гул, что идёт из-под самой земли и лошадиных копыт. Первый понимаю, что это значит, и, ударив по коричневым бокам шпорами, заставляю лошадь перепрыгнуть через поваленное бревно и оказаться на твёрдой, словно кем-то нарочно расчищенной земле. Выскобленной и совершенно чёрной. Перед самой ямой, края которой не глина, а чистый камень. Ямой, что на деле самый настоящий глубокий пологий грот. Голос разума, что я привык посылать куда подальше, никак не заткнётся теперь и просто верещит на все лады. Голос разума, что советует мне убраться подальше, пока не поздно, и чёрта с два я бы ослушался сейчас, да слишком поздно. Гул, что, нарастая, оборвался тонким, стекольным почти треском, вернулся, и первой, провалившись всеми четырьмя колёсами, под воду начала уходить повозка. Возница успевает спрыгнуть и по кочкам добраться до твёрдой земли, но не те, кто внутри. Не те, кто оказался задавлен скатившейся назад поклажей. После — гнедая кобыла, что держалась к ней ближе всех. Слуги, сбившиеся кучей, следом. Лёд колется так быстро, что лишь ещё четверо успевают добраться до чёрного, присыпанного землёй, каменистого подножья горы. Лёд колется так быстро, что и криков почти не слышно, лишь брошенные лошади, которые какое-то время держат вытянутые головы над ледяной водой, хрипят и медленно уходят вниз, увязая копытами в илистом, не промерзающем даже в самые лютые холода дне. И я единственный из всех уцелевших, кто понимает, что это ещё далеко не всё. И я единственный, кто понимает, что все ягодки ещё впереди. За спиной — грот, в котором глухо ворочается кто-то громоздкий и неповоротливый, а перед лицом —покрывшееся пробоинами болото, что лениво лижет нетронутые островки снега и окрашивает их в светло-зелёный цвет. Осматриваюсь и понимаю, что компания подобралась весьма незавидная: бывший вояка, который отошёл от дел и теперь лишь важная шишка с поросшими ржавчиной боевыми навыками, двое его прихвостней, которые неуклюжи в своём облачении настолько, что наверняка погибнут куда раньше своего господина, мой настаивающий на возвращении в замок доброжелатель, руки которого явственно говорят о том, что меч на его поясе сувенирный, и один из слуг, который привык подносить и наполнять чарки. Тех, что, причитая, выбираются из воды, даже не считаю. Час, может, два — и низкая температура сделает своё дело. Очаровательно, ничего не скажешь. А времени всё меньше. Время сквозь пальцы, что та же успокоившаяся стоячая вода. Понимаю, что в угол загнан самой судьбой. Понимаю, что выбраться удастся, только если плюнуть на все свои тайны и сложившийся уже образ белоручки-дурачка. Что, даже если дождусь, пока медленно лезущее на поверхность существо перебьёт остальных, не справлюсь сам. Не без щита, не в одиночку. — Ну-с, господа… — начинаю говорить, уже спешившись с лошади, которая лишь выставит меня удобной неповоротливой мишенью, а не выступит преимуществом в скором бою. Начинаю говорить первым, и все, шокированные и пребывающие глубоко не в себе, поворачиваются поневоле. — Кто-нибудь тут собирается совершить подвиг или героически умереть, пытаясь? — Ты совсем больной или разума лишился, не понимая, что произошло?! — служивый, что собственного лица, должно быть, уже и не помнит, огрызается и зарится на меня с лошади с таким презрением, что вот-вот края шлема оплавятся и покапают. Вот это страсть! Просто дух захватывает! — А я уже решил, что вы немые, — сладко улыбаюсь латнику, который очнулся раньше остальных, и избавляюсь от плаща, что цепляется за ноги и сковывает движения. — Ну там, кляп под шлемом и всё такое. Спешивается тоже, тяжело опустившись на мёрзлую землю, но ответить не успевает и лишь чудом уворачивается от брошенного из темноты камня. Камня, что, ударившись о лошадиный круп и обратив кобылу в бегство, оказывается оторванной собачьей головой. И тишина ещё мертвее, чем прежде. На миг. Тишина, что рвётся, лишь когда выдёргиваю из ножен лязгнувший меч. Слишком короткий и лёгкий. Слишком хрупкий. Понимаю, что каждый сам за себя здесь. Понимаю, что никакой помощи не будет, и хорошо бы не мешали только. Не мешали, отбыв один за другим на тот свет, а я уж придумаю, что за байку скормить в замке. Если выберусь. Первыми из темноты показываются толстые, покрытые пылью пальцы с крепкими загнутыми ногтями. Первыми из темноты показываются пальцы, и я так сильно сжимаю рукоять меча, что лишь это позволяет мне удержать рот закрытым. Пальцы, подобные которым я имел удовольствие видеть не так давно. Пальцы не горного, поросшего каменными наростами, как броней, но весящего не меньше тонны, лесного тролля. Смешок выходит весьма нервным. Смешок выходит почти истеричным, когда понимаю, что, в общем-то, почти всё — конец. — Кто-нибудь желает покаяться? — спрашиваю не оборачиваясь, наплевав на то, что мне бы прятаться позади всех, а не лезть вперёд. Спрашиваю не оборачиваясь, зная, что если и надеяться на кого-то, то не на вооружённых чуть лучше латников во главе со своим командиром. — Если так, то пора начать. — Тебе бы заткнуться и не мешать, — с шипением советует Адриан, что тоже на земле уже, и вглядывается в желтоватые, бликующие в темноте зрачки. Зрачки охотника, которого приняли за жертву. Зрачки охотника, который по уму едва обходит трёхлетнего ребёнка, но никогда не откажется пожрать. Охотника, который не брезгует даже лежалыми трупами, не то что человечиной. — Мне бы меч нормальный, а не это мягкое дерьмо, — парирую не оборачиваясь и жалею, что арбалеты среди знати не в ходу. Стрелу этой твари даже в глаз не всадить, а вот с болтом могло бы сработать. — Твой бы подошёл. И, может, я его даже заберу. После того, как махина, что всё никак не выберется на поляну, размозжит твою голову. Последнее вслух не говорю. Последнее в мыслях лишь. Но и на первое не следует никакого ответа. Но и на первое никто не реагирует и не ведётся уже, потому что в чёрный, старательно расчищенный от снега круг наконец выходит средних размеров тролль. Молодой ещё совсем, и двух сотен нет. Молодой ещё совсем, подвижный, быстрый и по иронии размером с хорошего медведя. Неужто действительно можно было спутать? Неужто действительно подобные твари водятся так низко или же всё дело в голоде, что гонит их к деревням? Оглядывает нас всех, головой, которая наростами шишек бугрится, вертит и, рыгнув, сплёвывает не пережёванный до конца большой палец. Левая рука сжата в кулак, что с хороший кочан капусты, а в правой явно человеческая бедренная кость, обломанная с одного конца. Обглоданная наспех, со шматами прилипшего мяса, совсем свежая. А вот и те двое, что остались у берлоги. Части одного из них. Второй, может быть, ещё жив, да к каменному своду подвешен за ноги. Второй, может быть, ещё жив, если до смерти не замёрз внизу или не умер от разрыва сердца. И как бы прискорбно ни было, понимаю, что одному мне против него никак. И как бы прискорбно ни было, понимаю, что те, кто рядом, должны сделать немного больше, чем выступить пушечным мясом. И потому одёргиваю переглянувшихся и решившись напасть на махину одновременно латников, которые замирают как вкопанные: — А ну стоять. Тот, что по правую руку, оборачивается даже и с недоумением зарится сначала на своего командира, а уже после на меня. — С ним так нельзя. — Ещё бы слушать советов ублюдка, который полжизни копался в грязи, чтобы скопить на титул. Адриан — само очарование и явно нервничает сильнее, чем хочет показать. И потому нервничает, и если и выдаёт себя, то только напряжением в голосе да желанием как следует врезать мне сжавшимся кулаком. Жму плечами лишь и, удобнее перехватив рукоять, прикидываю, какие из деревьев будет не так-то просто выдрать. Жму плечами лишь и понимаю, что в этой битве на моей стороне один лишь я. Даже слабого, на грани обморока мальчишки нет. Даже мальчишки, что теперь расстроится наверняка, если меня здесь шлёпнут, и эта мысль служит довольно-таки занятным открытием. Мысль о том, что без меня ему будет хуже, чем со мной. Мысль о том, что всё-таки не ненавидит меня и ждёт, когда вернусь в замок. Мысль, что для меня странная и почти чужая. Мысль и осознание о том, что же всё-таки чувствует монстролов, когда возвращается назад, и не важно, к нему или ко мне. Тролль же всё башкой вертит, выбирая. Тролль медленно думает, решая. Тролль пялится на всех одинаково долго, но лишь до момента, пока латники, дождавшись сухой отмашки, не попытаются подобраться снова. Левый явно хочет зайти сбоку, а то и со спины. Тот, что по правую руку, явно умнее, но лезет под булаву, которой служит навершие кости. Лезет и, получив ею по грудине, хватается за вмявшийся внутрь панцирь и валится замертво, когда стальной шлем сминается будто бумажный, зажатый в огромном кулаке. Сминается вместе с головой, которую должен был защитить. Кровь во все стороны брызжет, пятнами оседает на земле и тут же теряется. Кровь во все стороны брызжет, и лязг столь громкий, что тут же уносится куда-то вниз, под землю, по ушам режет. Второго хватает на дольше. Второго закованного в металл воина, что, вопреки здравому смыслу, не отступает, а замахивается и нападает. Нападает, лезвие наталкивается на бугристое плечо и застревает, едва надрезав плотную кожу. Ни вперёд протолкнуть его теперь, ни выдернуть. Не сбежать ему теперь тоже. Слишком тяжела броня. Слишком неповоротливый. Цокаю языком, когда и ему приходит конец, и прикидываю, с какой же стороны подобраться лучше. Прикидываю, как забраться на нечувствительное плечо и проделать дыру в одной из глазниц. Прикидываю, и ахи за спиной здорово отвлекают. Ахи, всхлипы и дыхание, столь шумное, что кажется, будто у кого-то вот-вот лёгкие откажут. Выбравшийся из телеги лесничий и вовсе пятится назад, да так и не замечает, что сапоги уже в иле вязнут. Так и не замечает, что по колено почти в ледяной воде, а заметив, взбирается на кочку и, повернувшись спиной, бросается со всех ног бежать. И это служит отмашкой. Служит сигналом для наконец-то очухавшегося тролля. Устремляется вперёд с грацией половозрелого быка, сносит оказавшуюся на пути лошадь и едва не цепляет разбегающихся в стороны людей. Единственным оказываюсь, кто решил уйти влево. Откатиться ближе к поваленному бревну и, перемахнув через его скрюченные торчащие корни, попятиться назад, взбираясь по пологому склону чуть выше. Единственный шанс оседлать и ослепить тварь. Единственный шанс подобраться к ней, пока будет рвать остальных. Может, сразу и закусит, если проголодается. Прикрываю глаза и считаю секунды. Прикрываю глаза и считаю мгновения, что остались до первого, над всем лесом разлетевшегося крика. Лязг стали, рычание, всё те же причитания и вопли. Раз, два… Поднимаюсь ещё выше, огибаю пещеру-вход поверху и, дождавшись, пока ещё одной кобыле шею свернёт, привлекаю к себе внимание резким свистом, по иронии заставив его отвернуться от схватившегося за клинок Адриана, который, судя по лицу, понял вдруг, что кожа того, с кем он имеет дело, куда крепче лат. Что лишь один меч её возьмёт. Меч, хозяин которого сейчас спит. Пульс подскакивает, стоит только взглядами столкнуться. Пульс подскакивает, стоит только маленьким, близко посаженным желтоватым глазам сфокусироваться на моём лице. Вымотать бы, чтобы стал ещё неповоротливее, да куда раньше выбьюсь из сил. Вымотать бы, дождаться, пока всех перебьёт, но потом уже не отвянет, не отвернётся, чтобы отпихнуть налетевшего со спины идиота. Отпихнуть так, что треснут шейные позвонки, а ледяная вода покроет несчастного, ещё живого, но уже недвижимого, с головой. Возвращается ко входу своей временной берлоги и, широко замахнувшись, пробует сбить меня лапой. Пробует зацепить, сдёрнуть вниз, а там уже, повалив, и наступить. Пробует. Не дотягивается. Злится. Почти цепляет ногтями куртку. Почти. Бросаюсь под ноги сам, ухожу за спину перекатом и пробую всё, пробую поводить его так и эдак, чтобы выгадать момент. Вычислить, с какой же стороны неуклюж больше. Какая выгоднее. Руками машет, как мельница, топает так, что дрожит земля, а высвободившееся болото — рябью. Кручусь рядом всё, выворачиваясь, и пропускаю толчок в спину в итоге вовсе не от громилы, что неповоротливый, как сама гора. Люди мечутся, бросаясь кто куда. Люди мечутся — кто шлёпает по воде, увязая в иле, кто пытается забраться выше или спрятаться в холодной каменной норе. На пробу пытаюсь порезать в сумятице, но, не рассчитав, лишаюсь меча. Перехватывает в воздухе, сжимает своей лапищей и гнёт, а после просто сносит, пихнув в грудь. Удар приходится на рёбра, а после и спину, когда за ней оказывается всё то же поваленное дерево. Удар приходится на правую сторону, но жалеть себя совсем некогда. Понять, что дышать не могу, тоже. Наступит — и прости-прощай, княжна. Наступит — и прощайте, опиум и привычка трепаться не к месту. Улучив момент, подтягиваю колено к груди и выдёргиваю запрятанный за голенищем нож. Короткий, но крепкий и заточенный. На ноги чтобы встать, требуется уже больше усилий. Разобраться в том, что происходит, ещё сложнее. Окружили его, идиоты, да так и валятся один за другим, пытаясь ударить или ткнуть. А те, кто валятся, через одного не встают. Полминуты не проходит, и, помимо меня, на поляне остаются всего двое. Двое, что громила жмёт к кромке воды, тяжело наступая. Наступая, полностью повернувшись ко мне спиной. И труп лошади так кстати оказывается рядом. Труп лошади, который вполне сойдёт за табуретку. Голова кружится, рёбра ломятся. Голова кружится, по виску противным и липким чертит. Но не важно всё. Важно то, что, отвлёкшись, повернулся выступающими лопатками, за которые можно зацепиться. Сглатываю, ощущая привкус попавшей в рот земли, и, зажав рукоять ножа в зубах, заранее готовый к новой боли, стараюсь ступать как можно тише. Стараюсь ступать как можно быстрее и, оттолкнувшись от неожиданно вздрогнувшего коричневого крупа, обеими руками цепляюсь за широкие плечи твари. Рёбра обжигает так, как кипящим маслом облили. Рёбра обжигает, мышцы тут же отзываются такой же вспышкой. Но разве я дожил бы до своих лет, если бы не научился игнорировать всё это? Подтянуться, на удивление, просто. На плечи забраться и коленями сжать квадратную безволосую голову — тоже. Сложно удержаться, когда тролль замечает меня и, взревев, принимается сдирать вниз и молотить почти не желающими подниматься вверх руками по ногам. Мечется, отпихнув замахнувшегося по новой Адриана, и сшибает одного из уцелевших лесничих. Я же, ухватившись за широкий лоб, пытаюсь попасть в маленький, злобой блестящий глаз. Пронзить его лезвием, и полосую по широкому лицу, повредив ноздри, от чего эта зелёная тварина злится только больше. Злится, ревёт от боли и, чтобы сбросить, спиной врезается в ближайшее, отозвавшееся стоном дерево, но, на моё счастье, принимает часть удара на себя. Слишком тупой, чтобы понять, что я не за его спиной, и метить выше. Волосы в лицо лезут, а колено, по которому пришёлся смазанный удар гигантскими пальцами, стонет не тише рёбер. Колено, что он умудряется ухватить и с силой дёрнуть вниз, как раз когда лезвие всё-таки попадает, куда следует, и с трудом после усиливающего удара по рукояти медленно втискивается в налившуюся тёмной кровью глазницу. Ревёт уже во всю мощь, дёргается весь, а я, сжав зубы, продолжаю давить на рукоять, вбивая остриё глубже. Вбивая остриё в единственное уязвимое место в черепной коробке этого существа. Мутит уже так сильно, что перед глазами всё смазывается. Мутит уже так сильно, что, когда великан крупно вздрагивает и, перед тем как плашмя рухнуть вниз, замирает, даже не понимаю, что нужно поберечь спину и спрыгнуть с него. Валится вместе со мной, и лишь вечное везение не даёт мне рухнуть затылком на выпирающий острый уступ. И лишь везение всё ещё позволяет чувствовать все свои конечности и внутренности, которые только что будто бы перемололи в ведовской ступке. Тролль всё ещё дёргается, когда медленно, опираясь на локти, отползаю назад. Добираюсь до ближайшей опоры и приваливаюсь к ней лопатками, как раз когда Адриан, подскочивший, будто запоздавший герой, широко замахивается и изо всех сил рубит по шее уже бьющегося в затихающей агонии чудовища. Чёрная кровь брызжет во все стороны. Чёрная кровь воняет в десятки раз хуже свежего трупа. С землёй, что уже чавкает от пролитой алой, смешивается и ручейками стекает вниз, пачкая и без того мутные воды болота. Мне бы дышать просто. Мне бы дышать, а когда двое из уцелевших, что спрятались в норе, высовываются наружу, заслышав установившуюся тишину, и начинают горячо благодарить своего благородного спасителя, просто прикрываю глаза. Двое, что в норе, после — ещё один, тот, что из господ, что всё это время прятался за поваленным бревном… На все лады и так громко, что, остались бы силы, и этих всех перебил бы. Минуты проходят, прежде чем я заставляю себя подняться на ноги. Колено совсем не желает гнуться и ощутимо пухнет. Почти не чувствую рёбер и большую часть спины. Дышать стараюсь осторожно, чтобы не тревожить. Дышать и сгибаться, чтобы спрятать так и зажатый в пальцах нож назад, даже не обтерев, а выпрямившись, обнаружить, что благородный «спаситель» стоит напротив и глядит столь внимательно, что хочется и ему глаза выколоть. Глядит внимательно, не обращая внимание на все звучащие слова благодарности, и даже не пытается вырвать руку, когда тот, что с залысинами, трясёт его за рукав. Глядит внимательно и, после того как изучил моё лицо, опускает взгляд вниз и приподнимает бровь. Невольно делаю то же, и первое, что бросается в глаза, — это выбившийся из-под расстёгнутого ворота куртки крест на тонкой цепочке, который я не снимал уже много лет. — Занятная вещица. — Это всё, что он считает нужным проговорить, прежде чем отвернуться и великодушно снизойти до своих новых обожателей. — Досталась мне от матери, — отвечаю уже его спине и тут же прячу «вещицу» назад, под рубашку, ощущая, как холодит. — Она была поклонницей подобных вещиц. Ощущаю, как холодит кожу, и как всё пылает под ней. Надеюсь, что кости целы и моя милая безделушка ему незнакома. На второе даже больше, чем на первое, на самом деле. Потому что в этот раз некому будет достать меня из петли. *** Стол ломится, и никого не смущает лежащая в центре на серебряном блюде отрубленная голова. Стол ломится, а в маленькой, вовсе не смахивающей на тронную, зале народа столько, будто бы собрали не только всех жителей замка, но и прилегающих к нему домов. Поспешно, всего за несколько часов. Поспешно, истерично почти раструбив на всю округу, что благородный господин в одиночку зарубил тролля. Горного, покрытого каменным панцирем и невозможно опасного. Зарубил чудовище, спасая чужие жизни, и в доказательство привёз его голову. Настоящий герой. Только никто, кроме меня, не знает, что массивную шею он перебил уже после того, как монстр упал. Только никто, кроме меня, не знает, как этот герой бестолково крутился на месте, размахивая своим мечом, пока махина ломала ноги и хребты. Никто не знает, чем лесной отличается от горного, но то и вовсе частности. Мелочи, что никому не интересны. Хмыкаю в поднесённый ко рту бокал и молча приподнимаю его в знак приветствия, заметив, что герой вечера глядит на меня в упор. Слежу за ним, отвлекаясь лишь изредка, впрочем, как и он за мной. Хозяйки замка среди пирующих нет, равно как и любой другой женщины. Пажи одни лишь с подносами крутятся. Хозяйки замка среди присутствующих нет и, по слухам, не явится, предпочитая остаться с овдовевшей в одночасье подругой. И Йен с этой пёстрой стайкой наверняка тоже. Теперь ему совсем от них не сбежать. Но то и к лучшему, я сейчас слишком сосредоточен на том, чтобы вести себя как ни в чём не бывало, а не медленно грызть всё, что попадётся под руку, чтобы заглушить боль. Тянущая, мерзкая, не стихающая ни на секунду. Тянущая, гуляющая по каждой мышце. Никак не найдёт выход. Только пью, следя за тем, чтобы не налакаться слишком, и почти не ем. И вовсе не потому, что рядом нет моей прекрасной наречённой, которая подскажет, какой вилкой стоит пользоваться. Сейчас в этой комнате всем слишком плевать на церемониалы, все возбуждены, и вовсе не льющимся вином — предстоящей охотой, которую обсуждают так живо, что поневоле прислушиваюсь. А стоило лишь кому-то ляпнуть, что, мол, а если же в норе остались ещё тролли? Что, если тот, который частично сейчас пребывает на празднике, спустился не один? Не желает ли доблестный господин Адриан избавить предместья от великой опасности? Ему это в одиночку удалось, а во главе дружины и вовсе будет раз плюнуть. О, господин, принимающий поздравление и благосклонно кивающий головой, разумеется, желает. Согласен. И я, пожалуй, буду первым в числе тех, кто поднимется на стены в ожидании возвращения не тронутого чудищем героя. Героя, по велению судеб с которым у нас теперь есть один общий некрасивый секрет. Секрет, что может стать как моим козырем, так и потопить, как несчастных лошадей в том болоте. Секрет, что обоюдоострый для обоих. Всё гадаю теперь, узнал ли безделицу, которую по обычаю принято снимать лишь с лишённого головы? Узнал ли безделицу и вообще видел ли такие? А если и узнал, то почему я всё ещё здесь, окружённый яствами, а не в подземелье в колодках и с желающими откусить мой нос крысами? Боится, что сдам его в ответ на обвинения? Или же слишком занят, слишком ослеплён лучами внезапно накрывшей славы, а о прочем уже и позабыл? Народа крутится слишком много вокруг. Пихают то в спину, то сбоку, и я зверею спустя каких-то полчаса после начала празднества, которое вряд ли закончится раньше, чем первые солнечные лучи коснутся крыш. И я, вымотанный и уставший, зверею так сильно, что уже собираюсь убраться в свои временные покои, подпереть обе двери и завалиться спать. Спать и спать, лишь изредка перекатываясь с бока на бок, и так, пока чёрные налившиеся синяки, которые я безо всякого удовольствия успел рассмотреть, когда отмывался от крови и грязи, не выцветут. Спать и спать, а уже после ввязываться в какие-то игры. Гомон такой стоит, что в ушах отдаётся звоном. Не разбираю ни тостов, ни выкриков. Понимаю, что насмотрелся вдоволь, когда один из довольно упитанных дворян щиплет удерживающего поднос с закусью пажа за задницу, а когда тот ойкает и подпрыгивает, быстро шепчет что-то ему на ухо. Шепчет, а сам уже пальцами по тёмной форменной ткани водит, что обтягивает довольно тонкое, совсем как у Йена, плечо. Шепчет, пока на лице совсем юного ещё мальчишки не проступит понимание, и тот, кивнув, воровато осматривается по сторонам и, оставив поднос, кивает в сторону одной из неприметных, прикрытых полотнищем с замысловатым гербом дверей. Провожаю их задумчивым взглядом и упускаю момент, когда некто, подкравшийся сбоку, касается моего собственного локтя. Первым порывом — как следует двинуть, но, к счастью этого таинственного невидимки, мне удар принесёт куда больше боли, нежели ему. Но, к счастью для невидимки, я ещё не успел налакаться достаточно, чтобы перестать контролировать свои порывы. Поворачиваюсь всего лишь, и, к своему удивлению, вижу не героя вечера, что вполне мог решить перекинуться парой слов, чтобы наши истории совпадали, а того плешивого, что всё отговаривал меня ехать. И вышло бы крайне иронично, если бы всё-таки отговорил. — Вы позволите? Весь обратный путь держался позади, за моей спиной, которую пришлось держать непринуждённо прямо, и очень меня этим выбесил. Весь обратный путь, что занял часа на три больше, потому что пришлось огибать гору, да и лошадей уцелело всего ничего. От этого ноги и в частности колено благодарны мне ещё больше. — Присесть или потеребить мой локоть? Если второе, то лучше не стоит. Живо придвигает стул и, словно не зная, с чего начать, прослеживает направление моего взгляда. Паж и его монументальный провожатый как раз скрываются за дверью, и нечто подобное происходит и в другом конце залы. — Недоумеваете? — Немного. Но не сказать, что не догадываюсь. — Тут и слепой бы истину нащупал, что уж об остальных говорить. — Одно только непонятно: почему пажи? — Потому что мальчики не беременеют и не притащат бастарда в подоле спустя какое-то время, — произносит как нечто само собой разумеющееся и понятное даже ребёнку, не говоря уж о взрослом мужчине. Произносит как нечто само собой разумеющееся, а я в том же ещё недоумении от подобных порядков. — Здесь у каждого… есть свои фавориты. — Какая избирательность. В недоумении, потому как за каким чёртом рисковать, присовывая абы кому, если почти каждый из этих господ имеет законную супругу, которую одаривать вовсе не обязательно? — Что же мешает всем этим влиятельным благородным людям пялить своих жён? — То, что жёны редко созданы для любви и зачастую воспитаны не приемлющими плотских утех. Если это, конечно, не необходимо для продолжения рода. И ваша, судя по её положению, слеплена именно из этого теста. Оборачиваюсь к нему всем корпусом и, пару раз сморгнув, раздумываю, двинуть в морду сейчас или подгадать момент, когда останемся наедине, и уж тогда объяснить, почему я не желаю обсуждать ни свои плотские утехи, ни свою «жену». Доходчиво и предпочитая действия, а не слова. И, видимо, улавливает в моём взгляде что-то такое и тут же, сконфузившись, отводит свой. — Впрочем, это всё не моё дело. Выпивка даёт о себе знать. Если задел чем-то, то прошу простить. — Что-то ты больно вежлив для того, кто всю первую половину дня гадал, свалюсь я с лошади или нет. Сказать, что устал, — значит ровным счётом не сказать ничего вообще, и потому так сложно разграничивать слова и мысли. И потому ехидство просто сквозь кожу сочится. — То было в первую половину. — Что же изменилось во вторую? Придвигается ближе, оглядывается по сторонам, секунду или две косится на возглавляющего стол и окружённого новыми обожателями героя дня и шепчет, приподняв брови: — Я всё видел. — Что же ничего не сказал? Ни там, у норы, ни сейчас? — А вы? — А мне не с руки, — отсекаю, не расшаркиваясь, уловив подобострастные нотки в голосе, и тут же задаю свой вопрос: — А ты почему начал восторженно блеять и лебезить? И взгляд тут же в пол, и румянец отнюдь не от выпитого окрашивает щёки. — Растерялся, не понял, а в замке уже… — бормочет, опасливо косясь по сторонам и сбитыми пальцами водя по столу. Бормочет и явно нервничает. — В замке уже осознал. И господин Адриан поступил не слишком-то благородно, по моему мнению. Разве вас не жжёт это? Меня жжёт, когда чужое любопытство и болтливость могут вылезти боком. Меня жжёт, когда один не хороший даже поступок, а скорее случайный, может подставить под удар мою жизнь. Вздыхаю и, мысленно прикинув, сколько ещё выдержит моё колено, поднимаюсь на ноги, стараясь как можно незаметнее уцепиться за спинку стула. Оттолкнуться от неё, придав телу нужное ускорение. Ну давай же, давай, немного ещё, потерпи. Не впервой же. Как-нибудь протянем. Немного ещё, а после можешь грызть наволочку, сколько влезет. — Прогуляемся? Слишком шумно, мутит уже. Становится настороженным, и потому добавляю, чуть понизив голос до доверительного шёпота: — Да и ушей кругом столько, что не сосчитать. — О, конечно! Пойдёмте! — Вскакивает на ноги тут же, легко поведясь на призрачный намёк. — И, если изволите, я с удовольствием покажу вам верхние этажи и стену. — Просто чудно. Никогда не бывал на крепостной стене. Погоди, я только… — Осматриваюсь и цепляю первую попавшуюся под руки, откупоренную, но не ополовиненную бутыль. — Теперь можно и пройтись. Оглядываюсь лишь раз, и то для того, чтобы убедиться, что пирующие слишком заняты, чтобы во всеобщем гомоне заметить, кто остался, а кто уже свалился под стол. Оглядываюсь лишь раз, а после следую за смешно подёргивающей при ходьбе лопаткой спиной. Довольно несуразный без внушительного плаща, плешивый и невысокий. Кривой на один бок, но в дорогой одежде и до блеска отполированных сапогах. Кривой на один бок… равновесие довольно посредственно держит. Словно некогда сухожилие повредили, и теперь старательно бережёт ногу. Словно некогда был травмирован, да так и привык заваливаться на противоположную сторону. Держусь чуть позади и даже не пытаюсь вспомнить его имени, что наверняка слышал, но внимания не обратил. Не запомнил, как нечто несущественное. Теперь же это несущественное ведёт меня невесть куда и явно жаждет потрепаться не о качестве висящих на стенах гобеленов. Караульные каждые сто метров по этажу. Караульные, что явно завидуют тем, кто в шумной зале. А меня всё ведут и ведут, вовсе не прогулочным шагом, и я почти готов застонать в голос, когда впереди показывается витая, круто уходящая вверх лестница. Я почти готов послать его куда подальше и уползти к столь желанной сейчас постели, что уже даже открываю рот, как он, обернувшись, быстро подносит пальцы к губам и, жестом приказывая молчать, кивает вверх. Да твою жену за правый палец… Что за дебильная секретность? Мысленно ругаюсь на все лады, но послушно поднимаюсь, и первое, что вижу, — это ряды узких бойниц да слой пыли на каменном полу. Потолки низкие совсем, был бы выше на несчастные десять сантиметров — пришлось бы пригнуться. — Очаровательное место. И зачем мы здесь? Оборачиваюсь даже, чтобы поглядеть, не приготовил ли он мне какой подставы, но никто не поднимается следом, и плешивый, осмотревшись и вслушавшись, решает наконец заговорить: — Господин Адриан подозревает, что вы не тот, за кого себя выдаёте. О, ну надо же. Какие поразительные наблюдения! Я бы тоже слегка насторожился, если бы Йен вдруг сожрал сырую лягушку на моих глазах. Ещё квакающую лягушку. Господин подозревает! Всё-таки стоило подождать, пока тролль всех их перебьёт, а уже после испытывать удачу. И я бы поступил именно так, если бы был один. Я бы поступил так, наплевав на то, что где-то там спит абсолютно не зависящий от меня монстролов, которому не нужна защита. Я бы поступил так, если бы не Йен. Потираю висок свободной рукой и, скрывая досаду, даже намёка на неё не допуская на своём лице, спрашиваю: — И я должен знать это, потому что?.. Плешивый же улыбается словно в никуда и принимается чертить что-то носком своей туфли на пыльном полу, а когда заговаривает, то это звучит так, будто бы он и не подозревает, что не один здесь. Будто бы говорит сам с собой. Размышляет. — В последнее время начали ходить слухи, будто он не просто так крутится тут в отсутствие герцога. О нет, нет, нет! Только не политота! Только не нужно втягивать меня во всё это дерьмо и великосветские расклады! Имел я всё это ещё во времена бурной юности! На всю жизнь остался сыт! Да только увлечённый своими мыслями мужчина вряд ли замечает гримасу, исказившую моё лицо. — На трон метит, не иначе. А ещё болтают, будто стоит только Ричарду покинуть Аргентэйн, как его встретят на тракте. Не позволят вернуться. Поднимает голову и глядит так выжидающе, что я, старательно растягивая слоги, почти в точности повторяю свой прежний вопрос: — И к чему мне вся эта информация? Вопрос, который заставляет его скривиться, задетого не то моей недогадливостью, не то явным нежеланием бросаться выполнять чужие поручения. Да ещё и задаром, что уже крайнее свинство. — Я же сказал: я всё видел. Можно подумать, я, если захочу, не увижу, как ты пялишь, кого не следует, или приворовываешь, сидя в своём наверняка роскошном кабинете. Надо же, видел он! Видел и теперь, как и всякий чиновник, думает, как использовать. — То, что именно вы убили тролля. Да ещё как! Почти что голыми руками. Думает, как использовать, но не знает о том, что, вообще-то, назначая подобные встречи, не стоит приходить в одиночку. Не стоит приходить вообще, если дорожишь своей жизнью и глубоко посаженными глазёнками. — Ножом, — поправляю его и с удовольствием, которое почти заглушает боль, наблюдаю, как взрывается и тут же повышает голос: — Да какая разница! С помощью ножа или треноги — не важно! Нервничает всё-таки. Ещё как нервничает. — Важно то, что вы явно не договариваете, господин Лука. И, возможно, вот-вот заставит напрячься ещё и меня. — И что же именно я не договариваю? — уточняю, сделав шаг вперёд, и он тут же отступает, сохраняя наметившуюся дистанцию. — Вы не перекупщик, — заявляет с уверенностью и тут же, чтобы не сбиться, торопливо продолжает озвучивать свои мысли: — И я бы даже предположил, что не дворянин, но вашу жену часто видели при дворе ландграфа раньше, а раз так, то она вхожа в высший круг. Сомневаюсь, что её родители позволили ей выйти за простого охотника или… убийцу, — роняет после паузы, и это уже не намёк даже. Это тянет на утверждение. На утверждение, что может оказаться довольно дорогим. Может оказаться непосильным даже для его кармана. — И все эти догадки основаны лишь на одной схватке? Не многовато ли выводов для десяти минут? — Я видел, как вас приложило. И до смерти великана, и после, — упрямо на своём стоит и тем самым закапывается всё глубже и глубже. Упрямо на своём стоит и никак не поймёт, что в опасности едва ли не большей, чем там, на болоте. — И вы единственный, кто отказался от помощи лекарей после возвращения в замок. С чего бы? О да, действительно, чего бы мне не раздеться и разом не продемонстрировать все свои шрамы? Шрамы от ожогов, колющего и стрел. Тупее было бы, пожалуй, только разослать всем именные письма с предложением заказать своего соседа по обеденному столу. — У меня три соска на груди. Страшно стесняюсь и предпочитаю сам заниматься своими ранами. Если бы не был ему нужен, уже бы вспылил и, в лучшем случае, выругавшись, спустился вниз. В худшем — вернулся тут же с замковой стражей и парой кандалов. — И, признаться, я всё ещё не понимаю, для чего весь этот разговор. Для всего замка — да и чего юлить? — предместий герой сегодня — неугодный вам вояка со шрамом. И никто даже заикнуться не позволит об обратном. А раз так, то чего вам нужно от меня? — Помощи? Убейте его, и я никому не скажу, что вы не канцелярская крыса. Не скажу вашей жене, если угодно. Вот тут впору бы подавиться. Только бутыль, что я всё ещё держу в руках, вовсе не для того, чтобы пить, прихвачена. Вот тут впору бы загнуться и зайтись истерическим хохотом, но сил хватает только на то, чтобы саркастично заломить бровь. Вот это угроза! Желаю присутствовать при её исполнении! — Думаете, узнав правду, она потребует развода и моей немедленной казни? — Неужто есть даже за что казнить? — Для иной женщины ложь — страшнейшее из преступлений. И, помнится, мне обещали показать стену, а привели в какой-то старый чулан. — Пройдёмте, — указывает вперёд, и спустя с десяток шагов виднеется ещё одна дверь. Кажется, будто совсем влипшая, вдавленная в стену. Издалека и не различишь. Долго шарит по древесине пальцами, находит запрятанную за выдвижной пластиной защёлку и, изо всех сил дёрнув, распахивает. В лицо тут же летит холодный и, кажется, будто даже острый из-за порывистого ветра снег и обжигает лёгкие. Вот о какой стене он говорил. Верхний рубеж, линия лучников. Впереди тучи лишь и почти отвесная стена вниз. Да ещё и выходит на лес, а не на брошенный на холодные месяцы сад. Расклад столь идеален, что не оставляет мне никаких шансов. Никаких шансов на то, чтобы одуматься и передумать. Прохожу дальше, к сколотым временем зубцам, до которых не достать никакому дальнобойному, и бутылка, к которой никто так и не приложился, опасно замирает на покатом сколе, но держится, не спеша опрокинуться вниз. — Почему вы решили, что я соглашусь? — спрашиваю, осматривая пористый от влаги камень, и, не сдержавшись, касаюсь его ладонью. — Если отринуть ваши жалкие намёки на угрозы? — Он украл вашу славу и засматривается на жену. Поймал её вчера в одной из крытых галерей да несколько минут шептал что-то на ухо. На вашем месте я бы насторожился. На моём месте ты бы уже нёсся вниз на всех порах, отловил маленькую истеричку и как следует встряхнул её за то, что не посчитала нужным открыть свой рот. Да и на своём мне этого хочется. И залепить сильнее, чем спросить. Тут же вспоминаю и бегающий взгляд, и подозрительную осведомлённость княжны. Неужели соврал? Досада напополам со злостью — довольно интересная смесь. Не столь гремучая, как если бы вместо первого была ярость, но тоже жжёт. Тоже бесит. И вылиться грозится не на истинного виновника, а того, кто окажется под рукой. — А ты поблизости, стало быть, запонку потерял? — Даже не поворачиваясь, знаю, что дёрнулся, и, скосив глаза, наблюдаю за вытянутой тенью, заползающей на мою. — Или следил за ней? — Я? — оскорбляется слишком натурально для того, чтобы быть правдой, и, как и в прошлый раз, сдаёт себя слишком быстрым темпом речи. Сдаёт себя, пытаясь отвести от опасной темы и заговорить. — Что вы. Если за ней кто и следит, то только он. Задумайтесь об этом, господин. Ну, и о моём предложении поразмыслите тоже. Я не настаиваю на немедленном ответе. — Что же, раз с предложениями мы наконец закончили, то, может, поговорим о пажах? Воздух, что казался заряженным словно перед близкой грозой, становится куда легче. — Неужто каждый из них, заступая на службу, готовится прислуживать не только за завтраком? — А вы всё-таки интересуетесь, да? Ещё как интересуюсь. Хотя бы для того, чтобы ты, олух, решил, что можно расслабиться. — Нет ничего постыдного в том, чтобы желать расслабиться. Редкий слуга в замке не согласится помочь своему господину сбросить напряжение за десяток монет. Киваю и, скосив глаза, прикидываю, сколько же там до выглядывающих из-под снега валунов. Несостоявшийся же наниматель знай себе разглагольствует о правилах местного постельного этикета: — Присматриваясь, будьте внимательны: не стоит слишком настаивать, если у мальчика уже есть господин. Ещё один скупой кивок и наконец-то вопрос по делу. Догадался всё-таки. — Зачем вы взяли с собой бутыль, если даже не притронулись к ней? — Она и не для меня. — В каком смысле? — Хмурит высокий лоб, а я, не удержавшись, провожу ладонью по заснеженному краю одного из зубцов и медленно, чтобы не спугнуть, обхожу своего собеседника кругом, отрезая от не захлопнувшейся полностью двери. — Её выпьешь ты. — Смотрю прямо в глаза, и от появившегося недоумения становится даже не так больно. Ломота отступает, и мышцы не вопят так громко. — А после шагнёшь с крыши. — Простите?.. — переспрашивает, будто ослышался, а я пальцами забираюсь за ворот рубашки, которая не застёгнута до самого конца, потому что слишком давит на горло. А я пальцами забираюсь за ворот рубашки и, нащупав цепочку, вытягиваю её наверх. Крест, давно ставший тусклым, сам прыгает в ладонь. — Это ты тоже видел? Там, на поляне? Сбивчиво кивает и так и косится на дверь, думая, что не замечу. Думая, что получится проскочить. Да и сколько там до ближайшего постового? Метров двести? — А что означает? Знаешь? Или ещё не успел выяснить? Моргает и только после осторожно, будто от этого может что-то зависеть, отвечает, втянув голову в плечи: — Не успел. Отвечает, втянув голову в плечи и глядя на мои расслабленные руки, а вовсе не на лицо. Глядя на давно ставшие плоскими сбитые костяшки и тонкий шрам, что тянется под ними. — Бери бутылку. — Господин… —Я сказал: бери. Ничего не случится, пока пьёшь. Хватает тут же и, развернувшись спиной к зубцам, подносит ко рту. Хлебает с горла, как дорвавшийся деревенский пьянчуга, и глядит всё, глядит не моргая. Глядит блестящими от выступившей влаги глазами и, захлебнувшись, начинает кашлять. — Ну что же ты так, — приговариваю весьма заботливо и даже стучу по доверчиво повернувшейся спине. — Так и умереть недолго. — Вы же пошутили?.. Насчёт стены?.. — спрашивает шёпотом, а сам невольно опускает глаза вниз. А сам косится на бесконечный, окрашенный синеватыми сумерками, снежный простор и крупно вздрагивает, когда моя ладонь со спины перетекает на его плечо. Склоняюсь к уху, покрасневшему не то от холода, не то от прилившей к голове крови, и едва слышно шепчу: — А ты, выходит, поверил? Выдыхает тут же, расслабляется, обмякая, как пустеющий мешок, и опускает бутылку, которую всё это время держал, готовый защищаться ей как дубинкой. Выдыхает тут же, глуповато, совершенно неожиданно даже для самого себя хихикает и улыбается, глядя на меня из-за своего плеча: — А я-то уже… Ну и напугали вы меня, господин. Улыбаюсь в ответ и, панибратски хлопнув его по плечу ещё раз, отступаю назад, позволяя развернуться. Позволяя повернуться спиной к зубцам, а как только делает это, толкаю в грудь. *** Спускался в разы дольше, чем забирался наверх, и всё это оттого, что теперь зрителей нет. Спускался в разы дольше, чем поднимался, перепрыгивая через ступеньку, потому что явно повреждённому суставу нужен покой, и он всячески его требует. Пульсацией, отёком и болью, что, кажется, уже стала моей неотъемлемой частью. Болью, что выходит на первый план и застилает всё остальное. Надеюсь, как никогда за последние месяцы, что никого не встречу. Надеюсь, что празднующие засядут до поздней ночи и никому в голову не придёт отправиться поискать выживших в той страшной схватке счастливчиков. Потому что я адски хочу спать. Потому что одного до первой оттепели теперь точно не найдут. Одного недальновидного выскочку, которого, видно, не научили, что мысли стоит держать при себе и не трепать языком. Коридорные метры кажутся нескончаемыми. Галереи, перекрытия, ниши… Сколько ещё до спален? Уже и не уверен, что в ту сторону иду. Уже и не уверен, что, столкнувшись с кем-то, смогу напустить на себя непринуждённый вид и буркнуть что-то не сквозь зубы. Уже и не уверен, что хочу трясти мальчишку и выяснять, о чём ему там нашёптывал этот со шрамом. Со шрамом, что, как по мне, непростительно мал и не героичен. Я бы кое-что от себя добавил. Так, по мелочи, пару линий. Борозд, что до костей прорастут и никогда уже не затянутся. Дышать уже сложно. Дышать так, будто всё моё тело — один сплошной ушиб. Всё моё тело — сгусток ненависти ко всему, что существует, ходит и даже просто дышит моим воздухом. Боги, быстрее до спальни бы и так, чтобы не услышал Йен. Быстрее до спальни бы и лицом вниз. И недвижимо до самого утра. Недвижимо и в никуда. Выскользнуть и забыться. Не навредить тому, кому нельзя навредить. Ни словом, ни делом. Быстрее до спальни бы и запереть обе двери. И, на везение, до самых гостевых навстречу ни единой живой души. Тишь и мрак коридоров лишь — и как же хорошо! Как же хорошо одному, как же хорошо не контролировать выражение лица и норовящие сжаться в кулаки пальцы. Не то оттого, что явно слишком много на себя взял и стоило плюнуть на все празднования, не то оттого, что за моей спиной назревает что-то. Что-то, о чём я всенепременно узнаю, но уже завтра. Завтра, после того, как приду в себя. И поворот, за которым нужные двери, уже виден, и осталось-то всего ничего, как замираю и, прислушавшись, сжимаю зубы, что есть сил. Шаги. Лёгкие, почти не дробящиеся эхом, но стремительно приближающиеся, и на то, чтобы натянуть на лицо нейтральное выражение, секунды. От силы — от одной до десяти. Надеюсь только, что не герцогиня или ещё какая дамочка. Надеюсь только, что не встревожившаяся жена того плешивого, что отдыхает себе в сугробе. Надеюсь и вздыхаю почти с облегчением, когда примечаю коричневую куртку и такого же цвета узкие, обтягивающие ноги штаны. Всего лишь припозднившийся паж. Всего лишь ещё одна чья-то щуплая молчаливая подстилка, что, завидев меня, тут же склоняет покрытую несуразной шапкой голову в знак почтения и пролетает мимо, будто я способен откусить ей руку. И уже было вижу заветную ручку, которую только поверни — и вот оно, столь желанная тишина и покой, как что-то будто царапает изнутри. Что-то, запоздало очнувшись, шепчет: «Обернись». Что пажу делать здесь, рядом с жилыми комнатами, которые прибирают служанки, да и те наведываются с утра? «Обернись. Посмотри ещё раз». «Посмотри…» Что и делаю, не сбавляя шага. Не сбавляя для того, чтобы не спугнуть. Вроде как и все со спины. Тонкий, вытянутый и, судя по развороту плеч, ещё и голодает. Тонкий, вытянутый… как все. Был бы, если бы не одно «но»: если бы не длинная, запрятанная под укороченную куртку коса, конец которой выбился и так и болтается, касаясь пояса. Вдох, чтобы осознать. Думал, на месте убью. Второй, чтобы остановиться и, перед тем как проломить череп, всё-таки дать шанс что-то сказать. Третий… И колено, что отказывалось гнуться минуту назад, прекрасно справляется со своими функциями, когда не скрываясь бросаюсь назад, чтобы догнать и не деликатничая вцепиться в волосы и так дёрнуть назад, что вскрик разносится по коридору. Догнать, схватить за косу, что у основания толщиной с его запястье, на руку намотать и, дёрнув на себя, заглянуть ему в лицо. Заглянуть в голубые округлившиеся глаза и потащить за собой. Потащить так, спиной, заставив согнуться в три погибели и перехватить мою руку своими, чтобы не выдрал ненароком клок. Потащить так, спиной, не подстраиваясь, позволяя запинаться, и, когда всё-таки падает, поднять прямо так, за косу. Вздёрнуть на ноги и отпустить, лишь только затолкав в комнату, и не потрудиться даже запереть её. Всё равно не сбежит. Всё равно догоню, если попробует, и снова притащу назад, но вовсе не так нежно, как сейчас. Отпускаю, доведя до спинки кровати и сорвав дебильную шапку с его головы. Отпускаю, едва справившись с желанием как следует съездить по лицу. Молча показываю два пальца, и на лице побледневшего мальчишки проступает непонимание. — У тебя есть две минуты на то, чтобы объяснить. — Длинные предложения даются чудовищно сложно. Длинные предложения — это для меня буквально два слова сейчас. — Будешь недостаточно убедительным — пеняй на себя. Одёргивает задравшуюся куртку, а прядь волос, ту, что была подпалена и короче других, заводит за ухо. Поджимает губы и отводит взгляд. — Я ничего не должен объяснять. Замахиваюсь быстрее, чем успеваю сообразить. Замахиваюсь, и ладонь будто сама замирает в нескольких сантиметрах от его щеки. И вовсе не из-за магии, о нет. Не колдует сейчас. Ладонь замирает… Вовсе не потому, что мне не хочется его ударить. Замирает, потому что ёбаное, проклятое мной уже не одну сотню раз «нельзя» всплывает. Замирает и он, поворачивается той стороной, на которой уже должен был расцветать синяк. Замирает и глядит искоса, совершенно без страха, будто не верит. Не допускает самой возможности. Пальцы цепляются за лацканы форменной крутки, вблизи даже ещё более уродской, чем издали. Пальцы цепляются за лацканы форменной куртки и хорошенько встряхивают. Всё так же смотрит, даже несмотря на то что голова дёргается. Взад и вперёд, как у лёгкого цыплёнка. Всё так же смотрит, да ещё и вопросительно приподнимает бровь. — Если мы закончили, — нажимает на мои предплечья пальцами и давит на них, понукая опустить вниз, — то я пойду. — Неужто ждут? Хмыкает вдруг, искривив линию тонкого рта, и нагло кивает. За лицо хватается сразу же, не успев даже моргнуть. И хорошо ещё, что я умудрился не сжать кулак, несмотря на то что очень хотелось. Охает, накрывая ладонью вспыхнувшую щёку, и, подавшись назад, упирается поясницей в кроватную спинку. И, подавшись назад, натыкается на преграду, которую я охотно помогаю преодолеть, просто приподняв и перекинув. На лопатки валится и утопает в перине. На лопатки валится, какое-то время в себя приходит, вяло барахтается и воздух хватает широко распахнувшимся, разом покрасневшим ртом. И будто бы и не видит ничего перед собой. Будто бы меня не видит, и я не торопясь, чтобы ещё одну не отвесить, огибаю кровать и останавливаюсь по правую сторону от матраца. Жду, пока сфокусируется и посмотрит на меня. Жду, пока повернёт голову, и, вопреки всем моим ожиданиям, не утирает выступившие от удара, задевшего и нос тоже, слёзы, а усмехается. — А я уж решил было, что тебе всё равно. Так и валяется на спине, глядя в потолок, а я отчего-то не нахожу слов. А я отчего-то не знаю, что с ним таким делать, и усталость, позволившая о себе забыть, с новой силой накатывает. Так и валяется, пока я не решаю, что чёрт с ним, пусть идёт. Так и валяется, согнув ноги в коленях, пока не отворачиваюсь, не желая ещё одной вспышки ждать. Так и валяется, но стоит только сделать шаг в сторону своей комнаты, как тут же перекатывается набок, ладонями отталкивается и, оказавшись у края перины, хватается за мой рукав. Выпрямляется, пока оборачиваюсь, и уже и вторую руку ловит. К себе тянет, а если и боится чего-то, то точно не новой оплеухи. Если и боится чего-то сейчас, то не меня. — Не уходи, — шёпотом приказывает и просит. Шёпотом, приподняв брови и ещё больше приблизившись. Шёпотом, заглядывая в глаза, и его пусть всё такие же большие, но серьёзные. — Не уходи. Не надо. Слышишь? Отрывисто, будто и сам не знает, что говорит. Отрывисто, будто бы не слышит смысла произнесённых слов. Открываю рот и будто отравлен оказываюсь. Чужой растерянностью. Будто успел укусить, а я и не заметил как. Будто присущие ему метания гуляют теперь и по моей крови. Будто бы… ответа не ждёт. Деловито подползает поближе, утопая в перине коленями, и, отпустив кисти, хватается за камзол. Деловито подползает ближе и, кажется, будто только для того, чтобы ряд бесконечных мелких пуговиц расстегнуть и добраться до рубашки, которую я едва на грубые, кое-как наспех сооружённые повязки с трудом сумел натянуть. Добраться до рубашки и остановиться, ощутив плотный слой материи под ней. Замирает и вскидывается с невысказанным вопросом, что так и отпечатался подобно следу моей ладони на хорошенькой мордашке. — Тебя же ждут? Пожимает плечами и крутит маленькую белую пуговицу, зажатую между средним и указательным пальцами. — Подождут ещё немного. Давай, раздевайся. — Последние мозги отшибло? — интересуюсь крайне мрачно, но выходит всё-таки не достаточно, если кивает только и всё так же не слушает. — Или ка… Приподнимается, опёршись на мои плечи, и я, несмотря на то что это тоже, оказывается, больно, замираю, осёкшись на полуслове. Приподнимается, опёршись на мои плечи, и, забравшись под воротник, поглаживает кожу. Буквально в рот смотрит, каждое слово ловит и вместе с тем абсолютно не здесь. Буквально в рот смотрит, но если и слышит, то вовсе не то, что я пытаюсь сказать. И отчего-то не могу его отпихнуть. И отчего-то не выходит как следует врезать по тонким запястьям или просто оттолкнуть. Не выходит развернуться и шарахнуть дверью о стену. Или по тупой темноволосой голове, что лишь чудом всё ещё держится на шее. Что лишь чудом всё ещё хлопает длинными ресницами и что-то там себе соображает. Маленький идио… Вытягивается, и на моих плечах уже локоть его левой, а пальцы правой поправляют взъерошенные ветром волосы. Вытягивается, глядит внимательно и будто бы ставшими не голубыми, а тёмно-синими глазами. Будто бы обманывает и путает. Будто бы отвлекает. Для того чтобы ещё чуть ближе стать. Для того чтобы прижаться, всем своим весом податься назад и меня за собой потянуть. Руку выставить, чтобы не придавить, выходит само собой. Руку выставить, чтобы не придавить не то его, не то повреждённые рёбра. Само собой выходит всё, что следует после. Глядит прямо, не прячется больше ни за попытками смежить ресницы, ни повернуть голову. Глядит прямо и дышит открытым ртом, что сухой и опасно близкий. Глядит прямо, а сам уже вовсю работает руками. А сам вовсю гладит ладонями по груди и предплечьям, расстёгивая уже рубашку и стаскивая её вместе с длинным камзолом. Приходится перенести вес на другую сторону, чтобы у него всё вышло. Приходится, и это не выходит сделать, не скривившись. Реагирует тут же, приподнимается, подставляя опорой собственное плечо, и меня вдруг так веселит это, что безропотно подчиняюсь, позволяя делать всё, что в его голову взбредёт, но для начала всё-таки перекатываюсь на спину и упираюсь ей в сваленные горой подушки. Принимается за съехавшую, откровенно дрянную повязку, что давно ничего не держит, и осторожно распутывает её. Не касается торса, только неровных полосок ткани. Не касается торса и явно боится причинить боль. Боится настолько, что забавляет. Заканчивает и подаётся назад, усаживается на свои поджатые ноги и рассматривает синяк, что тянется от подмышки и до прикрытой штанами тазобедренной кости. Прикрытой до того, как, потянувшись вперёд, невозмутимо не расстегнёт узкий ремень, а после не выдернет пуговицу из петлицы, чтобы следом отогнуть край материи и осмотреть всё это фиолетовое, местами и вовсе чёрное даже, великолепие. Осмотреть и попытаться коснуться, но в итоге не рискнуть. Отдёрнуть пальцы. Почти отдёрнуть. Перехватываю за кисть и насильно тащу ближе. Прижимаю прямо крепко стиснутым кулаком к рёбрам и, получая нечто схожее с удовольствием, давлю, наблюдая за тем, как меняется выражение его лица. С удивлённого на испуганное. — Что? — спрашиваю негромко, чуть приподняв бровь. — Не нравится причинять мне боль? Тут же отрицательно мотает головой и разжимает пальцы, надеясь на то, что, наверное, всей ладонью будет давить меньше. — Совсем не нравится. — Почему? — Это действительно не понятно мне. Не понятно, потому как всю свою жизнь я привык отвечать ударом на удар, а не подставляться под следующий. — Я столько всего тебе сделал. — И что? Это не значит, что я должен вдруг полюбить причинять боль. Тебе или ещё кому-то. — А тот, кому ты назначил встречу? Что любит он? Глядит мне в глаза, глядит долго, даже не смаргивая, а после усмехается с видом, будто только что все тайны мироздания понял, и устало качает головой, медленно переместив руку на мой живот. — Может быть, любил раньше. Я как-то не задумывался, могут ли призраки вообще любить или ненавидеть что-то. Даже понимая, что это звучит довольно идиотски, всё равно переспрашиваю, чтобы удостовериться, что слух не подводит. Чтобы удостовериться, что мы говорим о каком-то существе, а не о чьём-то имени. — Призрак? Повторяет одними губами, словно передразнивая, и тут же кривится. — А ты решил, что я, воспользовавшись суматохой, побежал потрахаться? — Звучит как «ты совсем ёбнулся», и ни на грамм меньше. Звучит так, что я и сам задумываюсь. А не совсем ли уже? — Что же так слабо ударил тогда? — А ты не мог сразу открыть рот и сказать? — Даже не пытаюсь оправдаться и всеми ошмётками души верю в то, что так оно и звучит. Утверждением, а не жалкой попыткой укусить. — Тогда бы не ударил вовсе. — Ударил бы, — ни секунды не сомневается, и мне нехотя, пусть и про себя, приходится признать, что он прав. Ударил бы. Просто потому, что всё ещё на взводе и так и бурлит всё. Да, всё так, всё одно не сдержался бы. Даже если бы он валялся поперёк кровати со своими книжками, что-нибудь бы непременно выбесило. Гнев всегда найдёт выход. — Вопрос в том, насколько сильно. Но ты серьёзно подумал… С чего бы? Выглядит по-настоящему озадаченным, и я, невнятно передёрнув плечом, нехотя объясняю: — Почти весь вечер смотрел и слушал о том, насколько у знати в ходу смазливые пажи. Вот такие, как ты. — Не такие, как я, — отвечает и, подумав немного, поправляется: — Уже не такие. — Что же изменилось? В качестве ответа подаётся вперёд и, перекинув колено через мои вытянутые ноги, устраивается на бёдрах, каким-то чудом умудрившись не задеть повреждённое колено. В качестве ответа подаётся вперёд, перехватывает мою ладонь, ту, которая всё это время удерживала его руку, переворачивает её и тащит к своему лицу. Жмётся к ней всё ещё красной щекой, и я физически чувствую, как начинает сдавливать под кадыком. Весьма и весьма знакомое чувство. Когда петля уже на шее, а ты ещё дёргаешься, отрицаешь это. Когда петля уже на шее, а ты смотришь, как губы, что напротив, неуверенно улыбаются, и позволяешь ей затянуться ещё крепче. — Идиот. — Тут же перестаёт быть таким завораживающе мягким и слабо, даже не вполовину силы, шлёпает меня по щеке свободной рукой, возвращая пощёчину. — Ты снова меня бросил на целый день, а Мериам утащила к своим подружкам. Я через час уже всерьёз начал думать, можно ли повеситься на поясе от чулок. А ближе к вечеру вернулся один из егерей и рассказал всё. Но, по его словам, серьёзно раненых не было, и я решил, что ты и не лез вовсе. Пока не увидел голову. — А что с ней? Доблестный рыцарь Ге… Адриан отрубил её — разве не так? — О да, Беатрис вне себя от гордости. Закатывает глаза, и уже в который раз замечаю, насколько он подмечает подобную ерунду. Насколько зацикливается на том, что я и не заметил бы. — Только он тролля не убивал, — заявляет с такой уверенностью, что я тут же перестаю выискивать в нём девчоночьи черты. Сплошное противоречие. То сплетничает и жалуется на сущие пустяки, то задумается и так зыркнет, что продирает до костей. — Да ну? — продолжаю подразнивать и понимаю, что меня нечеловечески раздражает это коричневое уродство, которое положено местным пажам. Снял бы быстрее, что ли. — С чего ты взял? Придвигается, переносит центр тяжести и почти ложится своей грудью на мою. Почти, потому что вытягивает руку, упирается ею в кроватную спинку и зависает так близко, что я вижу каждую маленькую трещинку на его губах. Зависает так близко, что слышать становится куда приятнее. Слушать и ощущать. Ощущать, как, склонившись ещё немного, заговорщицки подмигивает и, прислонившись к моему уху, тихонько выдыхает: — Я же сказал: видел его голову. Ну так давай, продолжай. Дай мне повод немножко тобой погордиться. — И то, что осталось от правого глаза. Может быть, Адриан и перерубил шею, да только тролль к этому моменту уже не дышал. Я только одного так и не понял. Вопросительно склоняю голову набок, и он, словно получив разрешение, коротко кивает для самого себя. — Почему ты уступил? Почему позволил ему присвоить себе громадину? Пожимаю плечами и обнаруживаю, что всё это время теребил кончик его косы. Как-то само собой вышло. Попало под руку. И как только понимаю, что делаю, так хочется ещё и ленту вытянуть. Распустить его волосы. — Потому что я и без того подставился, конфетка. Чуть хмурит лоб, и я пускаюсь в длинные и, на удивление, не такие уж и путаные объяснения. На удивление, не такие раздражающие, какими я их себе представлял. — Моё дело — камни и длинные письма. Помнишь? А теперь возникнут вполне логичные вопросы. Соглашается со мной всё так же, без слов, чуть опустив подбородок, и покусывает губу, не зная, что тут ещё добавить. А я вот знаю. Самовнушение — прекрасная штука. — Но, может, пировать будут так шумно, что поутру и не вспомнят, что я там был. Самовнушение — прекрасная штука, но мне и на несколько часов за ним скрыться не дают. — Этот ещё как вспомнит. — Негромкий голос как никогда категоричен. Очень уж он уверен в том, что говорит. — Я бы на твоём месте не стал поворачиваться к нему спиной. — А на своём стал бы? — вырывается раньше, чем успеваю по новой вздохнуть и выдохнуть. Вырывается, едва он договаривает, и либо это попытка застать врасплох и увидеть хоть какую-то реакцию, либо успокоить себя. Успокоить, ха… Как я до этого дошёл? Когда? — Ты можешь сказать нормально? — Йен тоже не понимает. Только эти «не понимает» у нас сейчас разные. — Без намёков и расплывчатых формулировок. Гляжу на него в упор не менее минуты, решая, стоит или нет. Стоит рассказывать и не притянет ли это за собой что-то ещё? Гляжу на него в упор не менее минуты, решая, стоит ли выставлять себя тем, кем я меньше всего хотел бы быть, или пора прикусить язык. — Мне тут шепнули, что видели вас вместе, и что он был весьма настойчив в своём желании перекинуться с тобой парой слов. Глядит как на умственно отсталого и морщит лоб. Отрицательно мотает головой, ни разу не вздрагивает и не пытается отвернуться. Даже его пальцы не выдают ни малейшего напряжения. — Мы не говорили, — отвечает уже прямо и так же в упор глядит. — Только за ужином в первый вечер. — Ты уверен? — Ещё один идиотский вопрос — и я пересмотрю своё отношение к причинению боли, — угрожает совсем всерьёз, и от этого только смешнее становится. И легче тоже. Угрожает совсем всерьёз, поджав губы, и я откидываюсь назад, не забыв изобразить ужас. — А если я спрошу про призрака? — Это шёпотом уже, с нарочито небрежным трепетом в голосе. — Это будет засчитано в идиотские вопросы? — Может, ты спросишь про него чуть позже? Не то объяснять ему лень, не то… — Твоё утреннее предложение?.. Оно ещё в силе? Не то совсем по иной причине опускает взгляд и кокетливо прячется за пушистыми ресницами. — Да сколько угодно. — Отпускаю его косу и развожу в сторону расслабленными ладонями. — Делай что хочешь, если поднимешь. Можешь даже прикрыть моё лицо подушкой и сделать вид, что тут никого нет. Только мой ч… — Замолчи и перестань всё портить! — Это ты как княжна велишь или как герцогиня? Или, может, есть ещё… Вздыхает, будто обречённый на смерть, закатывает глаза и делает ровно то, на что я и рассчитывал, забивая его голову ерундой. Делает ровно то, на что я рассчитывал, а именно: осторожно подаётся вперёд и, взявшись пятернёй за моё горло, едва ощутимо сжимает и, сгорбившись, чтобы в глаза посмотреть снизу вверх, целует. Не в порыве страсти, улучив момент, укусить. Не в порыве страсти, ярости или желания. Целует просто, чтобы мои губы своими накрыть и запечатать их. Чтобы молчал. Или и вправду не мешал. Осторожно, чтобы не спугнуть и не стукнуть по челюсти или лбу ненароком, отстраняюсь, затылком упираясь в одну из подушек, и он тут же тянется следом, сжимая изголовье уже двумя ладонями и приподнимаясь на коленях. И куртка его кажется ещё более раздражающей. Кто вообще выдумал форму такого цвета? Хорошеньким мальчикам подобное совершенно не идёт. Хорошеньким мальчикам с точёными скулами, длинными пальцами и голубыми глазами. Хорошеньким, бледным, даже в желтоватом свете масляной лампы, мальчикам больше подходит чёрный. И лента, перекрученная на четыре раза и больше напоминающая жгут, ни к чему тоже. Не запутаются. Лента, которую я стягиваю сразу же после того, как стаскивает с себя куртку, и уже вместе в четыре руки избавляемся от его рубашки. Коса распадается сама примерно до середины, а дальше уже разбираю пальцами. Не дёргая и не торопясь. А дальше разбираю пальцами, наблюдая за тем, как едва не жмурится, когда кромки ногтей добираются до его головы и проводят по затылку. Тут же вздрагивает невольно, прижимается щекой к плечу, словно спасаясь от щекотки, и, фыркнув, перехватывает мою руку. Оттаскивает в сторону и, развернув ладонью вверх, укладывает на одеяло. — Не шевелись. Пожимаю плечами, понимая, что, в общем-то, не против лишиться инициативы, и без дальнейших подсказок закрываю глаза, предпочитая ждать и чувствовать, а не делать и видеть. Хватит с меня на сегодня инициативы. Всего хватит. Но тело, что ещё полчаса назад мечтало только о небытие и яро не желало ничьих прикосновений, расслабляется, и кажется, будто даже мышцы не так ноют. Не так ноют плечи, руки, грудь и даже бок, который он старательно избегает и не наваливается, но, просыпаясь, начинает ныть что-то внутри. Что-то, что изредка жаждет не только адреналина, чужого ужаса и крови. Что-то, что должно было проспать до самой весны. Что всегда дремало в зимние месяцы и не напоминало о себе. Прислушиваюсь к себе, гадая, не обманываюсь ли, а тяжесть, что опиралась на мои бёдра, исчезает, откатывается назад и, должно быть, вовсе спускает ноги на пол. Секунды тишины, и слышится шорох застёжки и как падают скинутые туфли. Слышится негромкое бряканье пряжки ремня, и ощущение тяжести возвращается. Тёплое, куда более гладкое, касающееся моего живота своим и щекочущее разметавшимися волосами руку. Тёплое, касающееся моих губ ещё раз, мимолётно совсем, и исчезающее, чтобы раздеть и меня тоже. Надо же, какой заботливый. Расстегнул же уже. Чего ещё? Нарочно заставляю себя не подглядывать. Ни когда стаскивает сапоги, провозившись с одной из застёжек, ни когда дёргает за штанину, понукая приподняться на руках. После возвращается уже насовсем и, как и до этого, цепляется за кроватную спинку. По скуле своим носом проводит, после жмётся виском к виску и, кажется, будто не знает, как притиснуться ещё ближе, не причинив боли. То и дело опускает голову, косится вправо, на отметину, которая будет «радовать» ещё не одну неделю, и покусывает губы. И моё терпение подходит к концу раньше, чем заканчивается эта нерешительность. Открываю сначала левый глаз, после — правый… — Ты ждёшь, пока я отвалюсь баиньки, или никак не можешь решить, хочешь или нет? — Я хочу. — И за чем тогда дело… — опускаю взгляд и кошусь на пребывающий в состоянии полного спокойствия член, — встало? Мотает головой, да так, что пару раз мне своей паклей по лицу хлещет, и, видимо, вытряхнув из неё всё лишнее, тянется к тумбочке, стоящей по левую сторону от кровати, да с таким энтузиазмом, что приходится придержать за пояс, чтобы не навернулся. Шарит по её заставленной крышке пальцами, находит то, за чем тянулся, и выпрямляется. — И что это? — Подозрительно кошусь на склянку с довольно мутным желтоватым содержимым. Отвечает совершенно невозмутимо, но только после того, как зубами выдёргивает тугую пробку: — Масло для волос. — И за каким оно тебе сейчас? Собрался делать мне причёску? Просто кивает и в одно движение переворачивает ёмкость донышком вверх. Переворачивает, держа её над моей грудью, и содержимое, липкое и холодное, спешно скатывается по коже. Скатывается, оставляя после себя вязкий след. Просто кивает и, проделав всё это, не оборачиваясь отпихивает опустевший сосуд в сторону и притирается вплотную. Выгибается и нарочно пачкается тоже. Выгибается, размазывает липкую дрянь по моей коже, растаскивает от груди к плечам и даже проходится по шее. Выгибается, размазывая липкую, согревающуюся под его ладонями дрянь, что просто отвратительно ощущается снизу. Но это только пока. Только пока не согреется от тепла ни на секунду не замирающего в статике тела. Только пока не согреется и не разотрётся как нужно. Пока он не уделит всем перепачканным частям моего тела достаточно внимания. Придерживаю за бёдра, но оставаться безучастным всё сложнее. Придерживаю за бёдра, поглаживаю их, то и дело добираясь до ямочек на пояснице указательными пальцами, и послушно подставляю шею, когда прямо так, перепачканными пальцами вплетается в мои волосы и тянет за них. Плавно, без рывков, словно нарочно притормаживая. Словно уговаривая себя не торопиться. Словно… действительно хочет попробовать иначе, чем у нас всё это время было. Словно хочет просто попробовать по новой. Вдвоём. Но так, чтобы всё видеть. Так, чтобы контролировать. Что же, пусть так, я не против. Пусть так, медленно, неловко отчасти и будто бы нарочно выбрав момент, когда я едва ли смогу подняться без рывка, не то что сделать или причинить что-то. Покачивается сверху, трётся, прогибается в пояснице, и его откинутые назад волосы щекочут мои ноги и пальцы на руках, что перебрались выше. Улеглись на узкие бока и так и замерли на рёбрах. Сам так сам. Я не против. Не против всё таких же робких смазанных поцелуев, не против рук, что то кольцом вокруг шеи, то в волосах, то по груди. Не против того, что он то дальше, то ближе, и всё никак не замрёт. Всё движется, будто беспокойная змея. Одни изгибы, ни одной неподвижной линии. Одни изгибы, углы и кости. Выгадав момент, когда пригнётся и мазнёт губами по моему уху, подаюсь в ту же сторону, будто бы наперерез, и перехватываю затуманенный, всё ещё нерешительный взгляд. Перехватываю, гляжу в упор долго-долго и, дождавшись, пока сморгнёт, тянусь вперёд, поднимая голову. И это моя единственная инициатива. В поцелуе, увлекаясь всё больше и больше, ведёт он. Уже не гладит, а скорее лапает, трогает и, забывшись, утыкается в отбитый бок коленом тоже он. Везде он. Разве что ладони спускаются ниже, разве что ладони больше не целомудренно на тёплой пояснице. Ладони, что сжимают его задницу и подтягивают вперёд. Тихонько хмыкает, почти не разжимая губ, оставляет правую руку обхватывать мои плечи и левой спускается вниз, не без удовольствия проведя всеми пятью пальцами по липкой разгорячившейся коже. Не без удовольствия оцарапав внизу живота и так сжав оказавшийся под пальцами член, что от неожиданности я едва не отхватил половину его губы. — Что такое? — тихо-тихо, на грани шёпота даже, спрашивает, а сам не прекращает стискивать, жадно наблюдая за реакцией. — Больше не любишь жёстко? — Никогда в жизни тебя не имели по-настоящему жёстко. Отслеживаю все его взгляды и зеркалю каждый поневоле. Зеркалю каждый, и это как чертить ломаную линию, длиной в бесконечность. Глаза-губы-глаза-губы, мелькнувший в уголке рта и тут же спрятавшийся язык, глаза снова. — Конфетка, — обращение вырывается, когда уже в лёгких почти не осталось воздуха. Потому что забыл вдохнуть. Потому что боль, что он причиняет мне, в десятки раз лучше тянущего отвратительного ощущения, что цепью повисло на рёбрах. Хотя бы потому, что оно острое. Не тягучее будто и будто издалека. Не заунывный вой. Вспышка, что проходит, стоит разжать хватку. Вспышка, что отдаётся внутри, но далеко не болью. — Ты так уверен?.. — подначивает, дразнит и сам не понимает в запале, куда голову суёт. Сам не понимает, что, будь у меня чуть больше сил, лежать ему уже лицом вниз и закусывать подушку. Сам не понимает или… Напротив, понимает слишком хорошо? — Есть вещи, о которых не докладывают каждому встречному. — Даже не знаю, что меня больше бесит: твой тон или «каждый встречный», — делюсь вслух, и выражение напускной таинственности стирается с его лица одним-единственном смешком. — Или то, что я ведусь на это. Фыркает, бодается, неловко врезается носом в мой и уже не отстраняется, пойманный новым прикосновением губ, что спустя несколько секунд походит уже на попытку сделать искусственное дыхание. Невольно подстраиваюсь и сам не замечаю, когда установки меняются и вместо лежать и не двигаться мне хочется, чтобы не дёргался уже он. Хочется взять всё в свои руки и в переносном, и в буквальном. Хочется пару гадостей на ухо нашептать и шлёпнуть, чтобы подскочил от неожиданности. Хочется, чтобы пальцы, которые после попытки заставить вскрикнуть теперь только гладят, не сжимаются вокруг даже, а просто трогают и кончиками рисуют что-то на головке, схватились за кроватную спинку или мои запястья. Сжались, пытаясь удержать или замедлить. Сжались, и в итоге всё оказалось тщетно. Увлекаюсь, не замечаю, как за волосы дёргаю, заставив запрокинуть голову, и тут же, не удержавшись, кусаю под подбородком. Присасываюсь, как кровопийца, и медленно, прочувствовав каждую секунду, сжимаю зубы так, что сначала недовольно мычит, а после и вовсе вскрикивает. Пихается и рефлекторно толкает коленом по рёбрам. Пихается, наносит один-единственный случайный удар и замирает как парализованный, услышав мой не крик даже и не стон. Выдох. Выглядит напуганным и несколько мгновений не моргает даже. Выглядит напуганным, а как только отмирает, пытается сбежать. Перехватываю за руки, насилу усаживаю назад, прижимаю к себе и в отместку, и за удар, и за попытку побега, кусаю ещё раз. Только за ухо и через слой прижатых рукой волос. Только за ухо и коротко шикнув, прежде чем чуть разжать хватку, от которой у него может остаться не один синяк. Нарочно перетягиваю ближе к правой стороне, едва ли не заставляю прижаться к ней и тут же с силой стискиваю собственную губу, заглушая одно другим. Заглушая и надеясь, что, барахтаясь, не сломает мне член, который стоит даже крепче, чем минутой раньше. — Больной… — шепчет, понимая, что удрать уже не удастся. Шепчет и пытается чуть сдвинуться. Пытается откупиться прикосновениями, что не приносят муки, и поцелуями, что приторно-сладкие, если не разбавлять. — Ты точно больной. — Тебе бы месяцем раньше это осознать… — в его волосы выходит, которых я, кажется, нажрусь на полгода вперёд. В его волосы и с таким энтузиазмом наглаживая намасленными пальцами, что, кажется, кончит он именно на них. — И, глядишь, сейчас бы… — Сейчас бы что?! — Вскидывается, с намокшего лба прядки откидывает и, шлёпнув меня по ладони, берётся за основание члена. Проходится по нему, огладив и словно проверив, насколько тот твёрд, и, приподнявшись, направляет в себя, но не спешит садиться. Дразнит. — Ничего не было бы? — Ничего не было бы, — подтверждаю с ухмылкой и давлю на его бока, медленно опуская вниз. — Ты в это веришь? Веришь? Скажи? Скажи прямо сейчас, скажи или выплюни, выдохни, выдави. Сейчас, когда медленно, с мученическим видом, кусая губы, осторожно опускаешься и тут же подаёшься назад, стоит лишь только надавить посильнее. Скажи прямо сейчас, перед тем как вскрикнешь, заскулишь, зажмуришься и попросишь. Попросишь остановиться или растянуть тебя. Попросишь быть осторожным и для начала трахнуть тебя пальцами. Просто погладить, довести до края, и уже тогда, ничего не соображающего, податливого и готового попричитать в начале, вытрахать. За все три недели, что у нас ничего не было. Дышит носом, сжав челюсти, будто бы так станет легче. Дышит носом и, поддаваясь моим рукам, опускается вниз. И кулаки сжаты, и красные пятна на шее и щеках. Но взгляда не отводит. Смотрит всё так же, в мои глаза. Но взгляда не отводит, пристального, немного злого и полузабытого уже. Ирония… Глаза голубые, но сейчас это скорее холодный огонь, нежели небесная синева. Ирония… Больно ему, а меня выкручивает от того, что совершенно не больно мне. Больно ему… и я понимаю, что хочу тоже. За спиной — гора пуховых подушек, под — перина и толстое одеяло. За спиной — гора пуховых подушек, а кажется, будто скалы. Кажется камнем. И от этого острее, и Йен, насаживаясь, иначе не назовёшь, стискивает так, что захватывает дух от грани. Удовольствия и боли. Я всегда был вторым с ним. Всегда брал уже тёплого, готового к рывкам и скачке, от которой после ноют ноги. Всегда брал уже мокрого, разомлевшего от ласк и почти сытого. Всегда, кроме того последнего раза. А теперь мы и вовсе вдвоём. Теперь ещё немного — и полностью в нём. Полностью в нём, глаза которого больше обычного в полтора раза, а губы опухшие и, кажется, слегка в синеву. Полностью в нём, что едва дышит, будто тоже как следует по рёбрам двинули. Что едва дышит и боится пошевелиться, боится качнуться вперёд. В нём, что мелко дрожит, а по спине стекает пот. В нём, что разжимает зубы, только когда я пытаюсь поцеловать его, и даже ответное движение языка, чертящее по губам и нёбу, вызывает стон. Должно быть, слишком много. Ощущений, меня вокруг. Должно быть, слишком остро всё это, когда на части и тут же ласково, до выступивших и по ресницам скатившихся слёз. И дёрнуться, податься вперёд, притянуть ещё хочется. Так хочется, что не понимаю, когда сам становлюсь мокрым, будто бы только что попал под дождь. Так хочется, но сдерживаться, до последнего играть с языком, который очень, очень боится нарваться на укус-другой, мука ещё большая, чем терпеть раны, полученные в драке. Мука ещё большая, и я просто не могу как следует не растянуть её. Уговаривать себя ещё на секунду-другую и почти не двигаться. Уговаривать себя почти не дышать, пока голова не закружится, и после, наполняя лёгкие воздухом, ощущать ненормальную, так хорошо знакомую мне почти эйфорию. От запахов масла с цветочными притирками, мыла и чужого пота. Вздрагивает, не выдержав, и острое колено снова неумышленно задевает мой бок. Вздрагивает, а после ещё раз, когда осознаёт, что толкнул снова. И ему так неловко, так не хочется причинять мне что-то, что сожалением так и отражается на хорошеньком, раскаивающемся даже сейчас личике. Почти детском, имеющем трогательно миловидные черты. Двигаться начинает сам, должно быть, немного привыкнув. Двигаться начинает сам, но вовсе не беззвучно. Вовсе не под аккомпанемент только лишь кроватного скрипа. Осторожно, почти не поднимаясь, подаваясь вперёд и назад, покачивается, и каждый его выдох, умышленно или нет, сопровождается негромким стоном. И так внимательно следит, так внимательно наблюдает за мной… Концентрируется, изучает, словно запомнить пытается для того, чтобы рисовать. Концентрируется, изучает, да так пристально, будто его потом заставят по памяти моё лицо собирать. По крупице. Быстрее. Набирая темп. Толчок справа снова. Уже не замечает, а я едва не задыхаюсь. А мне, пережившему первую вспышку, даже нравится. Мне острее становится. Полнее. Ярче и больше. Мне хочется ещё. Хочется так сильно, когда расходится, рывком сгибаю повреждённое колено. Почти складывает напополам, и, лишь схватившись за Йена, что замирает с потухшим на губах выкриком, мне удаётся сдержать свой. Сдержать свой и, потому как разговаривать не в силах, дёрнуть мальчишку вперёд, понукая начать двигаться снова. Прогибается, но, сбросив мои ладони со своих локтей, как и в начале, нажимает на плечи, укладывая назад. А я и сам не понял, когда успел выпрямиться. А я и сам словно не здесь и не сейчас. Подчиняюсь и снова закрываю глаза. Подчиняюсь, уговаривая себя слишком не вмешиваться. Подчиняюсь, уговаривая себя дать ему накататься вдоволь, и уже тогда… Тогда… Мычит нечто невразумительное и, сжав мою расслабленную ладонь, укладывает на свой член. Стискивает своими пальцами поверх моих и даже задаёт ритм. Даже не скулит от того, что почти на сухую. Даже не скулит и почти не снимается, больше елозит, двигая бёдрами. Елозит и вторую руку находит, тащит её уже выше, проводит расслабленными пальцами по своей груди и, к моему удивлению, укладывает на ключицы. Укладывает так, чтобы в любой момент я мог сжать его горло. Чтобы я мог остановить его или придушить. Неужто не страшно вот так отдавать контроль? Неужто вообще не страшно со мной после всего?.. Стоны становятся громче. Уже не болезненные. Стоны становятся громче, движения грубее и не такие аккуратно-расчётливые. И шлепки, кожа о кожу, и запахи всё ярче и пронзительнее, если не открывать глаз. Всё объёмнее и словно притягательнее. Всё обволакивает. И хорошо, внутри будто самый настоящий шторм, в голове — полный раздрай и сумятица. Ни одной мысли, кроме тех, что сосредоточены на Йене, ни единая извилина больше не соображает. Йен. Йен. Йен. Йен под пальцами. Йен на мне. Йен в моей голове. Йен, что, должно быть, устав, замедляется, переходит на плавные, скользяще-дразнящие движения и гладит мои вытянутые руки своими. Скользит от занятых пальцев и до самых плеч. Скользит, пригибается ближе, не касаясь лица, нависает, лишь только волосы щекочут, и так же плавно отстраняется, выпрямляясь. Чувствую, как, выгнувшись, опирается на мои бёдра, и я, не выдержав, открываю глаза, чтобы полюбоваться. Белой шеей с крупным багровым пятном, тёмными маленькими сосками и едва прорисованными под кожей, напряжёнными мышцами. Линиями, изгибами, каплями… Всем им. И это не похоже на удачно пойманный момент под настроение. Это тянет на помешательство. Это тянет на маленькую, только-только распустившуюся манию. Старается, всё выискивает удобный угол и, дёрнувшись, замирает вдруг. Секунда, две, и от осторожности не остаётся и следа. Старается, двигается так, будто от этого зависит его жизнь, и даже не выдыхается. Даже не жалуется на то, что пальцы скользят жёстко. Даже не жалуется, что пальцы обветренные и, должно быть, царапаются. Даже не жалуется, только охает и, затрясшись как припадочный, гнётся просто немыслимо, так, что все рёбра вырисовываются, одно чётче другого. Толкается в мою ладонь и спазматически сжимается. Стискивает меня, насадившись по самое нельзя, и, вместо того чтобы вскрикнуть, становится тихим до безумия. Дышит лишь, пытаясь пережить. Дышит лишь, стискивает зубы, так напрягается линия челюсти, и, выпрямившись, пьяный, мокрый и ни черта не соображающий смотрит на меня. На меня, которому всего ничего осталось. Который так и замер, балансируя на пике и не в силах сдвинуться. Не в силах сорваться. Смотрит на меня тяжело, будто не спал не один день. Моргает и, вцепившись в моё плечо, дёргает на себя и вместо поцелуя, которого я ожидаю, кусает. Кусает, гортанно стонет, протаскивает мою нижнюю губу между своими зубами и зализывает языком. Обхватывает моё лицо руками, не позволяя отстраниться, и держится так, словно пытается самого себя зафиксировать. Держится, снимается почти полностью, не дав только головке выскользнуть, и опускается снова, вскрикнув и укусив ещё раз. До крови, до искр из глаз, что не подарит ни один удар или синяк. До искр, что много, и они будто огненным заклинанием по комнате кружат. Не сразу осознаю, что происходит. Не сразу осознаю, что забыл, для чего мне нужны лёгкие, и, кончая, почти вырубился. Почти. Жалкий, мокрый и дышащий, будто бы в последний раз. Теперь можно и назад… Можно и на подушки… Можно назад, понимая, что тяжесть, не спешащая никуда деваться, осторожно опускается слева и, выдохнув, качает головой: — Ты точно больной… — У нормального бы не встал, — парирую лениво и ощущаю, как веки смыкаются. Ощущаю, будто всё тело потяжелело, и никак с ним не совладать. Вяло барахтаюсь, пытаюсь сесть, но легко сдаюсь, стоит Йену только надавить на плечо в попытке уложить назад. Легко сдаюсь и даже не говорю ничего, когда, отдышавшись, забирается повыше и, едва ли не заставив меня перекатиться на непострадавшую сторону, устраивается под боком. Лицом к лицу. Устраивается под боком, а я и не против, потому что проваливаюсь и спустя мгновение засыпаю.