Before the Dawn

Встрёпан, как чёрт, и едва успел разлепить глаза, как вывалился в коридор, на ходу шаря в карманах штанов. Нащупывает пару брякающих друг о друга монет, сгребает обе и не глядя суёт их растолкавшему его мальчишке, что тут же уносится в другую сторону. Не переговариваются даже и не смотрят друг на друга. Зачем? Если всё ясно и без слов. Лука последнее время частенько так делает, а именно: договаривается с кем-нибудь из смышлёных пацанов и обещает подкинуть что-нибудь занятное из-за пазухи, если те в свою очередь позволят ему не проморгать особо влиятельного гостя. Последнее время ему невыносимо скучно. Скучно тренироваться и торчать среди каменных стен, отлучаясь только лишь на день или два. Сыто, тепло и не бедно, но… Но скоро плесенью порастёт, и поэтому старательно выворачивается так, чтобы хватать самые рисковые заказы. Мотается из края в край, пропадая то на неделю, а то и на все три, и никак не может понять, что за хрень творится. Не ощущает себя на нужном месте. Расчётливый, техничный и до одури циничный — его ставят в пример и не навязывают никого в пару. Его отпускают одного и не считают неопытным или зелёным. Луке скучно и осточертело резать чиновников и вельмож. Лука радовался только первой паре хороших добротных сапог и оружию, подобное которому не сыскать у лавочников на любом из рынков. Вроде и жадный, с тщеславием на короткой ноге, но… всё будто не то. Всё не по нему. Так долго ждал, добивался, зубами был готов рвать остальных — и что же? Вот он вырос наконец. Выучился. И убивать и не страшиться. А толку? Толку, если выпивка, трубка и горячее тело на ночь — это всё свинячьи радости? Камни, монета в кармане… И что, всё?.. Охота, выслеживание цели — все немного приукрашивают, но и тех хватает ненамного. На пару дней только хватает. А после по кругу всё. Орден, стены комнаты… Новый заказ… И хорошо, если этот новый хотя бы не трусливее предыдущего. Луке невообразимо скучно убивать их. Лука тех, кто предпочёл молениям попытку схватиться за оружие, вспоминает после неделями, а потому теперь и приплачивает зелёным юнцам и особых, значимых заказчиков, «гостей» нынешнего главы Ордена отлавливает ещё на пороге его кабинета или же, выждав с половину минуты, после окончания визита стучится внутрь и едва ли не требует отдать свиток. И не то удача улыбается ему во всю ширину своего рта, не то глава не считает нужным отказывать тому, кто приносит хорошие деньги. Лука надеется, что и в этот раз свалит на недельку-другую и развеется. Над некогда неприступной крепостью сгустились тучи и льёт уже третий день. Ему ощущать себя жабой более чем не нравится. Он предпочёл бы отправиться туда, где посуше. И пить можно прямо в постели, а не вот это вот всё, со строгими правилами. Он иногда думает о том, что, может, и не стоит возвращаться?.. Да только куда ему?.. Куда податься, да и попробуй-ка прожить долго и относительно счастливо, если за твою башку назначена увесистая сума с монетами. Назначена любому, кто эту башку принесёт. Отступников никто не любит. Да и как он уйдёт? Другой жизни не знает, да и не любит. Что он вообще любит? Разве что свой клинок, да и те два, что поменьше, метательные, что предпочитает прятать в голенищах, а не таскать в рукавах. Как он отсюда уйдёт… На ходу, в коридоре, откидывает волосы от лица и, не заботясь о том, насколько всклокочен, собирает всю эту лезущую в глаза дрянь в косой хвост, который стоило бы обрезать, да с короткими его ещё больше бесит. Отрастая, лезут в глаза, а таскать повязку на лбу или брить голову до скрипа он не станет даже под угрозой смерти. Ни-ког-да. Поэтому всё остаётся так, как есть. Поэтому они просто растут, собираются чем придётся и отводятся назад. Поэтому ему плевать на редкие насмешки. Потому что те, кто опытнее и поумнее, имеют такие рожи, что давно не смеются над чужими лохмами, а те, что помоложе, затыкаются, стоит им только встретиться взглядами или мелькнуть рукоятке метательного ножа. Лука даже со своим хвостом ни черта не тянет на прекрасную принцессу. Даже на герцогиню или княжну. Вытянутый и жилистый, с острым лицом и хищными холодными глазами выдаёт в себе убийцу и нисколько этого не стесняется. Пожалуй, даже напротив — слишком выставляет напоказ и почти что хвалится. Пожалуй, слишком молод ещё для того, чтобы быть осмотрительнее. Пожалуй, уже охренел резать чужих жён, вышедших подышать воздухом на резной балкон, и потому ему нужно что-нибудь посерьёзнее. И он очень надеется, что это «серьёзнее» уже ждёт его. Само пришло в руки. Надеется, но в коридоре, на подступах к дубовой, тёмно-бордовой двери, самой роскошной из всех дверей в крепости, сталкивается с Наазиром, успевшим получить пересекающий всю морду крест-накрест шрам Рибором и ещё одной фигурой, имя которой Луке неизвестно. По лицу только угадывает, что зелёный совсем ещё. Может быть, едва-едва перешагнувший через первый круг. По лицу угадывает, да тут же сам для себя и плечами жмёт. Ему какое дело до того, кто из юных умрёт? А может, и нет. Может быть, Наазир устал от их херовых игр и решил завести кого попроще и держит теперь под боком. Чтобы приглядывать и пользоваться по случаю. Как бы то ни было, Луку это не заботит. Он сюда притащился вовсе не для того, чтобы кого-то разглядывать. Лука улыбается и даже отвешивает лёгкий поклон. Лука прекрасно знает, что ему более чем не рады и не собираются пропускать к заветной двери. — По какому поводу сбор? Лука улыбается сразу всем и каждому в отдельности, но Наазир тут же преграждает ему путь. Становится прямо напротив двери и складывает руки на груди. Ну ещё бы, кому, как не ему, знать о чужих шалостях? Лука бы назвал их почти безобидными, да только все те, кого он облапошил, не согласились бы. Наазир не хочет оказаться в их числе и потому сразу, без приветствий, хмуро зыркает и кивает в сторону бокового коридора: — Вали отсюда. Лука чуть ли не губы дует и отбрасывает упавшую на лицо прядь. — Что же ты со мной так неласков? — спрашивает вполголоса и подавшись вперёд, но его тут же отпихивают назад. Толкают в грудь и не позволяют приблизиться больше. — Ты знаешь что. Наверное, знает, но, может, Наазир имеет в виду что-то другое? Может, он обижен не из-за того, что наскучил, а Лука, не выбирая выражений, так ему и сказал. Подумать только, такая мелочь. Мог бы быть и великодушнее. — Я серьёзно, проваливай. — Тебя вызвали или ты случайно прогуливался мимо вместе с подружками? Лука нисколько не смущён таким холодным приёмом. Напротив, сейчас это даже разжигает в нём интерес. Лука знает, что ему многого и не потребуется для того, чтобы гнев сменила милость, но поиграть тоже хочется. Подразнить. В конце концов, ему нужно нормально проснуться для того, чтобы соображать в полную силу. А что может бодрить больше, чем чужая злоба? — Кстати, что за новенькая?.. Мы незнакомы? — Лука обращается к этому, совершенно не интересному ему новенькому, а когда тот, пребывающий в счастливом неведении относительно того, кто есть кто, пытается открыть рот, предупреждающе вскидывает сразу обе ладони: — Нет, что ты. Не нужно, не представляйся. Мальчишка в недоумении замирает с открытым ртом, а Лука подмигивает ему и заканчивает: — Сдохнешь не сегодня, так завтра, а мне лишнее запоминать. Заканчивает и с удовольствием смотрит на то, как этот, юный совсем, вспыхивает. Краснеет почти всем лицом и в итоге отворачивается. Надо же, какой нежный. Просто лапушка. Просто лапушка, в отличие от Рибора, который, едва сдержавшись от того, чтобы сплюнуть прямо на пол, выдвигается вперёд и негромко обещает: — Отхватишь же по роже. Рибора, который и прежде был не маленький, теперь же начал матереть и превратился в матёрого дуболома. Впрочем, изворотливости это ему не прибавило. Всего двадцать, а уже всё лицо перепахано. Мечом и болтами будто, даже парой стрел. — Тш… Тихо, Рибор. Тихо… — Лука прикладывает к губам указательный палец и, отступив от Наазира, становится прямо перед этим, обезображенным. — Не тревожь шрамы — говорят, это вредно. Вдруг ещё уродливее станут? Рибор, надо отдать ему должное, не ведётся так же легко, как вчерашний мальчишка, которому повезло пережить первые десять лет в этом не самом дружелюбном месте. Рибор только поднимает глаза, делая вид, что никогда не видел этого чудесного потолка, и решает, что мудрее будет не уподобляться. Наазир же, напротив, подаётся вперёд и крепко вцепляется в его, Луки, плечо. Дёргает на себя и смотреть заставляет тоже. Несмотря на то что по статусу они уже сравнялись, всё ещё негласно остаётся старшим. По крайней мере, для части из них. Лука его перерос и теперь во всех смыслах выше. Лука не понимает чужого желания возиться с неумёхами помладше и приглядывать за ними. Желания воспитывать без конца — тоже. — Ты можешь не пытаться обратить во врагов всех, кто тебя окружает? — Наазир заглядывает в его глаза, и Лука щурится в ответ. — Нет, мне так невесело, — не врёт ни секунды и тут же меняется на глазах. Тут же становится будто мягче, меняя тактику: — Но ты-то вот вроде пока не мой враг. Так я спрошу ещё раз: тебя вызвали или?.. — Вызвали. — Наазир даже говорит с ним с неохотой, но скорее потому, что так нужно. Лука кожей чувствует, как тому хочется. И выложить всё, и поделиться. Что ни говори, а Наазир всё-таки скучает по прежним временам. По временам, когда он был нужен. Пусть и не из-за большой любви или сомнительной привязанности. Пусть достаточно умён для того, чтобы понимать это, но обманываться приятно всё-таки. Именно на это и стоит поставить. — А эти за каким хреном? — Велели взять с собой ещё двоих. — Тех, кого не жалко? — С чего ты решил? Обмениваются короткими фразами, и те больше без смысла, чем с ним. Те больше просто для того, чтобы молча не пялиться друг на друга. Наазир хмурится всё, а Лука улыбается. Лука расслаблен больше, чем все прочие в этом коридоре. Лука подаётся ещё немного вперёд и, опустив взгляд, рисованно медленно проходится им по чужим губам. Нарочно так, чтобы нельзя было не заметить. — С того, что иначе ты бы позвал меня, разумеется. Говорит только после. После того, как Наазир дёргается и отворачивает голову. — Много на себя берёшь, — получает ответ будто вскользь, но знает почему так. Знает, что кое-кто отчаянно скучает по тем временам, когда Лука был мальчишкой. Растрёпанным, таким же болтливым, но слышащим чаще, чем бахвалящимся. — Много беру, но и получаю тоже много. И сейчас тоже возражает сразу же и косится в сторону. Глядит, не решил ли утомлённый их трескотней Рибор приложить его чем по спине. — Возьми меня с собой. А этих двоих пошли на хер. Пускай поищут для себя ещё что-нибудь. «Этих двоих», которые совершенно не согласны с таким раскладом, но решающее слово не за ними. Они оба думают, что не за ними. С тем, кто младший, всё понятно, но Рибор… Бедный, бедный Рибор. Нарастил мускулов, но не мозгов. — А если я скажу «нет», то что тогда? Наазир же принимается торговаться. Торговаться неявно и будто бы неохотно, но первый шаг уже сделан. Лука смотрит на него всё так же, с полуулыбкой, блуждающей по губам. Со скрытым обещанием во взгляде. — Давай-ка отойдём в сторонку. На два слова, — предлагает переговорить с глазу на глаз и до того, как Наазир опомнится, хватает его за лацкан расстёгнутой куртки и прёт за собой. Оборачивается всего раз и только чтобы пообещать вполголоса: — Вот увидишь, ты не скажешь мне «нет». Лука очень хочет получить этот контракт. Хочет так сильно, что готов прибегнуть к иным методам убеждения. Методам, что вряд ли можно счесть достойными, но уж точно действенными. Лука тащит его за собой под презрительным взглядом Рибора и недоумевающим этого, второго. Лука просто заводит его за угол, толкает к стене и улыбается, поймав глазами чужие зрачки. Улыбается, подаётся ближе и, не дав опомниться, с размаху бьёт коленом в живот. Бьёт сильно, неожиданно, и тут же добавляет ещё и по макушке сцепленными в замок руками. Вырубает сразу же и, поведя плечом, разворачивается на пятках. Собирается уже вернуться назад, к двери, как, поразмыслив с секунду, задерживается для того, чтобы прихватить ещё и чужой арбалет. Так, на несколько минут. Больше ему не понадобится. Перехватывает поудобнее, одной правой держит, опустив деревянные плечи вниз, но не заряжает. Незачем. Проходит всего с десяток шагов, как чуть не сталкивается со спешащей прочь фигурой в длинном тёмном плаще с капюшоном. Видно, только что покинул тот самый заветный кабинет. Видно, и есть ТОТ САМЫЙ. Тот самый, принёсший очень хорошие деньги и работу, которую не под силу выполнить слугам или городской страже. Фигура статная, вытянутая, и кажется, что светловолосая. Или уже седая. При таком освещении оказалось сложно разобрать. Но Лука и не пытается, только отступает к стене, чтобы разойтись. Луку не интересуют личности заказчиков. Этот, видно, явился тайно, раз так закутался. Этот, видно, спешит убраться побыстрее и собирается ждать, сидя в своём безопасном кресле у пышущего жаром камина, когда же посыльный привезёт заветный свёрток. Лука только качает головой, напоминая себе о том, что благодаря вот таким, как этот человек, у него есть работа, а значит, пусть себе сидит, сколько требуется. Пусть устраивается поудобнее, пока щедро платит. Фигура уходит, исчезает, свернув к лестнице, а Лука возвращается в общий коридор и быстрым шагом добирается и до Рибора, на лице которого замерло просто преотвратное выражение. Выражение ехидства, перекошенного грубыми шрамами. Видно, не понял ещё, что только что услышал. Не понял, что за хлопок эхо растащило по всему коридору. Лука направляется прямиком к нему и не сбавляет шага. Лука на ходу вскидывает чужую, далеко не лёгкую игрушку и, не дожидаясь, пока до этого дуболома дойдёт, что к чему, вырубает и его тоже. Бьёт по лицу одним из плеч, а после, уже прицельно в челюсть, прикладом. Бьёт чисто и с абсолютно нечитаемым выражением на лице. Жаль даже иногда, что Рибор крепкий, и голова у него чугунная. Рибор крепкий, и потому ему не хватает только пары раз. Приходится добавить и по затылку тоже. Благо что дезориентированный, упавший на колени не сопротивляется. Не сопротивляется, потому что собирался зубоскалить, а никак не собирать зубы. Лука задерживается для того, чтобы легонько толкнуть его носком сапога в щеку и проверить, действительно ли вырубился. И, надо же, на черепе ни одной сечки. Даже не оцарапал. Лука цокает языком, оставляет ставшее бесполезным оружие прямо на распростёртом на плитах теле и, вспомнив о третьем участнике этой славной компании, поднимает голову. И тут же испытывает чувство, которое едва ли можно назвать чем-то, кроме разочарования. Мальчишка всё ещё рядом и даже не пикнул ни разу. Не попытался напасть со спины или швырнуть чем-то. Мальчишка просто обмер и, когда они сталкиваются взглядами, ещё и вскидывает вверх пустые руки. Лука же выдыхает и закатывает глаза. И как эта трусливая дрянь всё ещё жива? Самому его резануть, что ли? Чтобы не позорился сам и их всех не позорил тоже. Но это потом. После. После того, как он вернётся, выполнив чужое-уже-почти-своё задание. Это после того, как, вернувшись, он убедится, что эти двое, которых он отправил баиньки, не окажутся слишком уж злопамятными и не подкараулят его в нише потемнее. Лука бы подкараулил. Лука уже почти было в восторге от того, что натворил. Спешит войти в широкие двустворчатые двери и, оказавшись внутри, первым делом не опускает голову в знак почтения, а нашаривает взглядом крепкий, будто бы ни разу не за делом стоящий у стены засов. Запирает кабинет изнутри и только после оборачивается к замершему в своём кресле главе. Раскланивается на придворный манер и, шагнув ближе к тёмно-вишнёвому, отполированному почти до зеркального блеска столу, тянется пальцами к верхнему из туго скрученных свитков. И успевает схватить его до того, как получит по рукам. — Это моё? — спрашивает, крутя кистью с захваченной добычей, и глава, давно седой, сухой старик, кривит своё испещрённое морщинами лицо. В отличие от всех прочих в крепости, единственный не носит при себе оружия, и ходят слухи, что вовсе не приемлет его. Ходят слухи, что из бывших чиновников и страшный торгаш. Луке плевать на сплетни — он хочет побыстрее получить свой контракт и убраться восвояси. Только вот, судя по взгляду старика, тот явно не собирается беспечно кивнуть и отпустить его на все четыре стороны. Только по взгляду старика становится понятно, что он намерен завести уже почти привычный для них обоих диалог. Снова. Говорят даже, что глава знает в лицо всех без исключения жителей Ордена — что молодых, что старых, — но даже если это и неправда, лицо, которое сейчас напротив его собственного, он не перепутает ни в одном из своих кошмаров. Видятся слишком часто для этого. Куда чаще, чем стоило бы. — За тобой не посылали, — цедит сквозь не зубы даже, а сквозь сжатые дёсны, но Лука нисколько этим не смущён. Что ему, первый раз нарываться на холодный приём? Он бы напрягся куда больше, если бы, заявившись, обнаружил, что ему рады в этом кабинете. — Я сам за собой послал, — остаётся невозмутим и, мельком глянув на свою добычу, цепляет её поудобнее, подкинув и ловко перехватив свиток не за край, а за середину. — Этого должен убить Наазир? Если этого, то я его забираю. — Не в этот раз. Если Наазир не справится, то пойдёт Ахаб. — При всём моём почтении, о великий, Ахаб и в свинью не попадёт с двадцати шагов, а Наазиру нездоровится. Глава Ордена, чьё имя так мудрено и витиевато, даже удивляется, приняв чужой трёп за чистую монету. Удивляется и хмурится, видно, готовясь спросить, что за таинственный недуг так невовремя приключился с молодым и выносливым наёмником. Готовясь до того, как Лука, выдержав небольшую паузу, снова откроет свой рот: — Он прилёг отдохнуть ненадолго в коридоре. И я буду крайне признателен, если мы уладим все дела до того, как он проснётся. Лука чуть ли не светится самодовольством. Лука страшно горд своей хитростью и не собирается скрывать этого. И потом, разве его вина в том, что у него мозги работают быстрее, чем у других? — Почему ты постоянно пытаешься влезть вперёд старших? И, надо же, его даже не пытаются отчитать. Видимо, запал закончился ещё на первых двух разах, когда он выкинул нечто подобное. А может, и не на первых?.. Он не помнит точно — давно научился не слушать лишнее и фокусироваться только на достижении своей цели. Главное, что контракт он получит, а то, что пройдёт мимо ушей, его мало волнует. А что до обделённых работой неженок… так те порой и не знают даже, что упустили что-то. Те слишком заняты тренировками или пустяками и мелочёвкой. — Моя ли вина в том, что все прочие думают задницей и оказываются не готовы в нужный момент? — Вопрос почти невинный, но он слышит сердитый выкрик в ответ: — Тебя послушать, так от половины стоит избавиться! Выкрик и удар кулака по столу, от которого подскакивает затаившаяся опасно близко к краю чернильница. Вот потеха будет, если прямо на бумаги упадёт. — От двух третьих. — Лука говорит так серьёзно, будто считает, что его мнение и правда учтут. Лука не кривляется ни секунды и, несмотря на то что прекрасно знает, что слишком много на себя тянет, продолжает делать это. Упорно. С каждым разом. Ещё и ещё. — Но Наазира я бы всё-таки оставил. Он хорош, несмотря на то что не вошёл в этот кабинет. А вот Рибора — нет. Рибор идиот. В кабинете повисает пауза, за которую можно вдоволь насмотреться на гобелены, висящие по обе стороны от стола. В кабинете повисает пауза, во время которой молодой наёмник успешно делает вид, что не ощущает на себе пристального, совершенно недоброго взгляда. Он знает, что многих бесит. Знает, что половину — тем, что слишком хорош, а вторую — тем, что треплется без меры и везде лезет. На самом деле Лука развлекается иногда тем, что просчитывает, как тихо и без лишних усилий убрать одного из той или этой половин. — Ладно. Забирай. — От него отмахиваются, как от лезущего прямо в лицо насекомого, но Лука этого и добивался. Только этого. — Забирай и проваливай. Но если окажется, что цель тебе не по зубам, лучше бы тебе тихонько сдохнуть где-нибудь от ран. Понял меня? В старческом голосе даже не намёк, а почти прямая угроза. В старческом голосе что-то ещё, затаившееся за хрипотцой. Конечно, Лука всё понял! Ему большего и не нужно было. Большего, чем он только что услышал. — Какой будет моя доля? — интересуется деловито, с ехидцей в глазах, но, получив ответ, озадаченно смаргивает. — Пять тысяч. Смаргивает и косится на свиток, который держит зажатым в кулаке. Косится так, будто тот может ожить и хорошенько цапнуть. Видно, дело и впрямь непростое. Видно, птица, чьё лицо или имя должно быть начёркано на той стороне бумаги, очень важная. И, видно, дорогая. — Это сколько же всего заплатили? — Вопрос вырвался сам собой, и Лука не испытывает никакого удивления, когда его одёргивают: — А это уже не твоё дело. Ещё бы, кто он такой, чтобы так глубоко совать нос куда не следует? — И контракт, судя по всему, тоже может перестать быть твоим, едва ты выйдешь за эту дверь. С этим да. С этим он более чем согласен. Одно дело — вырубить того, кто этого не ожидает, и совершенно другое — столкнуться нос к носу с двумя разозлёнными головорезами. — Тогда вынужден откланяться. Лука не слишком-то хочет терять своё время на разборки. Время — ресурс слишком ценный для того, чтобы тратить его на скучные вещи. — Где мне его искать? Поднимает вверх руку с зажатым свитком и тут же получает пару крупиц информации: — В окрестностях Камьена. Было сказано, что цель видели на пути к Плерожи. Или, быть может, даже её всю. Кто знает? Иногда приходится выискивать чёрт знает кого и таскаться туда-обратно, возя туда-сюда похожие друг на друга головы. — Все прочие детали внутри свитка. Лука кивает, удовлетворённый таким ответом, и, прислушавшись, спешно кланяется ещё раз. Или кажется, или слышит, как в коридоре скребётся что-то. «Что-то», что, опираясь на половые плитки, пытается встать. — Моё почтение. Кланяется так же шутовски, как и десять минут назад. Почтение почтением, но целовать чужие руки и лебезить, склоняя голову, он не умеет. Убивать учили, а не заискивать. И пока он убивает быстро и тихо, пока он возвращается быстрее, чем другие, и приносит прибыль, ему будут прощать это. — Ты же понимаешь, что рано или поздно тебе башку пробьют за такие выкрутасы? Луке большого труда стоит не закатить глаза. Лука всё это уже слышал и ждёт, когда же уже ему перестанут читать мораль. Да и кто читает? Неужто имеющий на это право? — Свои же и пробьют. — Нет, если я первый отделю их головы от тел. Лука скалится больше, чем улыбается, и именно в этот момент за дверью слышится какая-то возня. Близкая и весьма характерная. Лука прекрасно понимает, что ему так же запросто, как он вошёл, не выйти. Или же… Или же, озарённый догадкой, огибает чужой стол и становится около приоткрытого окна. Высовывается наружу, глядит вниз и, убедившись, что карнизы достаточно широкие, скатывает свиток потуже, пряча его во внутренний карман куртки. Как ни крути, а в крепости ему уже делать нечего. Ножи с собой, а меч и лук он прихватит в оружейной. Плащ свистнет там же. Свистнет и уедет сразу же, не дожидаясь, пока взбешённый Наазир его нагонит. Уж за стены точно не потянется. Да и если пустить галопом, то попробуй потом разбери, в какую сторону бросаться догонять. Лука не собирается давать никому форы. У него свои планы, и в них не предусмотрено третьих лиц. Только он и цель. Цель, которая, он надеется, будет стоить своих денег и покажет себя как следует. Лука осматривается ещё раз и, забравшись на узкий подоконник, выбирается наружу. Держится за выступающие кромки разномастных камней и, осторожно продвинувшись на пару метров влево, прыгает на крышу пониже. А по ней уже можно и бегом. Бегом до оружейной и конюшни. О том, что делать с Рибором и Наазиром, он подумает после. После, когда, выполнив всё порученное, вернётся. *** А я-то думал, что всё. Думал, что нашёл выход. Что отделаюсь в итоге и от алхимика, и от проклятой тёмной пещеры. От боли, голода и видений. И ни хрена, везения не хватило даже на это. Даже на такую ничтожную малость. Везение, видно, и правда закончилось, и потому меня настигает неудача за неудачей. Неудача за неудачей… Просыпаюсь, несмотря на то что не должен был. Просыпаюсь всё в том же теле и том же месте. Всё с той же болью, расплющивающей виски. Видно, получил свою порцию дряни, даже несмотря на то, что меня здесь почти уже не было. Просыпаюсь, и первое, что вижу, — это неровный каменный потолок. Потолок, который я уже изучил взглядом настолько, что, пожалуй, и по памяти смог бы нарисовать как иную мудрёную карту. Со всеми выбоинами и щелями. Со всеми дырами… Голова не болит, голову будто отрубили и вместо мозгов набили мягкой соломой. Голова пустая, но от этого не менее тяжёлая. Голова не поворачивается и словно к телу не пристёгнутая. Понимаю это и замираю, сдерживая следующий выдох. Неужели?.. Неужели так и есть? Сразу же трусливо жмурюсь, прячась в темноте под веками, но, выдохнув, решаю, что всё-таки нужно просмотреть. Нужно понять, где я и что со мной. Нужно разобраться, насколько всё стало хуже по сравнению с тем, что было до того, как я решил сделать хоть что-то не по указке полоумного деда. Сделать единственное, на что оказался способен. И, надо же, провидение послало меня на хер. Надо же… так неожиданно и ехидно. Видно, это и есть та самая мифическая расплата, о которой так любят говорить всякие полоумные идиоты. Видимо, вот она, награда за все выверты и проступки. Всё-таки стеклянная банка, а не небытие. Всё-таки медленно и больно, а не раз, и всё — вывалился из задубевшего тела и растворился среди стен. Всё-таки заставляю себя открыть глаза и, приподняв голову, посмотреть на себя. И, надо же, обнаружить, что все части тела на месте. Обнаружить себя всё ещё целым. В камере, на койке, с длинной, наполненной алым трубкой, что тянется вверх, а снизу крепится к правой руке. Замотанной заново. Видимо, и зашита тоже. Видимо, надо было лучше ориентироваться во времени, и тогда прокатило бы. Тогда получилось бы откинуться до того, как алхимик решит спуститься сам после того, как я не явлюсь за своей обязательной порцией зелёной гадости. Странно, но почему-то даже не подумал об этом. Слишком устал, наверное, чтобы думать. Устал, ослаб и просто заебался. Даже на эмоции сил не осталось. Просто наблюдаю за тем, как это самое алое в трубке перебирается в мои вены. Утекает из стеклянного сосуда, закреплённого на какой-то высокой кривой палке. Просто наблюдаю и понимаю, что не могу пошевелиться. Почти нет. Только скользить от одной стены до другой зрачками. Слабость такая сильная, что едва сжимаю пальцы левой в кулак. Куда там подняться на руках или сесть. Куда там ощущать себя не куском отбитого мяса, а человеком. И шаги на лестнице. Шаги… Не дёрганные, не западающие, а, напротив, очень размеренные и будто приглушённые. Неторопливые, и от этого только больше не по себе. От этого внутри всё холодеет. Алхимик предпочитает не спускаться сюда без крайней надобности — не нравится ему это место, ой как не нравится. Алхимик не торопится, и от ожидания меня начинает тошнить с новой силой. От ожидания и отвращения к самому себе. Потому что я не знаю, когда и что именно сломалось, но теперь я чувствую то, что ненавидел в других. То, что высмеивал и вытравливал как мог изо всех сил. Я чувствую страх. Я знаю, что он со мной теперь сделает после такой вопиющей попытки свалить и бросить его без расходного материала для новых изысканий. Я знаю… И могу только ждать, не в состоянии даже отвернуться. Глаза тоже не вижу смысла закрывать. Он либо знает, что я очнулся, либо спускается именно затем, чтобы привести в чувства. И первое — скорее всего. Первое — вероятнее. Я не знаю, кто он или что оно. Я не знаю, откуда он взялся и как долго живёт, но твари страшнее мне ещё не попадалось. Твари, что хуже голодной виверны или любого из трупоедов. Твари, что, в отличие от прочих, действует с холодным расчётом и изо всех сил стремится сохранить человеческий облик. Оболочку, в которой существует и вынуждена поддерживать. Хотел бы я знать, что оно такое. Хотел и вместе с тем нет. Если бы был выбор, предпочёл бы никогда не связываться. Не знать вовсе. Не оказываться поблизости. Не… ещё с десяток других «не». А он уже спустился. Он уже по ту сторону решётки и смотрит через неё. Смотрит пристально, цепко-внимательно, и будто бы не в себе. В том самом «не в себе», которое показал всего раз. Показал после того, как Фольтвиг остался без рук и ног. И потолок… потолок начинает дрожать тоже. Каменная уродина совсем близко. Спускается откуда-то сверху, медленно дрейфуя в толще породы. Спускается и вдруг замирает. Замирает, не достигнув потолка этих комнат, и, даже не показавшись, вновь уходит куда-то вверх. Довольно стремительно и шумно уходит. Что же это его так? Новый, подвернувшийся так кстати, незадачливый путешественник? Или вирмов ждёт нечто свежее на ужин. Не подобранная в лесу дохлятина, а тёплое, только-только испустившее дух тело. Интересно, они умеют радоваться? А различать вкусы? Старик тоже смотрит вверх и остаётся совершенно безучастным. Остаётся равнодушным и будто бы уставшим от своих же эмоций. Смотрит на меня, и на рябом, покрытом морщинами лице нет ни капли злости или осуждения. Не вопит, не трясёт руками. Ничего не делает. Только смотрит. Смотрит не моргая, и это так явно бросается в глаза, что я в очередной раз жалею, что не спланировал всё поудачнее. Что слишком ушёл в себя и решил, что пока вспомнит про меня, уже не над чем будет измываться. Ага, как же. — Поднимайся. — Приказ сухой и голос ровный. Голос и знакомый мне — всё-таки столько раз слышал его и в то же время нет. Точно не человек. Точно что-то другое. — Иди наверх. Приказ прозвучал, и я тут же начинаю шевелиться. Через боль и усталость. Я перекатываюсь на бок, а после и сажусь, осторожно спустив ноги с койки. Зачем-то хватаю брошенную на полу куртку, которую с меня стащили, видно, чтобы зашить рану. Зачем-то хватаю её и, выдернув заострённую на конце трубку из вены, принимаюсь одеваться. Будто собираюсь куда-то и не желаю оставлять здесь ничего из своего. Не собираюсь возвращаться. Это и странно, и тело само всё делает. Велели — и оно слушается. Оно поднимается на ноги и тут же едва не валится назад. Сразу — нет, спустя шаг — да. Поднимаюсь снова и медленно бреду к выходу из камеры. Быстрее получится, только если потащат волоком. Плохо мне. Как же плохо… Наблюдает без слов, дожидается, пока по стенке, заваливаясь на неё плечом, доберусь до лестницы, и только после тянется следом. Неторопливо, соблюдая дистанцию. А стены содрогаются вновь. Стены трясутся как во время горного камнепада. Кажется даже, что сверху и вправду что-то упало и прокатилось вдоль одной из наружных стен. Ступени дрожат тоже. Ступени уходят из-под ног. Дважды запинаюсь и складываюсь напополам, рискуя скатиться вниз. Дважды сжимаю зубы и до крови прикусываю язык. И вспышка боли помогает немного. Помогает прийти в себя и, выдохнув, сделать ещё пару шагов. Добраться до площадки с развилкой как раз во время очередного удара камня о камень. Даже голову задираю, несмотря на то что прекрасно знаю, что так не увидеть ничего. Может, кто-то из снежных людей? Кто-то, кого голем сейчас швыряет по всей полой пещере, что выше, над этой. Или стены дрожат потому, что в одну из них вписалась эта каменная громадина? Кто же знает… Кто знает, кого он там пытается поймать. Меня уж точно не посвятят. Алхимик нагоняет и кивком указывает на лабораторную дверь. Велит тащиться внутрь, и я, схватившись за ручку и потянув за неё, едва не слепну — так много внутри света. Так ярко там всё. Ярко… И видно абсолютно все предметы. Видно и опустевшие столы, и колбы, что сдвинули к стенам. Видно мальчика, который всё ещё в желтоватой жиже. Его остов, если вернее. Видно, что доставали не так давно. Видно, что части бока у него уже нет. Видно по толстым чёрным ниткам и аккуратно подвёрнутым лоскутам кожи, закрывающим рану. Не схватились и держатся только благодаря швам. Держатся и по краям собрались уродливой бахромой. Как он вообще остаётся живым? Что в этой грёбаной банке и насколько же старик продвинулся в алхимии? — Раздевайся, — велит и проходит вперёд. Останавливается возле уже знакомого мне кресла с тисками, но указывает на застеленный чем-то светлым стол. Указывает на него, и я тут же цепляю взглядом и разложенные по соседству инструменты. И на этот раз замечаю даже долото. Замечаю пилы и длинные кривые ножи. Замечаю расставленные около колбы с мальчиком колбы размером поменьше. Накрытые крышками и с какой-то прозрачной дрянью внутри. Тоже не мелкие все. На литра два или три. Сглатываю, и пальцы левой руки медленно тянутся вверх, чтобы уцепиться за полу куртки. Сжать её и потащить вниз. Стаскиваю медленно и, бросив там же, где и стою, принимаюсь за рубашку. За то рванье, что от неё осталось. Рукава нет, грязная вся… Медленно, через голову, зацепив свалявшийся чёрт-те во что хвост, и тут же нагибаюсь для того, чтобы разобраться с сапогами. Голова кружится, пальцы едва справляются с застёжками. Копаюсь долго, по своим меркам не меньше вечности. Копаюсь долго, едва не отъезжаю в небытие из-за навалившейся темноты, но кое-как распрямляюсь и последними стаскиваю штаны. Ощущаю себя ещё более жалким, чем до этого. Беззащитным и слабым. Подходит вплотную, осматривает весьма критически и, подавив пальцами на солнечное сплетение, цокает языком. Нарочно не смотрю вниз. Только прямо перед собой. Не шевелюсь даже, когда дёргает за цепочку, срывает её и, бросив поверх куртки, указывает на загодя приготовленный стол. Всё жду, что начнёт причитать, кривляться, называть «животным» и бормотать что-нибудь. Жду, что начнёт укорять или ещё что. Жду, что станет таким, каким я его увидел, только попав сюда, но… Но ничего. Будто отвалилось что-то. Будто тот его образ сумасшедшего старикашки был только шелухой. — Ложись. Сердце бьётся под кадыком, но не подчиниться нельзя. Медлить нельзя тоже. Можно только сделать то, что требуют, и, оказавшись прижатым лопатками к холодной поверхности, закрыть глаза. К сожалению, только их. С ушами подобное не пройдёт, да и осязание никуда не делось. Перво-наперво обливает чем-то с головы до ног, и я едва не задыхаюсь от острого, смахивающего на спиртовой запаха. Вывернуло бы, да только нет внутри ничего. Желудок пустой и давно к позвонкам присох. Но от голода все прикосновения только ярче кажутся. Чувствительнее. От голода всё кажется острее и болезненнее. Даже когда просто давит на грудь, хочется скривиться. Видимо, его больше всего интересует то, что сокрыто за грудиной. Видимо, сердце ему нужно больше, чем остальные органы. А может быть, и не оно? Он же говорил что-то о лёгком… Он же говорил. Стараюсь дышать, и только. Стараюсь убедить себя, что, что бы он ни делал, это всё быстро закончится. Несколько минут или часов — и всё. Прекратится. Всё закончится быстро… раз нет загодя приготовленной банки для всего меня. Как для Фольтвига. Разворачивает столешницу прямо вместе со мной, и я очень вовремя открываю глаза. Очень для того, чтобы увидеть, как придирчиво выбирает нож. — Не дёргайся, — произносит будто и не мне даже, а себе под нос. Произносит и поворачивается. Выбрал всё-таки. Средний по размеру и заострённый на изогнутом кончике. — Не шевелись. Выбрал и собирается приступать. Склоняется уже, как всю пещеру тряхнуло так, что сверху посыпались пыль и мелкие камни. Вскидывает голову, кривится, но, смахнув с моего живота грязь, даже не думает отступать. Ему будто плевать на то, что каменная махина может свалиться прямо на его голову. Я бы посоветовал проверить, что там, если бы мог. Я бы посоветовал ему высунуться и дать мне маленькую отсрочку. Совсем ещё немного. Пару минут. Пару минут, чтобы надышаться. Но права голоса у меня больше нет, и никаких советов он не спрашивает. Он прислушивается, ждёт, пока всё затихнет, оборачивается даже к дверному проёму, что оказался незаперт, и, дёрнув шеей, склоняется по новой. Уверенно чертит первую линию, что начинается почти между ключицами и уходит вниз. Только первую, глубокую и чёткую. Только первую, а моя левая, всё ещё пока моя, рука сжимается в кулак. Больно, но вполне терпимо. Терпимо только пока. Смотрю вверх и вместе с пальцами медленно стискиваю и челюсти. Вот и всё. Начало конца. Стены задрожали опять, и всё замолчало. Ни треска, ни шума… Тишина. Громадина замерла где-то наверху и не спешит спуститься. Старик, собирающийся расширить рану, отчего-то замер тоже. Застыл прямо надо мной с зажатым между пальцами ножом. Застыл и прислушивается. Оборачивается к коридору, и именно тогда я начинаю слышать ещё кое-что. Я начинаю слышать размеренные, неторопливые шаги. Совсем рядом. Будто тот, кто спустился сверху, попал сюда с той стороны лестницы, не желает таиться. И вряд ли это каменный голем. Алхимик оборачивается на звук и, тут же отброшенный чем-то кинутым от двери, отклоняется. Отклоняется, получив прямо в голову, и роняет свой нож. Прокручивается на месте, всем корпусом оборачивается, и его сносит. Сносит следующим броском. Уже чего-то громоздкого и тяжёлого. Сносит к дальней стене и, судя по звуку, просто вдавливает в неё. Вбивает в камень вместе. И треск надломанного стола, и звон разбившихся банок… Всё это ничто по сравнению с тем, как гулко шумит кровь в висках. Прилила тут же и заглушила все прочие звуки. Я не… я не верю. Я боюсь, что всё ещё сплю. Мне было велено лежать и не рыпаться, но, даже если бы и нет, я бы не смог пошевелиться. Я бы просто не смог. Я бы не… Хватают за правую безвольную руку и дёргают так, что попробуй тут не подчиниться. Дёргают и насильно разворачивают к себе. В одно движение всё. Хватает и за плечо тоже, чтобы не позволить завалиться, и пальцы у него ледяные. Пальцы у него в пыли и каменном крошеве. Шершавые, грязные… более чем знакомые. Вот теперь мне страшно до одури. Страшно, как никогда до этого. Мне страшно, что в любой момент всё это может оказаться сном. И бляшки на расстёгнутой куртке, и знакомые мне ножны, креплённые на ремень… Не могу поднять голову. Не могу заставить себя посмотреть. Только когда кого интересовало это моё «не могу»? Только когда меня вообще спрашивали? Укладывает вторую ладонь на мою шею и, перебравшись ею выше, сам заставляет меня устремить взгляд вверх. Посмотреть на него. И если бы мне было позволено, если бы я мог, то закричал бы. А после задохнулся. Задыхаюсь сейчас. На виске кровоточащая царапина, волосы всё в той же каменной пыли и крошеве, а нижняя часть лица поросла густой бородой. Только проснулся. Только проснулся и такой злой… Злой на меня, на алхимика и даже на саму гору. Злой просто потому, что не бывает иным, едва распахивает глаза. Чёрные и без блеска. Всё ещё не верю, всё ещё не могу говорить. Всё ещё просто смотрю, и он так же, на меня. Он, на котором, на всё наплевав, мне хочется повиснуть и никогда больше не отпускать. Мне так хочется… Хоть что-то сказать. Чтобы он сказал тоже. Тогда будет проще поверить. Тогда, может быть, сердце, чудом оставшееся на месте, перестанет так швырять за рёбрами. Как же поверить?.. Как? Держит всё ещё, давит на щеку своей ладонью, и ощущаю, как ещё и ногтями царапает. Те тоже будто не человеческие. Те слишком длинные для мечника. И острые тоже. Смотрит на меня и молчит. Смотрит и только после того, как дед, про которого я бы и не вспомнил, вдруг крупно вздрагивает и пытается выпрямиться, отводит взгляд. ОН оставляет меня и с интересом даже шагает вперёд. Мне же большого труда стоит просто не навернуться вниз и повернуть голову. Мне только сейчас становится понятно, что же произошло. Рукоять чёрного меча подрагивает вместе с телом, сквозь которое прошло лезвие. Лезвие, брошенное с такой силой, что врезалось в камень и застряло там. Алхимик сам не понял, как оказался пришпилен к стене. Как бабочка на иголку. Вот так запросто. Опускаю взгляд и нахожу им то, чем его ударило в первый раз. Нашариваю зрачками маленькую уродливую голову и понимаю, почему же затих каменный великан. Наверное, это даже хорошо, что первую неделю после пробуждения он настолько не в себе. Не в себе и на человека смахивает лишь издали. Наверное… Подходит к ходящей вверх-вниз рукояти и, прежде чем схватиться за неё, долго смотрит. Долго смотрит на глазах становящегося всё более и более дряхлым старика и рану, что лезвие проделало в его туловище. По иронии там же, где он сделал надрез уже на мне. Надрез, про который я забыл сразу же, как только меня дёрнули и усадили. Подумаешь, кровит немного. Подумаешь, щиплет рану. Знаю, что несмертельная, и плевать на всё остальное. Знаю, что теперь всё закончится. И это более чем веское основание для того, чтобы потерпеть ещё немного. И понаблюдать. Я всё-таки увижу, как умрёт эта гнида. Это тоже значительный стимул для того, чтобы удержать себя сидя. Злорадство тоже придаёт сил. Заставляет меня оставаться здесь, в сознании. Вижу, как чёрные, явно заимствованные у кого-то пряди медленно теряют свой цвет. Вижу, как наливаются кровью голубые, но всё равно разномастные глаза. Вижу, как кожа сереет и становится будто с синевой. И свет такой яркий. Все метаморфозы как на ладони. Ничего не проглядишь. Человек бы уже умер от такой раны, но это — нет. Это продолжает жить. Это будто теряет свою связь со всеми украденными органами, но всё ещё здесь. Всё ещё хрипло дышит и смотрит вперёд. Смотрит на того, кто всё ему испортил. Смотрит и вдруг начинает смеяться, кривя залитые чёрной, почти не текущей вниз кровью губы. Смотрит, и мне не то чудится, не то из раны тянется что-то тоже. Что-то, смахивающее на дымку или плотный туман. Тянется к лезвию и распадается тут же, пытаясь на него налипнуть. — Я не нанимал тебя снова. Даже пальцем умудряется погрозить, а мне кажется, что я ослышался. Мне кажется, что я не понял сначала даже. А дед всё хихикает, кривляется и вдруг, будто осатанев, бросается вперёд, углубляя рану в груди. — Вон из моего дома! Бормочет что-то ещё, выкручивается весь, тянется руками, пронзённый там, где должно биться сердце, и меч оказывается выдернут из стены. Всё слишком быстро. Рывок, свист… и поседевшая голова отлетает в сторону. Вот так просто всё. Тот, к кому я не мог подступиться, перестаёт существовать. Но перестаёт ли?.. Может, снова соберётся? — Его нельзя убить. — Это первое, что я смог из себя выдавить, нарушая запрет. Это первое и, наверное, идиотское. Иначе к чему бы ему так на меня смотреть? Тяжело, пристально и не менее злобно, чем на деда. Смотреть, будто не узнавая. — Убить можно всех, — возражает, наконец, и, приставив лезвие к стене, возвращается назад, ко мне. Возвращается, уже двумя ладонями берётся за моё лицо, удерживает его напротив своего, заглядывая в зрачки, и спрашивает после недолгого осмотра: — Одеться сможешь? Спрашивает, и я жмурюсь. Просто оттого, что уже вечность не слышал его голоса. Оттого, что это всё уже слишком для меня. Слишком много разом, чтобы оставаться в сознании. Тут же дают о себе знать и голод, и кровопотеря, и слабость. Тут же наваливается всё разом, и меня клонит вперёд. Меня просто тащит к полу и тому, кто мешает мне рухнуть и ещё ко всему прочему разбить лоб. Меня тащит к нему, и момент, когда отпускает наконец и позволяется упереться в него, навалиться на плечо и положить голову, едва не становится моим последним. Сдавливает всё в груди. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только как-то перетерпеть это и просто чувствовать всё. И куртку под щекой, и пальцы, придерживающие меня за плечи. Холодные, вызывающие мурашки пальцы… Открываю глаза спустя чёрт знает сколько времени. Открываю их и, поведя шеей, невольно перевожу взгляд на стеклянную не ёмкость даже, а целую бадью. Перевожу взгляд на мальчика, который упорно казался мне таким знакомым. На то, что от него осталось, и понимаю, что нельзя оставлять его так. Просто нельзя. Я знаю, что на меня злятся. Знаю, что снова вляпался и не смог выбраться сам. Знаю всё это, но… об одной вещи всё-таки смогу попросить. Как бы ни хотел открутить мне голову, в этом-то уж точно не откажет. Он — не я. Он умеет быть благородным, даже несмотря на то, что отнекивается от этого. — Анджей? — зову, произнеся имя одними губами, и хребет чуть ли не в узел закручивает. Зову его и сам не верю, что могу. Что вот он. Так близко. Рядом. Вот он, отзывается и поворачивает голову. Заросший, бородатый, как леший, и весь покрытый пылью и грязью. — Что? Отступает на шаг, чтобы мельком глянуть на разрез на моей груди, но, видно, тот его вовсе не впечатляет, раз теряет интерес почти сразу же. Возвращается к столу и вопросительно морщит лоб. Лоб, которого и не видно почти из-за крошева и падающих как попало волос. — Снег ещё идёт? — Скоро сам увидишь, — не отвечает напрямую, отстраняется и, оглядевшись по сторонам, нашаривает взглядом мои вещи. — Одевайся. Застываю на месте и даже не моргаю. Застываю и тихо радуюсь, что из-за кровопотери не получится покраснеть от отвращения к себе. — Я не могу. Говорить это просто отвратительно. Безумно жалко, и стыдно признаваться в своей полной никчёмности, но… Но какой у меня сейчас выбор? Смотрю на него искоса, снизу вверх, и заставляю себя добавить: — У меня не хватит сил. Добавить и тут же отвернуться. Потому что это отвратительно. Отвратительно больше, чем всё прочее. Отвратительно показаться ему таким слабым. Столько лет бился, чтобы доказать что-то, и вот… Жмурюсь, когда, вместо того чтобы открыть рот, просто молча притаскивает моё потерявшее всякий вид хламьё к столу и, не меняясь в лице, принимается одевать меня. Ему абсолютно плевать, а я мечтаю провалиться сквозь пол и застрять там где-нибудь. Смотрю куда угодно, только не на его лицо. На руки с самыми настоящими когтями, на рукава куртки… Заталкивает меня в брючины, тут же шнурует сапоги и только после ставит на ноги. И ничего, ни единого комментария или эмоции. На рубашку смотрит как на кусок тряпки, но, понимая, что нет ничего лучше, и в неё заталкивает тоже. После, будто только сейчас заметив, берётся за запястье моей правой руки, поднимает её, вертит, осматривая повязку, но так ничего и не говорит. Последней протягивает куртку, и сорванная с моей шеи цепочка звучно падает на стол. Оборачиваемся на звук почти синхронно, и он, помедлив с секунду, сгребает и её тоже. Одним широким движением смахивает, поймав на ладонь, и, не теряя времени на рассматривание лопнувших звеньев, просто прячет её в свой нагрудный карман. Затем кивает на дверной проход и возвращается за своим мечом. Без шкур, без обмотки, просто так, ремень оборачивает петлёй вокруг рукояти и цепляет на спину. Шагает к обезглавленному телу, толкает его ногой и, пригнувшись, подбирает отсечённую голову с пола. Меня передёргивает всего, а он за поседевшие волосы держит, рассматривает и вдруг забирает с собой. Тянусь следом и вижу, как, остановившись на лестнице, с силой замахнувшись, швыряет чужой череп куда-то вниз. Видно, хочет быть уверен, что обратно не прирастёт. Странно даже, что уходит так быстро, ничего не обшарив и не покрутившись внутри. Странно, но мне так не терпится убраться, что я готов не задавать никаких вопросов. Бреду к выходу и уже на пороге оборачиваюсь назад. Смотрю на наполненную непонятной мне жижей банку и окликаю монстролова. Останавливается, глядит через плечо, нависает сверху и приподнимает бровь. Немногословный даже больше, чем ранее. Всё ещё не очнувшийся полностью. — Нельзя оставлять его так. Не понимает и спускается назад. Спускается, становится рядом, и я киваю на единственного живого, оставшегося в лаборатории. — Я сам не справлюсь. Помоги ему, — прошу, и он сначала не верит мне. Не верит, что обрубок, болтающийся в какой-то мутной дряни, всё ещё здесь. Я бы тоже хотел не верить, но… Возвращается обратно, останавливается напротив стеклины и вслушивается. После качает головой и по новой снимает меч. Я не думал, что стану, но в итоге отворачиваюсь. Не потому, что жалостью чуть ли не к полу пригибает, а потому, что резкий пронзительный звук, с которым стекло разлетается на осколки, по ушам бьёт. И не по ним одним. Два раза замахивается. Чтобы разбить сосуд, и чтобы всё закончить. Слышу и жду, оставаясь полубоком. Жду, пока вернётся к лестнице, и пытаюсь сделать шаг первым. Пытаюсь и понимаю, что топчусь на месте. И в голове остаётся только одна, почти паническая мысль. Только одна. — Мне нельзя подниматься наверх, — произношу вслух и осознаю, что это, должно быть, звучит слишком дико. Непонятно и странно. И ущербно в очередной раз. Жду вопросов, недоумения или ещё чего-то. Жду того, что хотя бы скривится, но он только плечами жмёт. Убедившись, что железка не выскользнет из петли, стремительно пригибается и, так ничего и не произнеся, не усомнившись в моих словах, просто цепляет меня за ноги и, приподняв, затаскивает на своё плечо. Как безвольный мешок. Придерживает одной рукой и шагает вперёд, решив, что так оно пройдёт. Ему, видно, сейчас куда проще делать, чем разговаривать. Нет, не сейчас — ему всегда это ближе было. И, надо же, если не сам, то и запрет не срабатывает. Помогло бы мне это как-то, пойми я раньше? Вряд ли бы. Мне бы ничего не помогло, кроме него. И вопросов куча. И ни один я не задаю. Просто болтаюсь как чёрт-те что, даже пробую закрыть глаза и отрубиться, нисколько не удивлённый тем, что не испытываю никакого любопытства. Лестница оказывается длинной и уходящей в очередную пещеру. Лестница кажется мне бесконечной, но вдруг становится значительно холоднее и тянет свежим морозным воздухом. Дёргаюсь, чтобы посмотреть, что же там, впереди, но взглядом нахожу только валуны и видавший виды, брошенный рюкзак монстролова. Рядом с ним же валяется и его плащ. Мешал, видимо, крошить камни. Останавливается рядом с ним, ставит меня на пол, забрасывает сумку за спину. Я же осматриваюсь и подношу ладонь к глазам: впереди и вправду брезжит дневной свет. Яркий и уже совсем близко. Несколько сотен метров, и… Вздрагиваю, когда накидывает на меня свой плащ и молча застёгивает бляшку. Кивает вперёд, и я опасливо заношу ногу для первого шага. Думаю, что и здесь не выйдет, но, видно, запрет перестал действовать после того, как закончилась лестница. Видно, раз про пещеру речи не было, то и блока тоже нет. Держится позади меня, и я не сразу понимаю почему. Не понимаю, пока не запнусь и, вместо того чтобы растянуться, не оказываюсь снова поставлен на ноги. Шатает сильнее, чем прежде, но этот проклятый свет… Сжимаю зубы и начинаю шевелиться быстрее. Хочу посмотреть, что же там, в большом, не ограниченном каменными стенами мире. Посмотреть по сторонам и хотя бы понять, где я. Хочу вдохнуть полной грудью и осознать наконец, что всё закончилось. Теперь всё будет в порядке, мне больше не позволят вляпаться. Разве что сам убьёт. Светлее и светлее становится, голова больше и больше кружится. И тошнота усиливается в разы. Воздух, не затхлый, морозный, набивается в ноздри и глотку. От одного только его ведёт. Швыряет в сторону, и, для того чтобы устоять, приходится схватиться за стену и, согнувшись, продышаться. Жадно и через открытый рот. Заставляю себя выпрямиться сразу же, как немного отпускает, и добираюсь до выхода уже без задержек. Добираюсь до выхода, жмурюсь из-за того, что привыкшие к полумраку глаза режет, и снова цепляюсь за камень носком сапога. Только теперь, не удержавшись, падаю. Заваливаюсь вперёд и так и замираю, упираясь в землю коленями. Выпрямляюсь в спине и не шевелюсь. Всё белое кругом. Белое, искрящееся на высоко замершем горячем солнце и будто ненастоящее. Не могу поверить. Не могу поверить в то, что снег всё ещё не растаял, но уже подкралась весна. Может, только едва, может, на полшага, но… вот она уже. Сколько же времени прошло? Какой сейчас месяц? Собираюсь спросить, но не успеваю. Поднимает на ноги и, придерживая за плечо, выводит наружу. И мне тут же бьёт по глазам. Бьёт куда сильнее, чем минутой ранее, и чтобы не побежали слёзы, приходится часто моргать и жмуриться. Отпускает, только проведя вниз, по тропе, уходящей от каменного выхода, и ещё долго подталкивает в спину, пока окончательно не выдохнусь. И, надо же, снова не запнусь. Тогда качает головой и уводит в сторону, на прогалину. Позволяет опуститься на землю около дерева и отдохнуть. Покрутить шеей и осмотреться. Видимо, с обратной стороны горы, с той, которая ближе не к тракту, а уводит к каменным хребтам, среди которых, по слухам, всё ещё живут гномы. Где-то там. Куда людям ещё не удалось продраться. Дышу, взглядом бесцельно шарю по лысым, ободранным за зиму ветрами и мелким зверьём кустам, а Анджей замирает вдруг и прислушивается. Я настораживаюсь, готовый в любой момент подобраться, и тут же понимаю, что всё, на что я способен, — это не мешать, если что. Пока только так. Наблюдаю, как снимает и сумку, и меч, а после, попятившись, отходит к густым, даже без летней листвы, не просматриваемым насквозь зарослям. Отходит, почти бесшумно разворачивается и, пока я пытаюсь понять, что к чему, слишком уж резво для своего роста сгибается и хватает что-то. Что-то трепыхающееся, верещащее и явно сопротивляющееся. Что-то с длинными ушами и белым мехом. Надо же, поймал какого-то контуженного на голову, медлительного зайца. Или всё-таки кролика?.. Держит его за шкирку, рассматривает так, будто впервые таких вообще видит, и я уже распахиваю рот, чтобы прокомментировать это, как сворачивает ему шею. В одно движение, и тут же, ещё конвульсивно дёргающего лапами, кинжалом вспарывает, свежует и прямо так, не разделывая, сырого жрёт. Кусает за бок, отхватывает целые куски мяса, жилы буквально рвёт, и я, несмотря на то что и не такое видел, могу только моргать. Все колкости как-то сразу же соскочили с языка и испарились. Озадаченно хлопаю ресницами, глядя на то, как кровь стекает по чужой бороде и оседает на куртке. Озадаченно хлопаю ресницами и, дождавшись, когда заметит мой взгляд и ответит своим, слабо хмыкаю. От голода всё что можно сводит, но я почему-то уверен, что сырое мясо мой ссохшийся желудок просто убьёт. А ему, наголодавшемуся за зиму, видно, ничего. Нормально. Ему — нормально, а я кусаю губы, чтобы не хмыкнуть, а после, не сдержавшись, не начать скалиться. Чтобы не пробило на нервный, истерический смех. *** Я не помню, когда именно отключился. Не помню даже, как поднялся на ноги. Может быть, потому что и не поднимался вовсе, а, ослабнув, просто выпал на той самой поляне. В небытие, которое наконец-то прекрасно чёрное. Без видений, без острых, будто снова пронёсшихся и оцарапавших воспоминаний. Прекрасное ничего, которое закончилось так же стремительно, как и навалилось. Кажется, вот только что опустил веки и сразу же распахнул глаза, а уже в другом месте. Уже в тепле, а за спиной мягкий, безумно мягкий после койки в подземелье матрац. И, несмотря на задёрнутые шторы, светло. Мне теперь любой сумрак — светло. Всё нипочём после черноты пещер. Какое-то время просто лежу на боку, соображаю, что вообще происходит, а после едва ли не с криком вскакиваю на ноги. Вскакиваю и умудряюсь даже не завалиться обратно. Всего-то лишь накрениться и опереться о стену. Всё так же, левой. Правая так же бесполезна, но это меня уже не удивляет. Меня удивляет другое. Другое, которое принесло меня сюда и свалило куда-то к херам из комнаты. Ну разве так можно?! Кто вообще так делает?! И ответ тут же напрашивается сам. Он. Он так делает. Оставил меня и свалил по каким-то своим делам, решив не дожидаться, пока приду в себя. Да и действительно, зачем? Зачем такие одолжения! Я же прекрасно разберусь сам! Разберусь, где я, какой сейчас месяц и почему он уже не спит. Нет, я рад, я чертовски невыносимо рад, но какого хера было уходить?! И куда? Где теперь искать? Осматриваюсь, узнавая в скудном интерьере комнаты любой из постоялых дворов, на котором мне довелось побывать, и понимаю, что тот, кто мне нужен, может быть как и внизу, если здесь вообще есть этот первый этаж, так и далеко за пределами деревни. Он может быть где угодно, учитывая, что я понятия не имею, сколько проспал. Медленно выдыхаю, опускаюсь обратно на кровать, довольно широкую и крепкую для того, чтобы быть дешёвой и односпальной, и прохожусь пальцами по лицу. Жмурюсь, верчу головой по новой и понимаю, что не так уж всё и скудно. Есть шкаф и даже «удобства» в лице закутка с ведром и чем-то вроде умывальника-раковины, что большая редкость для подобных заведений. Есть зеркало, или что-то подобное, и даже придвинутый к одному из окон стол с единственным стулом. Пытаюсь собраться с мыслями и, поведя шеей, натыкаюсь взглядом на оставленную на прикроватной тумбочке тарелку. Целых две тарелки и стакан на старом деревянном подносе. Две полные еды тарелки… Сглатываю, и желудок тут же отзывается урчанием и тошнотой. Понимаю, что сейчас мне нельзя ни торопиться, ни напихиваться чем попало, и потому медлю. Сначала отпиваю воды, а после дрожащими пальцами отправляю в рот пару ложек холодного однородного варева на мясном бульоне. Может, это и хорошо, что я сейчас один в комнате и меня никто таким не увидит? Впрочем, более жалким, чем в пещере, быть просто некуда. Невозможно ни в одном из смыслов. Останавливаюсь, прислушиваюсь к своим ощущениям и, не желая, чтобы ещё и вывернуло из-за того, что усохший желудок отказывался принимать пищу, решаю, что ещё немного — и довольно. Пока хватит. И тошнить начинает почти сразу же. Хочется лечь обратно, но шаги в коридоре, вовсе не размеренные, широкие, а, напротив, торопливые и будто опасливые, заставляют меня заинтересованно подняться, подойти к окну и мимоходом глянуть на входную дверь. Тоже не самую плохую. Не трухлявую, по крайней мере. Осторожно отвожу занавеску в сторону, выглядываю на улицу и убеждаюсь, что действительно на втором этаже, а за стёклами, мутными и грязными, и впрямь постоялый двор. Виднеются конюшни и кузница. Виднеются снующие по своим делам люди, и мне всё это кажется настолько нереальным, что щипаю себя за плечо, чтобы убедиться, что всё точно так. Что не сплю. Но боль чувствую, и вроде бы всё в порядке. Всё так, как есть. Да и шаги, замершие за дверью, наконец возобновляются, и замочную скважину скребёт не сразу попавший куда нужно ключ. Так меня ещё и заперли, значит. Отлично. Поворачиваюсь и надеюсь на то, что вошедший даст мне хоть какие-то объяснения. Не вошедший, а скорее заглянувший внутрь и тут же отпрянувший назад с негромким выкриком. Ну надо же. Очередная пугливая девица, спрятавшаяся за створкой. Но любопытная и оттого показывается почти сразу же снова. Выглядывает и рассматривает меня. Вскидываю брови и веду рукой в сторону, будто бы в немом вопросе, и девушка в нелепом чепце тут же опускает и взгляд, и дверь. Заходит в комнату и приседает в неловком реверансе. Видно, что ей не очень-то нравится всё это. Ну да рабочих людей вообще редко спрашивают, что им нравится. И сколько же, твою мать, сколько стоит эта комната? А главное, что это за селение и почему я не помню его? Правда сейчас это вовсе не удивительно. Удивительно то, что я помню своё имя и прочие незначительные мелочи. Девица продолжает молчать, а в её правой руке, которую раньше прикрывало дверью, я замечаю явно уличную, крепкого вида метлу. — А это зачем? — не удерживаюсь от вопроса, и она краснеет ещё больше. Не щеками, а до корней волос. Если бы не это, я бы решил, что явилась убираться с таким странным орудием, но теперь… Теперь начинаю подозревать нечто более занимательное в качестве ответа. И оказываюсь не разочарован. — Мне так велели… — произносит с явной неохотой и тупится в пол. Заметно не в восторге, но и уходить не торопится. Не торопится и нет-нет да зыркнет на меня. Вроде бы даже без жалости. С удивлением и насторожённостью, но без явной неприязни. Очередная добренькая на всю голову, что ли? Привыкшая сочувствовать налево и направо? В другое время я бы и внимания не обратил, но сейчас, лишённый человеческого общества на чёрт знает сколько времени, жадно цепляюсь и за служанку. Всё одно кандидатуры на потрепаться лучше нет. — Кто велел? — продолжаю выспрашивать и, чтобы расслабилась немного, отступаю к подоконнику. Пусть видит, что не собираюсь подбираться к ней или хватать. Тогда, может, и опустит свою палку. Я бы всё равно сейчас не стал и пробовать отбирать. Может, да не опускает. Умная попалась. — Господин, снявший эту комнату. — Велел являться исключительно с веником? — всё никак не могу взять в толк, и она снова краснеет. — Велел поколотить вас им, если удумаете выйти за эту дверь. О, так вот оно что. Узнаю «господина», и в груди теплеет. Не показалось всё-таки. Узнаю, и усмешка прорисовывается сама собой. Только мне же сейчас только до «выйти». Только до того, чтобы направиться его искать. В иной другой раз я бы не раздумывая потянулся наружу, осмотреться хотя бы выбрался. В иной другой. Не в этот. В этот я могу только смиренно ждать его явления и надеяться, что меня не кинули тут на неделю. Пусть и с нянькой. — А сам он где? Вряд ли, конечно, но, может быть, бросил хотя бы слово? — Этот господин? — Он не сказал, куда направился. А может, и нет, не бросил. — Велел не выпускать вас в коридор и приготовить ванну, как только вы будете готовы искупаться. Вы готовы? — спрашивает и косится с большим сомнением. Спрашивает, а самой так и хочется что-нибудь ляпнуть. Видно даже, что хочется. По выражению карих глаз и тому, как морщит свой острый нос. Хочется, но превозмогает себя. Видно, платят хорошо. Видно, за место держится. Выдыхаю и, вспомнив, что от меня всё ещё ждут ответа, наконец, нашариваю его в своей голове. Слишком заторможенный для того, чтобы реагировать быстро. — Последние три недели, а то и весь месяц, лапушка. Приподнимает бровь, но никак не комментирует обращение. Видимо, воспринимает его за неумелое заигрывание и становится даже высокомерной слегка. Забавная. — А ещё забрать вашу одежду и привести её в порядок по возможности. Высокомерной, и просто лупит меня недвусмысленно, намекая на то, что выгляжу я в лучшем случае как бродяга. А в худшем — как уже умирающий чумной. И не так-то просто проглотить это. Наверное, оттого что это мои собственные мысли, а не чужие тычки или заключение. — И в чём же мне ходить? — спрашиваю и невольно опускаю взгляд, чтобы посмотреть на некогда укреплённые коленки узких брюк. На то, что вообще когда-то называлось брюками, а теперь же… Теперь только за язык себя прикусить и заставить думать о том, что всё это временно. Что тряпки — это ерунда всё. От тряпок можно избавиться. — Этого мне не сказали. Ну да. Куда нам, заморачиваться такой ерундой? Мелочами. Да и тепло внутри. Не наледь же на стенах. — Но я попробую раздобыть что-нибудь. — Буду премного благодарен, если ты не принесёшь мне платье. — Странные у вас шутки. — Да, наверное, — не спорю ни единой секунды, задумчиво касаюсь щеки и тут же вспоминаю о том, что последний раз скоблил их чуть ли не в прошлой жизни. — Бритва есть? — Всё есть. И смотрит снова так, будто я у неё потребовал немедленной любви и пятерых детей за год. Что же это за место? Такое приличное и где «всё есть?» — Подождите немного. Киваю, и она пятится, продолжая держать перед собой метлу. Наверняка считает, что я какой-то беглый преступник или около того. Может быть, что маньяк или душевнобольной. Может быть, ещё что. Может быть, права во всех своих предположениях сразу. — Станешь запирать дверь? — спрашиваю просто для того, чтобы спросить, и заранее знаю, каким будет ответ. Знаю, но всё-таки хочу услышать ответ. И глянуть, станет ли ей неловко, тоже. Любопытство, как оказалось, не только не пропьёшь. — Мне за это отдельно заплатили. — Ладно. Я не в обиде, — отмахиваюсь и шагаю вперёд безо всякого умысла. И тут же отшатываюсь назад, чтобы не выхватить связанными между собой прутьями по лицу. — Только опусти свой веник. Боюсь, не слишком-то забавно выйдет, если после голема и ёбнутого деда меня прикончит девица с палкой. — Что? Не понимает, конечно, а я и не распространяюсь больше. — Нет, ничего. Не поясняю и давлю из себя улыбку, которая тут же гаснет, стоит мне только подумать о том, как сейчас должна выглядеть моя рожа, подсвеченная оскалом чудом уцелевших зубов. — Жду не дождусь свою ванну и возможность случайно зарезаться… Иди. Не обращай внимания. Косится на меня с большим сомнением, но кивает и удаляется. Закрывает дверь, а я бесшумно качаю головой и даже собираюсь возмутиться вслух. Ну куда я денусь? Куда мне идти? Да и зачем? Собираюсь возмутиться и тут же вспоминаю собственные же слова о том, что могу и не могу делать. О том, что мне было приказано, и, поразмыслив, заключаю, что, пожалуй, ладно — можно и так. Можно перестраховаться. Пусть. Пусть только вернётся назад. Думаю об этом и всё никак не поверю. Не верю, и всё тут. И, наверное, так и будет, пока не дождусь назад. Ем ещё немного, прохожусь по комнате, заинтересовавшись её убранством и ожидаемо не найдя ничего, кроме вешалок и чьих-то брошенных в углу ботинок, зацепившись почему-то за отвёрнутое к стене зеркало. Громоздкое и полноростовое. Опустив глаза вниз, нахожу взглядом свежие глубокие царапины на деревянном полу. Зачем развернули? Почему сейчас?.. Берусь за раму, собираюсь развернуть как было и сам же себя и останавливаю. Останавливаю, озарённый не ответом даже, а догадкой. Предположением. Сглатываю и понимаю, что и верно. Что, наверное, не нужно. Не нужно мне сейчас на себя смотреть. Пока нет. Наверняка то ещё зрелище. Не зря же служанка так косилась. Касаюсь рамы ещё раз, всё ещё сомневаясь, но в итоге всё-таки отступаю в сторону, да и на этаже снова слышится топот. Видимо, постояльцев в это время года не так уж и много, раз все, кто поднимаются, направляются сразу сюда. Возвращаюсь на кровать и наблюдаю уже оттуда. И за тем, как заносят ванну, и как наполняют её. Надо же, целых три служанки и ещё парень покрепче. Видимо, с конюшни или, может быть, из местных, живущих неподалёку. Может, строит тут что-то, а может быть, просто застрял на зиму и берётся за любую работу, чтобы прокормиться. Косится на меня тоже, и взгляд у него странный. Не брезгливый, но настороженный. Опасливый. И это лучшее, наверное, на что можно рассчитывать. Я сам бы не стал церемониться с жалким, ссохшимся комком грязи, да ещё и одетым чёрт-те как. Я никогда и не церемонился. Я никогда не отходил от амплуа редкостного ублюдка, и меня это устраивало. Сейчас же, вынужденно загнанный на место не просто слабого, а, возможно, самого жалкого не то что в этом доме, но и во всём поселении, поневоле начинаю размышлять об этом. Размышлять и желать как можно скорее остаться наедине со своей ванной. С ванной и самим собой. Со всеми последствиями одного неправильного выбора. Забавно, но я действительно считаю, что ошибся всего раз. Ошибся, и вовсе не когда решил, что имею куда большие шансы выжить, чем тщедушный мальчишка. Ошибся раньше. А остальное — это уже так. Последствия неправильного выбора. Кошусь на кисть правой руки и терпеливо жду, когда же натаскают воды. Жду, благодарю кивком головы, когда оставляют полотенце и даже флакон с жидким мылом, а не привычный, пахнущий дёгтем, или чем-то не столь резким, брусок. Служанка, та же, что в этот раз явилась на свой страх и риск без метлы, а может быть, оставила её за дверью, молча кладёт рядом со мной аккуратно свёрнутые вещи и бритву с небольшим зеркалом. С зеркалом… Ха… Понимаю, что наощупь, да ещё и одной рукой, мне всё это никак не осилить. Понимаю, что даже с зеркалом, скорее всего, изрежусь вусмерть, но смотреть на себя не хочу. Знаю, что не увижу ничего хорошего, и потому не спешу наносить очередной удар по самолюбию. Что там вообще от него осталось? Наверное, чуть меньше, чем от меня. Дожидаюсь, пока уберутся и дверь снова закроется на ключ. Почти не бесит, на самом деле. Подумаешь, проторчал около месяца, а то и двух, запертый в тёмном холодном подземелье? Почему бы снова не посадить под замок? Почему бы и нет? Что мне, привыкать? Почему бы снова не бросить, умотав по каким-то таинственным делам, не обмолвившись даже словом? Разнести бы полкомнаты, да даже на это ни настроения, ни сил. Выдыхаю, ощущаю себя привычно жалким и поднимаюсь на ноги. Пора разобраться хотя бы с тем, с чем можно, по крайней мере. Отмыться выйдет и одной рукой. *** Бриться так и не решился. Не стал смотреть в зеркало. Промыть волосы оказалось тоже не так просто. Кажется, что спутались намертво и теперь не продерёшь. Потому просто намылил и смыл, бросив все бесполезные попытки разодрать пальцами. Вытер как вышло и так и стянул назад той же лентой. Что толку, если только резать теперь? И то даже это сам не смогу. Принесённая одежда оказалась ожидаемо велика. Рубаха и свободные серые штаны на завязках, благодаря которым только и держатся. Отвратительно, наверное. Впрочем, служанка, забиравшая мои тряпки в починку — все, кроме рубашки, ту только выбросить, — сказала, что сносно. Не то чтобы я спрашивал, но она, видимо, решила, что мне это нужно. И тем самым сделала только хуже. Не все хотят жалости. Для иных она хуже кинжала в спину. Тайра наверняка сказала бы, что меня наказали высшие силы. Тайра мне бы много чего сказала. И скажет. По крайней мере, я очень хочу. Очень хочу, чтобы эта сварливая, только притворяющаяся, что ещё не разваливается, карга отчитала меня, врезала по затылку, а после, как это всегда бывает, пробурчала, что это в последний раз. В последний раз она выдёргивает меня из дерьма. В самый последний из всех. Больше не станет. А ещё мне бы узнать, хотя бы просто узнать, что же случилось с… Шаги в коридоре! Правильные, размеренные, тяжёлые шаги! Узнаю их ещё совсем тихими, от лестницы, и подрываюсь так быстро, что едва не падаю носом вниз. Голова тут же кружится от слишком стремительного рывка, и кажется, что внутренности подкинуло вместе со мной. Кажется, что желудок застрял под глоткой и никак не опустится назад. Приклеило его, не иначе. А всего-то почти вечер… Небо синеет за окнами. Всего-то сутки прошли. Что же он так рано явился? Мог бы и неделю прошататься где. Что мне, подождал бы, не нетерпеливая барышня. Столько лет выдержал же, что мне ещё… Останавливается напротив двери, и я заставляю себя остаться на месте. Меня заперли, в конце концов. Да и виделись уже. Пошёл к чёрту. Останавливается напротив двери и, будто нарочно, издеваясь, не спешит открывать её. Стоит и зачем-то смотрит на неё. Ждёт чего-то и тянет время. А я уже натурально киплю. Мне вообще очень мало было надо, чтобы закипеть. Всё возится и, когда я уже присматриваюсь к стулу, который кажется вполне удачным на вид для того, чтобы оказаться разбитым о чужую голову или спину — тут как повезёт, — наконец вставляет чёртов ключ в чёртову скважину. Делаю шаг вперёд и тут же, опомнившись, два назад. Пошёл. К. Чёрту. Даже кулак сжимаю и понимаю, что ногти не впиваются. Обломанные. Жду, когда же изволит войти, и с каждой секундой промедления идея схватиться за стул кажется мне всё привлекательнее. Показывается наконец, а у меня сердце почему-то в пятках. Странно, действительно, виделись же уже. Странно… Успел привести себя в порядок. Или только побриться? Лохмы, отросшие за время сна, всё ещё длинные и в беспорядке. Лохмы, отведённые от лица, цепляются друг за друга и вовсе не скрывают заметный, с холода фиолетовый шрам. Смотрит невозмутимо и так же, без резких движений, притворяет дверь. Захлопывает её. Подпирает изнутри скинутой с плеча сумкой. Уже не пустой. Внутри звонко брякает что-то, а после прямо на пол, там, где стоит, расстегнув перекинутый через грудь ремень, роняет и меч. И всё ещё в упор глядит. Спокойный до смерти. Как покойник спокойный. И шагает вперёд так легко, будто и нипочём всё. Как будто не запер меня, бросив тут на весь день. Как будто не ушёл без каких-либо объяснений. Как будто не вырубился в языческом храме в начале зимы. — Нет! — останавливаю, вскинув руку, и почти что выкриком. Останавливаю, коснувшись пол чужого плаща, и ощущаю себя истеричкой. Ощущаю себя глубоко обиженной деревенской дурочкой. Которой наобещали и забыли. Которую бросили и как ни в чём не бывало заявились. Я знаю, что не его вина. Я знаю, что иначе никак. Я знаю, но… — Нет. — «Нет»? — переспрашивает, вскинув бровь, и хватает меня за запястье раньше, чем успеваю отдёрнуть руку. Хватает, удерживает, свободной второй расстёгивая пряжку на своём плаще, и тащит меня к себе. Просто дёргает и перехватывает уже за плечо. — А я думаю, что да. Вплотную теперь — и всё, и хана. И всё, и хрен с ним — и с ключом, и с тем, что запер. И с тем, что, оказывается, невозможно смотреть в глаза. Не потому, что страшно. Потому что я тогда точно сдохну. Сдохну от того, что положено только сопливым и восторженным испытывать. — А я думаю, что ты можешь… — начинаю и не договариваю, осёкшись. Начинаю спорить так, по привычке. Потому что надо, потому что хочется хотя бы побороться за последнее слово, но… Но, видимо, это бесполезно всё. Бесполезно бороться с ним. Особенно когда так. Просто потому что надо. Потому что не привык сдаваться слишком просто. Не привык сдаваться, но тут же оказываюсь сломлен. Тут сколько угодно пихайся и пытайся пнуть по ноге. Ему наплевать, он меня уже двумя руками поперёк спины держит и, дёрнув к себе ещё ближе, стискивает до протестующего задушенного хрипа. Ему наплевать, если попытаюсь укусить или увернуться. Конечно же, попытаюсь. Тут же. Из чувства противоречия, и только. Ну, и, наверное, потому что боюсь, что сдохну, когда всё-таки поцелует. Главное, чтобы не передумал. Главное, чтобы не ограничился тем, что, развлекаясь, просто придавит к ближайшей стене, чтобы освободить руки и перехватить мою вскинувшуюся левую, сжав её в своей. Сжав так сильно, что больно. По-настоящему больно, и словно кости вот-вот хрустнут. — Ещё раз дёрнешься — и я тебя отпущу, — предупреждает, и у меня ни единой остроты в ответ не находится. Предупреждает, и я понимаю, что, видно, слишком ослаб, чтобы спорить. Ослаб, но не отвык. Вместо ответа просто опускаю взгляд. Вместо глаз смотрю на губы. На губы, которые растягиваются в понимающей, уходящей далеко на щеку ломаной усмешке, и жду. Жду, когда же уже. Когда «не отпустит». А он медлит, будто нарочно. Он забавляется. Удерживает и всё смотрит. Вовсе не так, как служанка. В тёмном матовом взгляде нет ни капли жалости. Захочет — и через всю комнату швырнёт, чтобы позабавиться. Захочет — ударит, проверяя, успею ли выставить блок. И проклятые колени предательски дрожат и медленно подгибаются. Я весь будто сгибаюсь и становлюсь меньше и ниже. Сжимаюсь и скатываюсь по стене. Немного. Сколько позволит. Пока не остановит, перехватив второй рукой поперёк поясницы. — Так всё-таки нет? — зачем-то спрашивает ещё раз и отпускает мою руку, чтобы коснуться уже лица. Взяться за него и потянуть к себе. — Или да? Отвечаю кривоватой улыбкой — и куда только вся злость делась? — и закрываю глаза. Закрываю глаза и, не дожидаясь очередного, первого из всех сделанных им шагов, тянусь сам. Сталкиваемся носами и подбородками. Сталкиваемся губами, и его такие холодные. И потому что с улицы, и просто такие всегда. Его, такие холодные и знакомые. Обхватывает покрепче, и ощущаю пальцы сначала на шее, а после и прошедшимися от плеча к плечу. Тащит ближе, а я могу только хвататься за застёжки на его куртке и медленно, по одной, расправляться с ними. Могу только дёргать за верхние, а после, победив, продраться за разошедшиеся полы и коснуться ребром ладони его груди. Над солнечным сплетением. Там, где слышно, как медленно бьётся сердце. Глухо и размеренно. Его губы холодные… Пальцы тоже прохладные едва. Холодный, а напирает так, что горячо становится. Сразу везде. И уже как-то не до жалости к себе. Уже плевать и на правую, и на то, что убогий как никогда. Не жалеет, и я не стану жалеть себя. Не стану, несмотря на то что вместе с жаром начинает ломить в висках и сохнуть в глотке. Несмотря на то что ломит спину, а мышцы подрагивают отнюдь не фигурально. Знаю, что это. Знаю, что именно подкрадывается, и не обращаю внимания, пока могу. Хватаюсь за появившийся на его рубашке из-за распустившихся завязок вырез, держусь за него и самозабвенно подаюсь вперёд. Напираю, кусаюсь, толкаюсь языком, касаясь чужих губ своими, и беззастенчиво вешаюсь, даже не думая о том, что если отпустит руки, то просто рухну. Скачусь вниз прямо по нему и уткнусь зубами в половицы. Но только если перестанет держать. Не перестанет же. Не сейчас. — Ты давно проснулся? — спрашиваю шёпотом и прямо в его рот. Спрашиваю, и он вместо ответа мотает головой. Мотает головой, размазывая по моим губам новый поцелуй. И точно же. Разве могло быть давно? Разве явился бы такой косматый и заторможенный, если бы «давно»? Разве стал бы тянуть? Никогда не стал бы… — А месяц сейчас какой? Февраль? Кивает только, целует ещё раз, проводит по спине пятернёй и, оставив её на моём боку, больно давит на рёбра. Больно давит и нажимает так, будто пытается приподнять. И если бы я мог ухватиться, за его плечи двумя руками, то всё получилось бы. А так только привставать на носки босых ног. Так только бодать своим лбом его и, не моргая почти, смотреть в глаза. Почти одного роста, но иногда чудится, будто он значительно выше. Забавно до дрожи, и порой я озадачен тем, чтобы вся эта ерунда, все эти глупости остались только моими. Остались только тем, что мне одному кажется. — Надо поговорить. Ну вот. Всего одна фраза — и вся магия рассыпалась. Всего одна фраза, но сказанная серьёзным негромким голосом — и всё. Хочется врезать, а не умиляться тайком какой-то придурковатой ерунде. Умиляться… Ха… Оглядеться надо бы. Может, и остался где кусок мыла? Пригодился бы сейчас, промыть рот. Может, и в мыслях почище станет тоже. Понимаю, что больше меня не собираются целовать, а явно ждут чего-то. Понимаю, что вот и всё — подурачились. Медленно выдыхаю, ухватываюсь покрепче пальцами левой за край его рубашки и, подавшись вперёд, чтобы лбом проехаться по плечу, спрашиваю: — Ты можешь хотя бы раз ничего мне не испортить? Ожидаю, что и отправит куда подальше в ответ, и что хмыкнет, и что просто скажет, что нельзя, сделав вид, что не распознал моих напускных страданий, но удивляет в который раз за прошедшие сутки. В который раз за прошедшие годы. Ожидаю подзатыльника, возражений, заявления, что это я ему всё порчу, но никак не того, что, коротко кивнув, сцепит руки в замок за моей спиной и, подняв, отступит к кровати. Дотащит до неё и отпустит, толкнув на матрац лопатками вперёд. — Так лучше? — осведомляется, задержавшись у края, и не торопясь, и не то специально дразня, зная, что наблюдаю за его пальцами, не то просто решив, что времени у нас прорва, разбирается с оставшимися застёжками на куртке. А после, стащив, вешает её на изножье. Закатывает рукава рубашки и демонстративно складывает руки поперёк груди. И нельзя не заметить, что тоже сдулся. Нельзя уснуть на три месяца и сохранить прежнюю форму даже оберегаемому тёмной магией. Нельзя, но выглядит всё равно не так плохо. Наверняка не так плохо, как я. — Так я хочу разговаривать ещё меньше, — намекаю, приподнимая бровь, и давлю из себя улыбку. Пытаюсь заигрывать, а у самого слова комом посреди глотки. — Иное тебе сейчас и не светит. И будто наперекор своим же словам опирается коленом о матрац. Придвигается ближе, нависая сверху, и я с готовностью освобождаю место, перекатившись на бок. — Сдохнешь ещё прямо подо мной. — А что, тебе такое не нравится? — Какое? Продвигается вперёд ещё, кажется, что вот-вот и вовсе накренится, а то и поперёк упадёт, но нет, останавливается и просто, не пытаясь коснуться, смотрит. — Если ты о трупах, то как-то не довелось попробовать. Теперь двумя коленями на матраце и рядом. — Упустишь свой шанс? Теперь двумя коленями и чуть ниже уровня моей груди. Раньше я бы его легко на пол скинул. Толкнул, из равновесия вывел, отправив на половицы, а сейчас… Сейчас, как ни просчитывай, сил не хватит. Ни на один из коварных рывков. Но ему, напротив, хватает. Прозорливости, чтобы прочитать нечто этакое в моём взгляде. Иначе к чему бы ему так щуриться? — Бесишь, Лука, — выдаёт в итоге и чуть прихватывает губу зубами, привлекая к ним мой взгляд. И к ним, и к гладким, совсем недавно выскобленным бритвой, а то, может быть, и просто ножом, щекам. И надо же, ни разу не прорезался. Я бы тоже не порезался. Если бы мог орудовать обеими руками. И это и горько, и… и хрен с ним сейчас. Это почти не цепляет, такое ничтожное по сравнению со сладким, ни с чем не сравнимым чувством, вызванным всего одним-единственным, небрежно брошенным словом. — Скажи ещё раз. — Что? Делает вид, что совсем глупый, и неторопливо, будто не желая случайно коснуться, укладывается рядом, а после так резко, что я даже вздрагиваю, переносит вес на вытянутые руки и замирает прямо надо мной. — Что ты меня бесишь? — Да, — выдыхаю с придыханием, как какая-то глупая дурочка, и бестолково хлопаю ресницами, забыв и кто я, и что делаю здесь. — И штаны сними. И всё остальное тоже. — А тебе лучше, чем я думал. А по виду и не скажешь. — А что с ним? С этим видом? — кошу под простачка и спрашиваю с соответствующим выражением лица. Жду, что подыграет мне или хотя бы сделает вид, что задумался. — Всё плохо? — Хуже, чем когда-либо. Подыграет, ага. Как же. Странно, что развернул зеркало. Настолько, что начинаю думать, что, может, вовсе и не он сделал это. Да только вот у других недостало бы сил. Рама, видимо, дубовая, раз даже на полу остались глубокие царапины. — Спасибо за то, что бережёшь мои чувства. — Вряд ли тут можно отделаться каким-то жалким «спасибо». Я бы возразил исключительно из чувства противоречия, да прикусываю язык и киваю. Потому что да. Простым «спасибо» мне не отделаться. «Спасибо» мне не отделаться никогда. Я и до всего этого задолжал слишком много. Настолько, что и всей жизни, чтобы отдать, не хватит. И мы оба это знаем. И не то чтобы нас это не устраивало. — Как ты нашёл меня? Жду, что сейчас хмыкнет, пожмёт плечами и небрежно, будто бы невзначай, расскажет про заливающуюся слезами княжну, которая ему всё, вплоть до расположения выхода из пещеры, и выдала, но удивляет меня: — Оставил одну безделицу внутри рукава твоей куртки. Выглядит достаточно самодовольным и по-своему понимает моё недоумение. Как… «безделицу»?.. Не Йен?.. — Ты так таскаешься с ней, что точно бы не бросил. Уж по своей воле точно. — Что за безделица? — уточняю, в последний момент малодушно передумав спрашивать про княжну, и мысленно отвешиваю себе пинок за это. Обещаю вызнать про него немного позже и говорю себе, что всё равно, если его здесь нет, а значит, и час и два ничего не изменят. Его нет в округе, его нет вместе с Анджеем. И учитывая, как я сейчас себя чувствую, это всё к лучшему. Хотя бы причитать никто на ухо не будет. — Та, которую у тебя отобрал Демиан лет пять назад, — поясняет и, перенеся большую часть своего веса на левую руку, вовсе перекатывается за мою спину. Падает на бок и, не спрашивая, толкает ладонь под мою шею. Спиной к себе укладывает и уже на ухо выдыхает, ещё и поперёк груди сжав и как следует к себе дёрнув: — Помнишь? — Серьёзно?! Выкручиваюсь тут же, чтобы посмотреть на него, и даже привстаю на локте левой. — Ты что, сунул мне следящий артефакт и ничего не сказал?! — А зачем было говорить? — удивляется так натурально, что я даже, пожалуй, верю. Верю в это удивление. И в то, что ему не мешают упавшие прямо на рот длинные прядки. И то, что гладящие мой живот пальцы забираются под широкую рубашку сами по себе. — Чтобы ты нашёл его и исключительно из чувства противоречия выбросил? Знал же, что вляпаешься. Укладывает назад, передавив запястьем поперёк шеи, и сам тоже падает на подушку. Ощущаю его дыхание под своим кривым не хвостом даже, а чем-то куда менее вразумительным, и ругаться не выходит вовсе. Так. Бубнить себе что-то. — Так говоришь, как будто я и жив исключительно благодаря твоей опеке. Ещё и эти пальцы на животе. Впалом и страшном. Мне самому совершенно не хотелось касаться себя даже во время мытья. Сцепив зубы и потому что надо. Почему же ему хочется? Почему вырисовывает что-то и медленно гладит, прижимаясь то всей ладонью, то её ребром? То давит, то почти не касается, отнимая?.. — Хочешь поспорить? И голос умиротворённый. Голос хоть и насмешливый, но спокойный. Не давит, не спорит, а так, едва поддевает. Забавно ему. Я ему сейчас забавный. — Нет. Не хочу. Стряхиваю его пальцы и тут же выкручиваюсь, чтобы теперь лицом к лицу. Тошнит даже от такого простого движения, но успешно игнорирую это, пока могу. Сдвигаюсь назад, чтобы действительно договорить, а не позволить поймать себя или, того хуже, не позволить махнуть рукой и самому всё похерить, и возвращаюсь к расспросам, упорно глядя только в глаза и ни на сантиметр ниже. — Где ты был? Какого хера вообще было уходить? Только не говори, что, едва продрав глаза, сразу же обзавёлся очень важными делами. Серьёзно. Не говори мне. Не говори мне никакой путаной ерунды, и ничего приправленного сарказмом не говори. И не отмахивайся тоже. Я сейчас не в том состоянии, как ты сам ехидно заметил. — Ты моё важное дело. «Ты» — ответ, который пусть и льстит, раньше я бы обязательно закатил глаза для того, чтобы только не выдать, насколько в самом деле доволен, сейчас же только больше путаюсь. — В каком из смыслов? — В прямом. Выдыхаю и повторяюсь. Мне не вот этого всего сейчас нужно. — Так где ты был? Мне бы конкретики. Конкретики, до которой не надо доходить собственным, будто бы воспаляющимся всё больше и больше умом. И, наконец, добиваюсь своего. Не зная, стоит благодарить за это низшие или высшие силы. — Возвращался назад, в пещеру. Этого следовало ожидать. Слишком уж резво убрался и даже не стал толком осматриваться. Стоило мне сообразить сразу. — Хотел глянуть, во что именно ты вляпался, пока меня не было. Забавно просто до дрожи… Я уже попрощался со всем и вся, а он так, забежал ненароком. Заглянул на полчаса и так же беспрепятственно убрался. А я-то думал, что внизу чувствовал себя жалким. Или, быть может, парой годами ранее, когда тогда бегал за ним, делая вид, что мы столкнулись совершенно случайно, по воле своенравной судьбы. О нет, тогда я если и был жалким, то так, на какую-то долю себя нынешнего. Сейчас я жалкий абсолютно. И понимание совсем не помогает. Понимание только остатки самолюбия давит и снова, будь оно неладно, заставляет повернуться. Кручусь как идиотина, но, надо же, ни одного комментария не получаю. Ни когда укладываюсь назад, ни когда медленно выдыхаю, запрещая себе жалеть себя и сбрасывать его тут же вернувшиеся к прерванному занятию руки. Руки, что бесцельно гладят тут и там и совершенно не помогают. Они делают всё только хуже. Прохладные, живые и уверенные. Заставляющие меня чувствовать себя ещё более слабым. Заставляющие меня верить в то, что теперь-то всё, можно. Расслабиться и поверить в то, что нет такого дерьма, из которого они меня не выдернут. — И во что же? — Вопрос действительно очень хорош. Я сам хочу знать на него ответ. На этот раз очень хочу. Хотя бы для того, чтобы учесть на будущее и никогда, никогда больше к подобному не лезть. — Понял, что он за тварь? За спиной слышится негромкий смешок и тут же разбивается о мой затылок. Оседает на нём, и следом же в спутанных волосах теряется и ответ. Очень нелогичный, неправильный ответ. — Почему же «тварь». Человек. — Нет уж, херня это всё. Ответ, с которым я не согласен по определению. Видимо, кто-то недоспал и порет ерунду. Путает. — Он не мог быть человеком. Люди не выживают после удара в печень, да и обычно у них по жилам струится живая, а не свернувшаяся кровь. Ты мне врёшь, — заявляю со всей оставшейся у меня уверенностью и тут же получаю лёгкий, но весьма обидный щелчок по носу. Надо же, извернулся. Умудрился попасть на ощупь протянутой под моей шеей рукой. — А ты не больно-то много знаешь о людях. Перехватил мою левую, дёрнувшуюся, чтобы сбросить его руку, своей, и правой щёлкнул ещё и по подбородку. Ну конечно, что бы нет, если у тебя ДВЕ РУКИ. — О том, как далеко некоторые из них способны зайти в своих изысканиях. — Да ладно. Так просветишь, может быть? Расскажешь что-то, чего я не знаю? Моргает и касается носом моей шеи, как если хотел бы почесать его и передумал. — Может быть. О, как я люблю это! Когда он и соглашается, и тут же словно издевается надо мной, замолкая. Молчит, обеими руками водит, касаясь абсолютно невинно, и этим самым промедлением бесит куда больше, чем надвигающаяся неизбежная ломка. — А если без «может быть»? Ударил бы только вот за это желание тянуть, когда не следует. Ударил, и держусь только на понимании того, что мне сейчас и двух секунд не вытянуть. — Рассказывай. Как он это делал? Как он умудрялся заменять свои органы и при этом продолжать жить? Выслушивает все вопросы и, кажется, нарочно тянет с паузой, чтобы огорошить меня ответом. — Так же, как я живу. Чтобы оглушить меня, а после врезать им же, продолжая гладить большим пальцем по оголившейся ключице как ни в чём не бывало. — Иногда без лёгкого, а иногда и без сердца. — Что?! Во рту сухо, как после адского перепоя, но это не помешало мне закричать. Равно как и голодная боль, отрубившая мне половину черепа. — Так он что?!.. Догадка бредовая настолько, что если бы кровать была чуть похуже, то сломалась бы от таких резких попыток вскочить на ноги. Я бы, наверное, сам сломался, будь мне чуть похуже. — Нет, конечно, нет. Заставляет остаться на месте, удерживает и гладит по боку, видно, надеясь успокоить. — Но, видимо, ему повезло наткнуться на что-то весьма занятное. На нечто, что позволило ему заключить некоего рода договор. «Договор», значит. Ох уж мне эти договоры. Слишком много в последнее время всплывает любителей побаловаться контрактами с низшими силами. Слишком много. — Как у цветочницы? — уточняю на всякий случай, и монстролов тут же опровергает мою догадку: — Нет. Другой договор. Цветочница отдала свою душу, а он пустил одну из тёмных сущностей в своё тело. Вытащил её откуда-то снизу и позволил жить внутри себя, а взамен она поддерживала в нём жизнь. Вряд ли все эти органы были ему вообще нужны на самом деле. Значит, всего лишь фанатик?.. Всего лишь безумный учёный. Средний и ни разу не гениальный. Не ведающий, что на самом деле творит. Обманывающий прежде всего себя. Вот это ирония. В самом чистом виде. Поневоле вспоминаю последние мгновения жизни старика и… — Он же узнал тебя, верно? — спрашиваю и поворачиваюсь назад. — Узнал же? — Да. Узнал, — не увиливает и не собирается врать. Говорит как есть, и если и испытывает досаду, то совсем едва. Отголоски, которые с трудом удаётся разобрать. — Это я принёс ему вирмов. Чуть меньше года назад. — Иронично. Выходит, ты косвенно посодействовал тому, что меня едва не угробило. Ощущаю, как заинтересованно приподнимает голову, и зная, что мне достался один из самых благодарных слушателей, который весьма редко и только в крайней степени злости опускается до того, чтобы перебивать, начинаю рассказывать: — Твой наниматель оказался весьма талантливым алхимиком и не зря так восхищался этими тварями. Уколы видишь? Он смог придумать, как выкачать жидкость, которую производят их железы. И уже на её основе состряпать зелье покорности. Я даже порог переступить не мог без разрешения. Ты просто слышишь голос и подчиняешься ему, полностью парализованный, представляешь? Пальцами работающей руки прохожусь по своей шее, показывая ему, где же именно там остались плохо заживающие «дырки», и он тут же касается их своими. Просто так, видимо, чтобы попробовать на глубину. — Слабо. И не сказать, что жажду, честно говоря. Все эти игры с чужим разумом редко хорошо заканчиваются. Да и вряд ли подобное бы сработало, если бы в его теле не было подселенца. — Хочешь сказать, всё-таки магия?.. Цокает языком и разбивает к чертям все дедовы восторги. Тот наверняка схлопнулся бы второй раз, если бы услышал подобное своими ушами. — Изрядная часть. Наука наукой, но не обошлось и без чар. Без них в пробирке — сильный галлюциноген, и не более того. Я захватил пару проб для Тайры. Ей будет любопытно взглянуть. — Да, ей будет, — соглашаюсь с ним и невольно напрягаюсь, отводя взгляд. — Если ты взял достаточно для того, чтобы хватило до Штормграда. Молчит и только смотрит, дожидаясь, пока продолжу. И лучше бы сказал. Лучше бы попытался задушить меня, чем просто молчал. Минуту, две, может быть, уже дольше… Пока не психану первый. — Мне плохо, Анджей, — выдыхаю скороговоркой, не в силах больше делать вид, что всё в порядке, и прикусываю щеку, ожидая, что начнёт ругать за то, что ничего не сказал ему. — Мне уже чертовски плохо. Ожидаю, что начнёт выспрашивать, что подорвётся на ноги и попробует что-нибудь сделать. Ожидаю даже подзатыльника. А он только одно слово мне в шею бросает. Небрежно и будто совсем не зло. — Переломаешься. — Я не смогу, — возражаю сразу же, и, конечно, не верит мне. — Ещё как сможешь. Он не верит мне, а я не верю в себя. Вообще ни во что не верю уже. — Не в таком состоянии. Посмотри на меня! Скидываю с себя его руку, неуклюже сажусь и, чтобы видеть его, поворачиваюсь, указывая на своё лицо. — Посмотри внимательно, что ты видишь?! И несмотря на то что злой, несмотря на то что давлюсь своим отчаянием, он только жмёт плечами и явно борется с желанием перекатиться на спину и пихнуть руку за голову. — Разве что тощий больше чем обычно. И то пройдёт. Будто ни разу не впечатлён и, по обыкновению, холоден. Не то плевать ему, не то и впрямь не находит ничего непоправимого. — Голова на месте, а остальное уже частности. — Рука не на месте, — продолжаю спорить и едва не замахиваюсь, чтобы съездить по чужой роже, когда согласно кивает. — Да, я заметил, что ты снова подставился на правую. «Снова»! Снова ему, блять!.. — Не «снова», — цежу сквозь сцепленные зубы и продолжаю гадать: нарочно всё это или нет. Издевается или всё это всерьёз. Не жду жалости, но чтобы настолько не видеть никаких проблем?.. Хочется стукнуть по голове, вытащить шары из глазниц и, протерев, запихнуть обратно. — Я её не чувствую. Совсем ничего, — объясняю, насколько могу терпеливо, и даже показываю, поведя пальцами левой от плеча. — Вот отсюда и вниз. Как тряпка. Дед сказал, что нервы умерли. Сказал, что её отпилить, и только. — Я бы не стал доверять словам больного на голову старика, уверовавшего в то, что из соплей можно состряпать зелье тотального контроля. Он бы не стал, конечно. Его же там не было всё это время. Это не он играл в чужую собачку. Но, может… из нас двоих он и прав? Хотя бы потому, что и вовсе существо другого порядка, и то, что для меня едва не стало концом, для него обернулось делом ближайшего часа? «Часа»! Подумать только! Всего часа!.. Выдыхаю и заталкиваю всю свою злость куда подальше. Если тут и поможет что, то не она. — Из соплей и опиума, — поправляю его и тут же, задумавшись, уточняю: — Ну, я думаю, что там был опиум. Схожие ощущения, знаешь ли. — Часто тебя кололи? — Два раза в сутки или около того. Я не знаю, — отвечаю прилежно и даже не огрызаясь, а после, сглотнув очередной приступ противной вяжущей сухости, сжавшей глотку, заставляю себя обернуться через плечо и посмотреть в его глаза. — Послушай, мне правда нужна фора. Хотя бы в пару дней. Дай мне прийти в себя, и, клянусь, я слезу, только поем нормально и высплюсь, и тогда… Я сам не верю, но уговариваю. Упрашиваю, цепляюсь за него, выкручиваю ткань его рубашки и тяну её на себя. Я пытаюсь через глаза заглянуть в его душу и упорно игнорирую остатки и без того растоптанной и каким-то неведомым чудом уцелевшей ещё, хрипящей там что-то гордости. Верю в то, что говорю. Мне нужна фора. Нужна эта гадость. Нужно немного передохнуть. — Я сказал: нет. Мне нужно… И я могу пойти на хуй со всеми своими доводами. Я могу заткнуться и не продолжать. — Чем быстрее переломаешься, тем быстрее уйдём отсюда. Он тоже верит в то, что говорит. И куда сильнее моего. — Анджей… — зову по имени и тут же осекаюсь, опустив взгляд, когда, перехватив мои пальцы, отдирает их от себя и легонько отталкивает. — Терпи. К этому тебе не привыкать. Укладываюсь как было, и кажется, что затылок тащит меня назад. Заставляет отклонять голову. Налился чем-то. Свинцом, что ли? — А ты не стал добрее. — С чего бы мне? И потом, позволить тебе травить себя дальше — это не добро. — Я сдохну. — До сих пор не сдох. — Благодаря твоей заботе. Зачем-то снова повторяю то, что и так говорил пятью минутами, и Анджей согласно кивает. Кивает так, будто не заметил ни раздражения, ни сарказма. Будто там и не было никакого сарказма. Может… и вправду не было? — Только благодаря ей, — подтверждает, а я почти и не слышу. — Знаешь, я бы поспорил, но… — Осекаюсь и не понимаю, сколько же длится эта пауза. Не понимаю, как же работают мышцы и как поднять веки. Как сделать выдох и продолжать говорить. — Но, кажется, сейчас всё-таки сдохну. Кажется, без всяких «кажется». Сжимает и голову, и грудную клетку. Плавит и давит её. Голову, шею, рёбра, всё! — Дыши. И этот ещё приказывает. И бесит так, что подкидывает настолько, что сажусь. Криво, боком, с выкриком. — Не могу! — Дыши. Носом. Просто дыши, — подсказывает и тащит меня назад. Насильно, рывками, тянет вниз, тянет следом за своими руками и, как и раньше, укладывает на одну из них. Затылком к себе. — Как в деревне на пустошах, помнишь? И сразу как-то спокойнее. Прохладнее и тише. В том числе и внутри. Сразу как-то иначе. — Да. Я помню. Ещё бы мне «не». Как же тут «не». Сразу успокаиваюсь и становлюсь куда более покладистым, чем до этого. — Недавно был там. И разумеется, реагирует на мой ответ тем ещё недоумением: — Что? Недоумением, на моё счастье, выраженным лишь в одном, а не целой россыпи вопросов. Может, и в трезвости сознания сомневается. Ну да тут скорее стоит подумать о том, когда он в нём не сомневался. И отмахнуться тоже. — Нет, ничего. — Если скажешь, что одному проще, то… Замираю даже, и чудится, что дыхание замирает тоже. Кажется, что даже виски перестаёт сжимать. — …я тебя вырублю. Подумай, может, это выход? В отключке всё проще. Выдыхаю, пожалуй, слишком шумно для несогласного и закрываю глаза. — Снится всякое в твоей отключке, — возражаю просто ради того, чтобы возразить, и тут же получаю словесный ответ. Удивился, если иначе было бы. — Тогда сожми зубы и сопли подбери, — советует вроде с нажимом, а сам перехватывает поудобнее. И, надо же, зараза, готов поклясться, нарочно к себе спиной держит. Нарочно так, чтобы мог кривиться, сколько влезет, не пряча лицо. Чтобы мог не прятаться, пока ещё соображаю. Знает же, что буду. — Не уйдёшь больше? — спрашиваю полушёпотом, и, как бы ни хотелось, чтобы звучало сухо и по-деловому, выходит какая-то сопливая чухня. Выходит будто с опаской и словно не про вылазку на день или на два. Словно про что-то иное. И это бесит. Это бесит сильнее, чем болит голова. На миг или два. — Ближайшие месяцев девять. На миг замираю и, вместо того чтобы кривиться, неверяще хмыкаю и глупо, очень глупо улыбаюсь, вжав щеку в чужой рукав. — Тебя устроит?