Before the Dawn

Он думает, что Йен остался с Мериам, а я попался, когда возвращался в Штормград. Один. Он думает, что княжна наигралась в любовь и просто бросила его, переметнувшись к более выгодному любовнику. К более спокойной и сытой жизни. Он думает, что всё так же, как и со мной, только проще. Без каких-то скрытых причин. Он даже не заговаривал о нём больше, а я даже не мразь — я хуже. Я не знаю, как пережить это и как договориться с собой на этот раз. Я не знаю, как есть и как спать. Не знаю и продолжаю молчать уже пятые сутки. Ирония, сука, в чистом виде. Не знаю и делаю с каждым часом всё хуже. Усугубляю, даже не зная, а есть ли ещё что усугублять. Время идёт, и телу становится лучше. Уже не так ломает, но галлюцинации всё ещё со мной. Всё ещё снится всякое. Всё ещё вспоминается. Сегодня впервые спустился вниз, в саму таверну. Закутанный в чужой плащ и набросивший капюшон на голову, чтобы не привлекать слишком много ненужного внимания. Спустился вниз для того, чтобы подумать и убедиться, что всё ещё не боюсь внешнего мира. Что не съехал и без того подтекающей крышей окончательно. А может, уже и съехал, — кто меня знает? Анджей ушёл ещё утром, бросив только, что у него появились дела. Что к весне и горы зашевелились. Бросив, что я тут как-нибудь сам, раз уже лучше, и приставив ко мне всё ту же служанку с веником на длинной палке. Только теперь можно на первый этаж, надо же. Можно на первый этаж и нельзя на улицу. Вдруг потеряюсь. Ищи меня потом по пещерам да горам. Очень смешно же. Охуеть как. Занял место в самом тёмном углу и почти грудью на столе лежу, наблюдая за тем, как пробивающийся из-за мутного стекла масляной лампы огонёк играет на тёмных гранях зелёного камня. Вытянутый, каплевидный… — Красивый. И служанка из любопытных как всегда. Ей бы потрепаться, отставив свою метлу, а мне — чтобы не трогали примерно никогда. Ей бы вообще своими делами заняться, так велели же: не выпускать. Так теперь и будет таскаться за мной, пока этот вот не вернётся. Этот вот, у которого всё свои, не включающие жалкого меня обязательства перед этим грязным мирком, которому я искренне желаю провалиться. — Да, красивый, — односложно соглашаюсь и тут же прячу украшение во внутренний карман не своего даже плаща. Мои вещи, за исключением сапог, так и не вернули, и заталкивать цепочку в нагрудный карман абы чьей рубашки абсолютно не хочется. Сложно понять почему. — Это изумруд? — Да. — А ты не очень-то разговорчивый сегодня. Никак не отвянет от меня и раздражает этим. Впрочем, это вряд ли её вина. Меня сейчас всё раздражает. И больше всего раздражаю себя сам, потому что от других если избавиться можно, то от себя нет никакой возможности. Выдыхаю через рот и поворачиваюсь к ней всем корпусом. — Маргаритки у тебя на переднике отвратительные. И веснушки, я смотрю, пробились. Чудовищно вообще. В любом крупном городе тебя бы уже в подвале заперли и на улицу выпускали только по ночам с таким уродством. Но самое чудесное знаешь что? — Что? — покладисто спрашивает с затаившимся в голосе подозрением, и я улыбаюсь так доброжелательно, как только могу: — Ты же не можешь уйти. Тебе за мной таскаться весь оставшийся день и, может быть, даже ночь. А может быть, и ещё весь следующий день. Всё ещё хочешь, чтобы я был разговорчивым? Кривится, не в силах сдержаться, и, смешно наморщив нос, ожидаемо выплёвывает короткое «нет». — Чудесно. Пожрать мне принеси что-нибудь, — приказываю, перестав растягивать рот, и тут же поспешно добавляю, заметив, как исказилось и без того не самое правильное лицо: — И имей в виду, тут до стойки по прямой. Если плюнешь — я замечу. — Как будет угодно, господин. — Такая вся злобно-сдержанная, что напоминает мне её высочество Моль. — Но вы тоже имейте в виду: если броситесь к двери — я замечу тоже. — И что сделаешь? — осведомляюсь и даже подаюсь чуть ближе, опираясь на локоть. Всё ещё слабый. В башке туман, и нет-нет да скрутит. Всё ещё слабый, но от одной-единственной девки-то бы как-нибудь уж отделался, если бы захотел. — Метнёшь мне свой веник в спину? — Хотя бы. — Иди уже. — Я слежу за вами каждую секунду, — грозит мне пальцем и нехотя пятится к стойке. Пятится так неловко, что против воли предостережёшь, чтобы не остаться без завтрака-ужина. — Ага, шею не сверни, не то придётся самому таскать этот веник. Кривит лицо и всё-таки поворачивается спиной. Но постоянно оборачивается. Постоянно следит, не брошусь ли бежать с её оставленной у стола метлой. И у стойки следит, и пока о чём-то переговаривается с подошедшим трактирщиком. Наконец забирает тарелку и возвращается назад. Ставит её передо мной, выдёргивает из нагрудного кармана деревянную ложку и, надо же, даже не швыряет, а кладёт на стол. Какая терпеливая. Снова садится напротив и наблюдает за тем, как медленно ем. Желудку уже лучше, но всё ещё не особо. Наверное, ещё не скоро смогу пить и жрать в три горла. Впрочем, как у меня с «пить» — случая проверить и вовсе ещё не представилось. Да и настроение откровенно не то. И без того рот едва на замке держится. — Может, вам помочь? — предлагает вдруг, и я даже жевать перестаю. Такой участливо искренней выглядит, что даже опасливо. — С чем? — уточняю и на всякий случай глотаю до того, как ответит, чтобы не подавиться. — Ну… с бритьём? Выдыхаю через нос и прикрываю глаза, зачем-то решая, что лучше сдержаться. — Очевидно же, что вы сами не можете с одной рукой. — Фактически, у меня всё ещё две руки, лапушка, — напоминаю и сам не знаю, зачем ввязываюсь в какой-то спор. Зачем что-то доказываю. Ясно же, что не стоит. Ясно же, что не с ней мне бодаться, но… — Но одна не работает. — Но она есть. — Но не работает. — Чтобы заставить тебя замолчать, мне хватит и одной, — не выдерживаю в итоге и перехожу к куда более действенным аргументам. Понятия не имею, чем думал Анджей, когда оставил меня на неё, но то, что жалеть не будет, если что, не сомневаюсь ни секунды. Иначе бы не поручил караулить. Да и поручил-то просто так, скорее всего, для смеха. Чтобы побыстрее расшевелить. Знает же, что достанет меня. Думает, что бежать мне некуда и незачем. Вот и «пошутил». — Послушай, ни ты, ни я очевидно не в восторге от общества друг друга, но раз уж так вышло, давай просто заткнёмся на пару, ладно? Я буду молчать, и ты меня не трогай тоже. Серьёзно кивает, но стоит мне только ещё раз ложку ко рту поднести, как спрашивает снова: — А этот зелёный камень, он откуда? — Ты что, глухая? Даже аппетит, которого и без того особо не было, окончательно пропал. Уж о чём, о чём, а об этом мне точно не хочется разговаривать. Не с прислугой, которая слишком уж любопытная. — Я же не спрашиваю, откуда эти отвратительные маргаритки. — Их вышила моя мама, — поясняет с такой готовностью, как будто я умолял рассказать об этом. Умолял, упав на колени и вцепившись в подол её юбки. Причитая, плача и упрашивая. — Она рассказывала, что раньше они были в моде, и даже благородные дамы украшали ими свои наряды. Настоящие и искусственные. Платья, шляпки… Бездумно киваю, надеясь, что так она быстрее заткнётся, и понимаю, что даже видел такую шляпку. С маргаритками. Такую, почти прозрачную, и… Перестаю жевать, и возглас вырывается, даже несмотря на то что не проглотил: — Вот чёрт. — Что? — пугается, не понимая, что произошло, и принимается озираться по сторонам, а когда и там ничего не находит, утыкается взглядом в столешницу. — Я не плевала в тарелку, честное слово, не… — Не хватало мне ещё этих… — Осекаюсь, заставляя себя замолчать, но поздно уже. Понимаю, что поздно. Знаю уже. Догадываюсь, что из всего этого выйдет, и надеюсь, что ошибся и догадка не подтвердится. Что в прошлый раз просто совпало, и нет никакой связи между тем, о чём я думаю, и тем, что после подпихивает мне подсознание. Надеюсь, что не приснится. Не это. Не… Не будет так, как было с Анджеем и костёлом. Надеюсь на совпадение и что не придётся теперь видеть те самые маргаритки. Лучше уж монстров. Лучше уж снова в пещеру. — Так с вами всё в порядке? Эта всё допытывается и одним своим видом вызывает у меня едва ли не зубную боль. Внимательная, любопытная… Не люблю я таких. Нос слишком длинный, везде суёт. — Он именно тебя нарочно приставил, да? — спрашиваю, ни на что особо не надеясь, и разжимаю пальцы, понимая, что всё, наелся на день вперёд. Теперь хочешь не хочешь, а кусок не полезет. — Обещал хоть доплачивать за то, что ты меня раздражаешь? — Я искренне вообще-то, а вы… Обижается, а я только отмахиваюсь от всего этого. И от наморщенного носа, и от потупившегося взгляда. — А я устал. От тебя тоже. Пойдём, проводишь меня до комнаты, запрёшь, как полагается, и отвалишь наконец. Вскакивает на ноги первая и хватается за свой веник. Злобная конвоирша. По полупустому залу проносятся смешки. Видно, те, кто давно сидит, заметили, что я спустился сюда вместе с ней и ухожу вот тоже, под охраной воинственно вооружённой девки. Да и хрен с ними, пусть веселятся. Я бы посмеялся тоже, если бы мог. — С такими замашками на вас не посмотрит ни одна приличная девушка, — доносится уже в спину, и я даже спотыкаюсь. Не могу не обернуться, и бровь сама лезет на лоб. Сталкиваемся взглядами, и она тут же добавляет, критично заглянув в моё лицо: — Даже если побреетесь. Ну тут уж мне не остаётся ничего иного, как округлить глаза в ужасе и прикрыть ладонью рот. *** «Сомневаюсь, что почтенная старушка любит то же, что и ты». Луку разве что не подкидывает. Никак не успокоиться, и всё тут. Бесит неимоверно, но всё, что он сейчас может, — это закладывать круг за кругом по временной своей комнате. По отрезку между кроватью и шкафом. Туда-сюда, туда-сюда… Он может дёргаться, может скрипеть зубами… Может, наверное, свалить куда-нибудь и явиться назад под утро, да только потом-то что? Что найдёт? Что обиженная старушенция может сделать с этой дурочкой, если ничего не получит? Лука не знает. Лука тихо злится из-за того, что даже взбрыкнуть и помахать пальцами не может. Призрак покинет чужое тело поутру, это верно. Призрак долго внутри сознания не удержится. Да только на то, чтобы, допустим, отправиться шалить с первым встречным или просто разгуливать голышом по коридорам, много времени не нужно. Ну а после можно попрощаться эффектным жестом: соскользнув босыми ногами с наледи, въевшейся за зиму в широкий каменный подоконник. Ну а что? Очаровательно же. Безумно эффектно. Лука бы куда-нибудь свалил, честно. Свалил бы прямо сейчас и по узкому карнизу. Свалил бы, будь возможные последствия от чужой, необдуманной как следует выходки столь многообещающи. Да что там необдуманной… Княжна наверняка вообще ни секунды не думала. Согласилась сразу и теперь прихорашивается за дверью, разделяющей их комнаты. Лука слышит шаги. Лука не понимает, зачем вообще какие-то приготовления. Перепихнулись бы по-быстрому, и все церемонии. С задранной по уши юбкой у почтенной старушки точно не было. Почему бы не открыть для неё нечто новое? К чему эта пошлая спальня и безопасные уютные простыни? Лука злится и реально жалеет, что не предложил остаться в подземельях. Крысы, капающая откуда-то сверху вода и сквозняки. Вот это романтика. Йен бы оценил тоже. Если, конечно, у этой скромной очаровашки в отцовском замке в любовниках никогда тюремщиков не было. Лука почему-то начинает сомневаться, что не было. Где-то же этот предприимчивый мальчишка набрал свои двести с чем-то штук? Вряд ли исключительно на балах. Вряд ли тех, у кого не встал, Йен тоже вносил в свой список. Туда-сюда, туда-сюда… Может, к чёрту эти камни? Сказать старухе, чтобы проваливала, этому вот стукнуть по заднице, чтобы впредь не лез решать за других, и завалиться спать? Чем не план? Шикарный же. Восхитительный по мнению наёмника. И плевать он хотел на чужие драгоценности. Правда хотел. Только самые меркантильные стороны его души ещё бормочут что-то. Бормочут, что горячится совершенно зря. Когда ещё представится такой шанс? И нужно-то всего ничего. Нужно сделать то же, что он делает постоянно, с энтузиазмом и забесплатно. Нужно просто трахнуть того же, кого он трахает уже сколько?.. Лука даже замирает, не сделав следующего шага. Задумывается и понимает, что не знает, от какого момента считать. Не знает, где же отправная точка. С Анджеем у него всё более чем однозначно, а вот с княжной… С княжной-то когда началось? В амбаре, где они были вынуждены переждать ночь, или позже уже, после того, как до него снизошли настолько, что даже дали второй шанс или вроде того? Смешно, наверное, но… Лука не считает, что всё по второму кругу или как-то так. Лука считает, что у него с обоими первый. Ещё раз проходит мимо кровати и уже на себя злится за то, что мечется. Злится за то, что не находит иного выхода для этой самой злости, и, развернувшись, падает поперёк кровати. Валится на неё спиной вперёд и теперь смотрит в потолок. Ощущает себя не матёрым наёмником, а юнцом-истеричкой. Сам не ведает, почему так, и, выдохнув, сгибает ногу в колене, вытаскивает нож из сапога. После — второй. Неловко получится, если их обнаружит посторонняя «дама». Даже неболтливая и не совсем живая. Лучше уж действительно трахаться, а не слушать чужие вопросы или причитания. А за стенкой всё готовятся… Лука ловит себя на мысли, что не знает, Йен это всё суетливо носится туда-сюда или уже и не Йен. Может быть, это и не он вовсе щёлкает пудреницей и шуршит тканью? К чему ему это всё, если он сам мог ограничиться лишь ванной, которую притащили не очень-то довольные, но смолчавшие слуги? Нет… Скорее всего, это уже не он. К чему княжне суетиться? Бросаться от шкафа к сундуку и к столику с низким пуфом? К чему ему так собираться ради часа, или даже более, близости? Он красивый и без приготовлений и знает это. Он более всего уверен в себе голый или едва одетый только для кокетливой игры. Сейчас за дверью уже не он. Что же. Пусть мечется. Потратит больше времени — меньше придётся ублажать и касаться её в постели. Лука не то что на мысли себя ловит — отчётливо понимает, что просто не хочет. Не хочет всего этого. Не хочет играть с хорошо знакомым ему телом, когда наивно моргать, хлопая ресницами, будет не Йен. Он не хочет другого в этом теле. Его даже немного тошнит. Или нет?.. Лука не знает наверняка. Луку совершенно точно бесит, когда что-то решают за него. Когда это делает кто-то более слабый, бесит вдвойне. Даже по пустякам. А тут вроде бы и ничего серьёзного, но и всё-таки не пустяк. За стеной что-то звучно падает, и он, оттолкнувшись от покрывала, садится и оборачивается. Да соберётся там… этот или эта уже или нет? Этот или эта… Лука даже не знает, как его воспринимать эти несколько часов. И как называть тоже. Явно стоит спросить имя и улыбаться пошире. Он же работать будет, в конце концов. Совсем как девки в предместьях усердно трудились, не закрывая рта и не покладая рук, начиная порой ещё до заката и заканчивая далеко за полдень. Лука гадает, насколько расплывчатой окажется формулировка «у неё будет всего несколько часов». Сколько именно ему самому играть в проститутку и ублажать позаимствовавшую чужое тело подзаветрившуюся барышню? Ему это всё так отзывается внутри, что зубы сжимает до скрипа и медленно выдыхает, запрещая себе беситься. Настолько кипит, что он подумывает сделать всё в точности наоборот. Всё так, как понравится ему, а не какой-то там старой кошёлке. Сам Йен присутствовать не будет, а значит, его мнения можно не спрашивать. Лука может очень искренне извиниться после. От всей своей души. Впрочем, может и не извиняться, если кошёлка останется довольной. Это там как ещё пойдёт. Может, бабка вообще не договорила и окажется той ещё выдумщицей? Явится сейчас, закусив лошадиные удила, и велит как следует отходить хлыстом. То-то Лука удивится… И Йен с утра тоже. Йен — больше. Шаги наконец перестают быть такими хаотичными, шаги становятся спокойными и, о чудо, замирают около смежной двери. Лука ждёт, приподняв бровь, и, надо же, дожидается раньше, чем состарится. Слышит робкий, больше похожий на кошачье карябанье стук и ещё раз, мысленно, напоминает себе, зачем это всё. Напоминает, что ничего сложного от него не требуется. Что никакую старую бабку ему терпеть не придётся, что это всё тот же Йен, только немного не в себе, вот и всё. С косой, голубыми глазами, узкими плечами и шаловливыми пальцами. Лука поднимается на ноги, натягивает на лицо улыбку поприветливее, надеется, что она не слишком смахивает на оскал, и собирается покорять и очаровывать. Зарабатывать свои камни он собирается. И лучше бы сделал это, прирезав с полдюжины вот таких вот старушенций, но… Но не во всём же ему должно везти, верно? Мысленно отвешивает себе пинка за то, что почти что ноет, несмотря на то что досталась ему никакая не древняя старуха, и, не дожидаясь никаких разрешений, вторгается в соседскую спальню. И едва не закашливается тут же от витающего в воздухе запаха женских духов и пудры. Йен, хорошо знакомый со всеми этими премудростями, никогда не стремился нравиться настолько сильно, как эта подселенка, и потому Лука оказывается едва ли не обескуражен, когда наконец находит взглядом стыдливо шмыгнувшую за распущенную шторку балдахина подружку на вечер. Видно, вот так и умирают фантазии. А он-то всё мечтал трахнуть это очаровательное недоразумение в длинной юбке. Видимо, к утру имеет все шансы перестать. Конечно, это всё ещё он, это всё ещё его тело, но… Лука даже не знает, польстился бы на такое, если бы увидел в толпе в окружении подружек. Лука думает о том, что вот то, что он сейчас видит, растрогало бы до слёз Мериам, горячо мечтающую о настоящей сестрице. Сейчас Йен похож на неё. Сейчас, если поставить их рядом, можно даже проследить что-то общее. Призрак, видно, имеет какие-то свои представления о прекрасном и стремился понравиться, полагаясь исключительно на них. Нечто накрашенное и большеглазое кокетливо строит ему глазки и моргает, опуская ресницы, а ему очень хочется расчесать это. Это вот чудовищное, непонятное чёрт знает что, уложенное мелкими чёрными кольцами по обе стороны и без того вытянутого лица. И в таз с водой макнуть хочется тоже, чтобы вся краска с лица стекла. К чему ему белила, пятна румян на щеках, помада? И так же красивый. Был. Лука чувствует себя обманутым, несмотря на то что знает, что в этот фантик завёрнута совсем другая конфетка, и ничего не может с этим поделать. Лука напоминает себе, зачем это всё вообще, злится на Йена, который просто смылся и бросил его разгребать это всё в одиночестве, и прочищает горло, понимая, что иначе они могут торчать тут и до самого утра, так ничего и не сделав в итоге. Камни, камни, камни. Всё ради прекрасных, играющих солнечными бликами камней, напоминает он себе и глушит вторую, более тихую мысль о том, что, вообще-то, когда любительница маргариток уже здесь, ни у кого из них нет выбора. Ещё не свалит, пока не получит то, что хочет, или свалит, но предварительно так напакостит, что мало не покажется. — Ну… — Лука не знает ни её титула, ни имени, не знает даже, положено ли ему робеть и кланяться или, подобно пьяному быдлу, валить её на кровать и задирать тонкие юбки белой комбинации. Луке даже немного забавно от того, что он никогда не лез за словом в карман, а тут сама мысль о том, что он собирается совращать древнюю бабку, лишает его голоса. — Может быть, для начала ты скажешь мне, чего хочешь, лапушка? Лука уже не ждёт плётки. Лука, по правде говоря, уже ничего не ждёт. Сейчас она, краснея и бледнея, залезет на кровать, раздвинет ноги, он помолится кому-нибудь, чтобы у него вообще встал, и они медленно и скорбно начнут, думая каждый о своём. Она — о погоде, он — о том, в какой части герцогского сада прикопает свою прекрасную княжну, если ничего не получит в итоге. Она отвечает не сразу и подавшись вперёд. Она отвечает, выйдя наконец из-за занавески, которую они ни разу не распускали просто потому, что никогда не замечали. Да и кому есть дело до какого-то балдахина, когда можно заняться чем-то поинтереснее? Она показывается полностью, и Луке безумно жаль. Безумно жаль так бездарно изуродованную столькими приготовлениями княжну. Пальцы зудят от желания вытереть хотя бы помаду. Слишком розовую для него. Слишком не к лицу. — Есть у меня давнее желание. Даже голос звучит не так, как обычно. Даже голос выше и больше похож на женский. Лука выжидающе приподнимает бровь и медленно, чтобы не напугать резким движением, протягивает раскрытую ладонь. Предлагает подойти ещё ближе. — Я абсолютно открыт к любым предложениям, — подбадривает, а сам взглядом уже ищет салфетку или полотенце на туалетном столике. У него реально не встанет, если он вот это не сотрёт. Она, конечно, старалась, она стремилась ему понравиться, но в итоге… В итоге Лука понимает, почему случается так, что одних убивают из зависти, а других потому, что осточертели больше горького лекарства. Лука понимает, что это цинично и жутко прозаично одновременно, и скажи он это вслух, Йен бы ударил его одной из своих книжек, но, получая одну и ту же порцию овсянки без соли на протяжении сорока лет, озвереет кто угодно. Она улыбается чуть шире, кокетливо поправляет свои стоящие чуть ли не острым треугольником кудряшки и, покусывая яркие губы, просит его наклониться поближе. И когда он послушно опускает голову с видимым удовольствием, цепляется за его плечо и шепчет на ухо: — Я хочу сделать это полностью голая и не гася свечи. Лука медленно опускает веки и уговаривает себя промолчать. Лука напоминает себе, что где-то там, внутри, уступивший своё тело, дремлет Йен, и ну не нужно сейчас никого злить. Не нужно ничего комментировать. Не-нуж-но. — И чтобы ты был голый тоже. Совсем. Отодвигается и глядит с видом великой заговорщицы. Отодвигается, а в голубых глазах с невозможно расширенными зрачками будто бы искры пляшут. И уже не до стеснений. Уже не до чего. У неё есть желание. Она очень его хочет. Она покачивается на носках, бесконечно касается временно своих волос и так часто облизывает губы, что и помада уже не такая яркая. Она вся как ребёнок, замерший перед лотком со сладостями, и ждёт. Она ждёт и надеется, что, может, сегодня, может быть, сейчас ей достанется кусочек не совсем любви, но внимания? Хотя бы чего-то?.. Луке бы её просто пожалеть. Серьёзно, без шуток посочувствовать и дать то, что она хочет. Луке бы засунуть свой язык в задницу и сдержаться, но… — Послушай, можно я спрошу одну вещь? Всего один вопрос, и всё будет. Всё, что ты хочешь, но я спрошу, ладно? Тёмные брови хмурятся, сходятся на переносице, и она осторожно кивает. Лука улыбается и сжимает оба тонких запястья своими руками. — Неужели за всю твою жизнь, за все те годы, что ты прожила с мужем, не нашлось никого, с кем тебе бы захотелось исполнить своё желание? Она напрягается и медленно мотает подбородком из стороны в сторону. — Совсем никого? Ни слуг, ни конюхов, ни простых знакомцев из горожан? — Я была слишком хорошо воспитана для того, чтобы заводить любовников. Что же. Луке остаётся отметить про себя то, что Йен воспитан из рук вон плохо. Просто отвратительно воспитан. — Пожалела об этом? — осведомляется не для того, чтобы укорить, нет, это как раз не по его части, но потому, что всё-таки интересно. Интересно, жалеют ли вот такие пресные барышни, как Мериам, на склоне лет, что прожили свои жизни так, а не иначе. — При жизни всё казалось очень правильным. — «Йен» пожимает плечами и улыбается даже. Странно как-то, будто бы кривляясь. На деле же призраку просто непривычно делать это его губами. Непривычно управляться с его лицом. — С достоинством нести свою ношу, терпеть выбранного родителями мужа и верить, что вот так и должно быть. Вот так правильно. — А после смерти? — цепляется за её уточнение и получает весьма грустный вздох перед ответом. — А после смерти куда проще прогуляться по чужим спальням, господин Лука. Вздох с последующим намёком. Откуда же знает имя? Йен назвал? Или, может, сама подслушала? — В нашей тоже была? — Может, раз… Вот, значит, как. Сама. — А может, и два. Лука хмыкает и закатывает глаза. Вот это совпало, а. Подфартило бабке, ничего не скажешь. Парила себе там по своему подземелью, мечтала, и на тебе — княжна со своим длинным носом. — Ты его любишь? Он даже невольно вздрагивает, не ожидав подобного вопроса. Он задумался о своём и упустил момент, когда голубые глаза напротив его перестали быть такими мечтательными. Стали острыми, внимательными. Пронзительно колкими и деловитыми. — Хозяина этого тела? Ох уж эти приличные дамы со своими сказочками. Эта, небось, тоже любила полистать о всяких Германах на досуге. Эта, небось, тоже всю жизнь прожила, глотая сопли, дожидаясь, когда же ненаглядный слезет уже и свалит к себе, а теперь ей подавай «по любви». — Трахаю в любом случае бережно и старательно. — Вот сейчас он скалится. Скалится, уже не заботясь о том, как выглядит, и теснит её к кровати, наступает и попутно расстёгивает свою идиотскую, украшенную мудрёным воротом рубашку. — Абсолютно голого, не гася свеч. Она собиралась возразить что-то, собиралась добавить, даже вскинула руку, но так и замерла с приоткрытыми губами, глядя на его шею, а после и ниже, опустившись взглядом на показавшуюся грудь. Застёжки здесь мелкие и хитрые, много их, приходится возиться, но Лука вообще не припомнит, чтобы на него смотрели вот так как сейчас. С любопытством и будто бы даже удивлением, забыв обо всём на свете и вцепившись одной рукой в кроватную спинку. С каким-то благоговением, что ли? Для него это что-то новое. Занимательное во всех смыслах. — Что-то не так, лапушка? — спрашивает, добравшись наконец до последних крючков, и освобождает запястья из узких манжет. — Тебе что-то не нравится? Приподнимает бровь и чуть прихватывает губу, глядя исподлобья. Приподнимает бровь, да так и замирает с пальцами, обхватившими запястье. Выжидающе смотрит и ждёт. Когда что-нибудь скажет или, осмелев, потянется ими, тонкими и позаимствованными у куда более смелого хозяина, чтобы потрогать. Йен бы уже точно трогал, где хотел и как хотел. Он себе в таких мелочах не отказывает. Привык, наверное, к тому, что ему всё можно и ни спрашивать, ни просить не нужно. Эта же птичка явно другого пошиба и не смеет даже протянуть руку. Ей хочется, по лицу видно, что хочется коснуться, но почему-то не смеет, сдерживает себя и сжимает пальцы в маленький кулак. Лука разжимает её правую сам и тащит вверх, укладывая на свою грудь. Лука думает, что, наверное, в этом что-то есть. Можно представить, что эта тухлая селёдка не трёхсотлетняя мёртвая бабка, а просто робкая девственница, и тогда… — Может, стоит лечь на кровать? И не получится у него ничего представить. — Боишься, что ноги не удержат, если стоя меня потрогаешь? Да и не трогает она, она упирается в него снова сжавшимся кулаком. Лука кивает вниз и взглядом указывает на ремень на своих штанах. Может быть, осмелеет и пойдёт повеселее, кто знает? — Расстегни. Давай, сама, — подбадривает, сжимает узкие плечи через полупрозрачные рукава, и, пожалуй, тряпка, которую она на себя нацепила, и не так плоха. Длинная, ниже колена, с многослойной юбкой и округлым, обнажающим ключицы вырезом. Тряпка не так плоха… на правильном теле и при правильном поведении. Это тело — то, что нужно. Но вот с остальным у них, видимо, большие проблемы. — Я… — Она мямлит, отклоняется, боится податься вперёд и даже после смерти остаётся всё той же чопорной зажатой дурочкой, спустившей свою жизнь в компостную яму. Она даже после смерти сомневается. Даже зная, что они вместе. Даже зная, что они часто, по согласию и ко взаимному удовольствию трахаются. Луке этого просто не понять. Лука не то чтобы собирался пытаться кого-то понимать или уговаривать, но, видно, у него не слишком-то богатый выбор. Видно, все эти танцы и перешёптывания — часть игры. Он должен убедить. — Что? — Само терпение и даже не язвит. Целых пару секунд. — Он тебя не укусит. Старается с улыбкой и по-доброму, и, судя по извиняющейся улыбке на розовых губах, что-то да вышло. — Я знаю, я… Замолкает снова, осекается, безвольно роняет руки вдоль тела, и ему уже хочется выругаться. Хочется просто развернуть её спиной и… — Если боишься, тогда просто предоставь всё мне и постарайся не хлопнуться в обморок, — предлагает и, уже не рисуясь, не заигрывая с ней, выскальзывает из рукавов рубашки. — Разобьёшь ещё эту красивую голову, а мне потом слушать её нытье. Ему бы самому эту голову не разбить вот за это всё, но это уже другой вопрос. Другой и отложенный минимум до завтра. А значит, можно и помолчать пока, если распаляться зазря нет никакого толка. — Может, всё-таки потушить свечи? Она сомневается во всём, но не собирается уходить. Она сомневается в том, ПРАВИЛЬНО ли всё, и винит, что не получается, СВЕЧИ. Ещё немного, и он начнёт смеяться. Скажет, что ни черта не выйдет. Скажет, что всё — у него на этой неделе больше не встанет. Какова ирония. Он думал, что хочет лишь это тело, но стоило вытряхнуть из него Йена, и всё — никакой магии. Тело — всё ещё красивое. Тяги к нему нет. — Зачем же тогда ты их расставляла? — Вопрос очень даже резонный, учитывая, что можно было обойтись и лампой, одной вполне хватает на комнату, но нет же: повсюду стоят плачущие восковыми каплями жёлтые свечи. Большие и маленькие. Вытянутые и приплюснутые. Прямые и скрючившиеся. Наверное, это первое, что приходит в голову при мыслях о романтике. Наверное, будь подходящее время года, кровать оказалась бы усыпана лепестками цветов. — Я… Лука понимает, что это затянется до зари, и, напомнив себе в сто десятый раз, что это всё ещё маленькая вредная княжна, просто наклоняется, обхватывает ладонями вытянутое острое лицо и целует его. Без предупреждения и вопросов о том, можно ли. Он знает, что ему можно. И что надо было делать это сразу, а не вести все эти идиотские беседы. Надо было просто целовать, ощущать, как обмирает, начиная дрожать, цепляется за его руки и не знает, совершенно точно не знает, что делать в ответ. И нужно ли делать вообще. Он бы сейчас предпочёл, чтобы не делала. На спине, так на спине. Пусть полежит. Может подышать для того, чтобы он был уверен, что настоящая княжна случайно не схлопнулась. В ночной рубашке — так пусть. Что ему, сложно, что ли? Лишь бы быстрее, и всё. Целует, нависая, продолжая держать, фиксируя нижнюю челюсть и толкаясь языком в давно хорошо изученный рот. Только обычно всё не так. Только обычно всё совсем НЕ ТАК, и это просто неимоверно злит. Он упрямый, как стадо баранов, и продолжает только поэтому. Съедает чужие метания, идиотское кокетство и неуверенность вместе с помадой, скользит освобождённой ладонью по прикрытой тканью спине и надавливает на неё, привлекая к себе. Вжимая в себя, а после, пригнувшись, уже двумя руками подхватывает под бёдра и, приподняв, перекидывает через кроватную спинку. Явилась сделать свою блеклую призрачную жизнь поярче, так хватит уже сомневаться. Ему бы ещё успеть поспать. Валится на толстое пуховое одеяло, негромко ахнув, но, кажется, пребывает в восхищении большем, чем когда-либо при жизни. Смотрит на Луку широко распахнутыми глазами, тяжело дышит и, отодвинувшись назад, опускается на подушки. Ждёт, пока он разуется, и стискивает светлый пододеяльник в кулаках. Сжимает его, карябает, и со стороны чудится, что и моргать забывает даже. Наблюдает, как он обходит ложе по правой стороне, нарочно задерживаясь около распущенного полога, отводит его прочь и только после опускается на кровать одним коленом. Медленно переносит вес на второе, придвигается ближе и без предупреждения падает сверху, выставив руки лишь в самый последний момент. Она, разумеется, вскрикивает и, сжавшись, жмурится. Он смеётся и, не дожидаясь волны причитаний, кусает взметнувшуюся в защитном жесте руку за ребро ладони. Слабо совсем, только затем, чтобы убрала. Кусает и, судя по выражению лица, почти шокирует этим. Только больше не собирается ничего объяснять, успокаивать и настраивать. Он должен её трахнуть — он трахнет. Останется довольна — прекрасно, нет — перебьются без грёбаных камней. Разжимает зубы, закрывает глаза и пытается забыть о том, что под ним сейчас не княжна. Пытается забыть об этом, обнимая её и оглаживая бока. Пытается не помнить, снова целуя и сжимая, перекатив на бок и затащив на себя стройную длинную ногу в задравшейся комбинации. И у него бы даже получилось, получай он более внятный ответ. Если бы его так же гладили и касались губами. Если бы ему глупо хихикали на ухо и дразняще выводили что-то языком на шее. Эта же — никакая. Этой хватило на то, чтобы обнять его, вцепиться и держаться за плечи. Этой хватило на то, чтобы быть послушной, кататься вместе с ним по прогибающемуся одеялу и отчаянно краснеть каждый раз, когда встречаются взглядами, но не отводить свой. Мелкие навитые кудри распрямляются под своей тяжестью, путаются друг с другом, румяна размазались по лицу… Чучело, одним словом. Самое настоящее чучело. Лука укладывает её на спину в итоге. Берётся за завязки на лифе и распускает их. И он, и она прекрасно знают, что доставшееся ей тело совсем не женское и никакой формы у него и в помине нет, но даже это её смущает. Даже маленькие розовые соски на абсолютно плоской, как доска, груди. Лука приставляет палец чуть ли не к чужому носу, заранее показывая, что стоит помолчать, касается своими губами её губ и после ведёт ими по её подбородку. Укладывается сверху, нарочно придавливает, сжимая хрупкую правую руку своей, и прикусывает за обозначившуюся линию на вытянувшейся шее. И по середине, и ниже, ближе к плечу. Неторопливо настолько, что надеется не уснуть. Ему нравится эта шея, он столько всего с ней уже делал, но сейчас он бы с куда большим энтузиазмом её пережал, нежели продолжил вот это всё. Вот это всё… старательно вниз, по ключицам и костистой грудине, до маленькой сжавшейся точки. И, надо же, когда языком — ничего, а вот стоит случайно зацепить зубами — и всхлип. И не обиженный, а… Он делает так ещё раз, вбирает в рот, почти кусает и перекатывает, надавливая языком. Сильно и вцепившись рукой в им же самим согнутое колено. Вот от этого стонет. Это нравится. Как интересно получается. Лука пробует укусить ещё, пониже, поставить отметину на рёбрах, и едва не шипит от того, как резко его хватают за волосы. Стискивают пряди и толкают вниз. Вскидывается сразу же, смотрит на абсолютно красное от стыда лицо и кривовато усмехается. Как он это любит. Безумно любит чужие скелеты в приличных с виду шкафах. Значит, почтенная дама, почившая в шляпке с маргаритками, умерла, так и не узнав, что ей бы пожёстче тут и посильнее там. Значит, сейчас узнает. Луке было смертельно скучно секунду назад и очень интересно сейчас. Проверяет свои догадки. С удовольствием углубляет вырез на комбинации, вылизывает и кусает впалый живот. Кусает сильно, не так, как Йена, и придерживает узкие, то и дело вскидывающиеся вверх бёдра. Возвращает их назад, прижимает к кровати и нарочно не забирается под юбку. Нарочно нет. Не касается даже проявившегося бугорка. Она же сегодня настоящая девочка. Пусть терпит. Тело дрожит и покрывается мурашками, она стонет и всхлипывает, то и дело прикусывая свои запястья, а Лука вовсю лапает её за бёдра, запустив пальцы под юбку, но не лезет выше. — Тебе нравится? — осведомляется скорее деловито, нежели с придыханием, как положено пылкому любовнику, но, видимо, это сейчас не волнует вообще никого. Подселенка быстро кивает чужой головой и снова откидывается на подушки, тем самым и разрешая, и прося продолжать. Ей это всё вообще во всех смыслах неведомо и в первый раз. Лука запрещает себе думать о том, что в этом есть неприкрытая ирония, и, прижавшись губами к впадинке чуть выше пупка, спрашивает: — Хочешь ещё сильнее? Она снова кивает, и ему остаётся только передёрнуть плечами. Сильнее так сильнее. Что ему, жалко? Жалко будет поутру. И другого. А может, и не будет. Может, другому не стоило так легкомысленно отдавать себя и обещать ещё и за Луку. Луку, которого сейчас просят о том, о чём у него точно просить не стоит. Увлекается слишком быстро. Дорывает белую кружевную вещицу, превращая её в тряпку, обнажая хорошо знакомое тело окончательно, входит в раж и почти забывает, что не там и не с тем. Увлекается и, вдохновившись, начинает заново. С верха. С губ. Но трогает, уже не играя и там, где интереснее всего, не снисходя до объяснений, шепнув только на ухо, что нужно пошарить под подушкой. Что у них там было кое-что. Кое-что, что позволяет ему натягивать этого прекрасного мальчика без особых проблем. Мальчика, который, несмотря на все внешние сходства с прекрасным полом, не течёт, как девочка, даже когда сильно возбуждён. Кое-что в стеклянном флаконе, что он сам и нашаривает пальцами и тащит наверх. Сжимает в ладони, улыбается в чужой рот, ведёт своим по подбородку, прикусывает под ним и уже не жалеет кожу ниже. Ключицы, грудина… Всё по второму кругу. Всё так же, до живота. Сильно теперь, надавливая, кусая и сдавливая ещё и руками. Оставляя синяки на боку и стискивая гладкую кожу бедра. Йен бы уже давно зашипел и отпихнул его. Йен бы уже накричал, а эта… Этой и впрямь нравится. Эта под руки подставляется и плавится. Так охотно, что он бросает склянку рядом, чтобы трогать её двумя руками и ноги раздвинуть двумя же ладонями. Тут же толкается локтями, садится и затаскивает чужие ноги на свои. Отчего-то решает не спрашивать, стоит ли быть понежнее. Судя по фиолетовой россыпи пятен на бледной коже, можно даже не тратить на это время. Это никому не нужно. И Лука уже реально увлечён не на шутку. У Луки никогда не было возможности взять мальчишку первым и без лишних нежностей или подготовки. У Луки вроде как она есть сейчас. И возможность, и желание. Желание, от которого потихоньку начинает потягивать мышцы спины и рёбра изнутри. Только, несмотря на все стоны и сладкие выкрики, она всё ещё остаётся какой-то безучастной. Только, несмотря на то что ей явно нравится, она не пытается ни отвечать, не тянуться к нему хотя бы руками, ни даже сесть. Она не пытается ничего. Она ждёт, и на этом всё. Лука решает просто смириться, и раз уж они так чудесно сошлись, то получить от всего этого максимум удовольствия. Получить всё возможное и начать прямо сейчас. Смазать маленькую тощую задницу безо всякого трепета и, притянув её к себе ещё ближе, подтащив даже за согнутые в коленках ноги, наконец всё-таки расстегнуть свои штаны. Запоздало сообразить, что с «полностью голым» вышла неувязка, и махнуть на неё рукой. Раз молчит, то и так ничего — сойдёт. Она вообще ничего больше не говорит. Смотрит во все глаза, шумно дышит и молчит. Но зато смотрит так, будто он первый мужчина, которого она вообще в своей жизни видит. Будто он вообще первый, с большой буквы, в её жизни во всех смыслах. Никакого эротизма, никаких игр… Всё очень сухо и по-деловому, как на его вкус. Но он всё-таки хочет, и это уже какой-никакой плюс. Он всё-таки заинтересован в том, чтобы довести всё это до конца, дождаться, пока она уберётся, и, возможно, продолжить с очнувшимся Йеном. Возможно, если тот не зарядит ему в нос по какой-нибудь надуманной причине. Лука не думает, что зарядит на самом деле. Он же вернётся в своё разогретое тело. К чему в чём-то себе отказывать? Лука даже думает, что это лучший из вариантов сейчас. По-быстрому вытряхнуть призрака и продолжить с кем нужно и как нужно. Воодушевляется им и, нависнув над ней, всё-таки раздевается, чтобы ничего не мешалось. Раздевается, опирается на руку, зависнув над растрепанной, увенчанной локонами головой. Не спрашивая, готова ли, входит, помогая себе свободной ладонью, и она даже не вскрикивает. Она вообще не издаёт никаких звуков. Только наблюдает за ним широко распахнувшимися глазами и, немного осмелев, берётся за плечи. Лука даже не понимает сначала. Толкается вперёд осторожно, как привык с Йеном, а после, понимая, что ни к чему это, уже увереннее и резче, и, только буквально вбившись на всю длину, вырывает не вскрик даже, а выдох. Поражённый, но тихий. И во всём этом что-то не так. Что-то чертовски не так, но он, даже улавливая это, отмахивается, уязвлённый больше, чем настроенный думать и анализировать. Теперь он хочет, чтобы она верещала, а не кокетливо выдыхала ему на ухо. Он хочет, чтобы она кончила прежде, чем свалит, и если для этого нужно покусать и отшлёпать, то что же — он более чем готов. Готов натягивать плавными рывками, придерживая за задранное вверх бедро, готов сжимать зубами и без того уже фиолетовое пятно над бьющейся под кожей жилкой и оставить такое же новое чуть ниже. Готов, и она действительно начинает кричать. Она начинает выдыхать чаще и громче. Она начинает стонать слаще, и во всём этом от Йена нет ни следа. Во всём этом нет ничего от него — во всём этом только одна она. Лука закрывает глаза, будто ощупывает ногу от бедра до твёрдого колена и опускает её на одеяло. Находит маленький, упирающийся в его живот член и сжимает и его тоже. Ласкает, гладит, водит пальцами вверх-вниз, точно знает, как этому телу приятно, и в ответ не получает совершенно ничего. Совсем, пока не стиснет пальцы. Пока не начнёт двигать ими грубее. Пока не сожмёт агрессивнее, и лишь только тогда, только сейчас до него доходит наконец. Только сейчас, понаставив синяков и укусов, причинив столько боли, он догадывается, в чём дело: иначе она просто не чувствует. Она не ощущает, если едва. Она не понимает, если он гладит или целует её. Её, временно занявшую это тело, пронимает, когда он почти терзает и едва ли не бьёт. Она чувствует только так, и вовсе не боль. Лука медленно закусывает свою щеку и заставляет себя не думать о том, что будет после. Что будет после с этим телом, когда она уйдёт. Лука выдыхает через ноздри и толкается вперёд. Понимает, что всё — сам уже не кончит. Понимает, что ему лишь бы избавиться от неё, и всё. Продолжает делать то, что делал, и, не зная, есть ли ей вообще какое-то дело до выражения его лица, даже не поднимает его. Прячет в линии сгиба тонкой шеи или иногда опускается чуть ниже. Он так яростно всего этого не хочет, что всерьёз опасается, что у него попросту упадёт. И злится, злится, злится… Злится на себя и на Йена. Злится на то, что тот его не предупредил. Злится на то, что не сказал, что так может быть. Злится на то, что тот сам мог не знать, но вот так просто взял её и пустил. Лука дёргается, подаётся выше, вытягивает руку, опирается на неё, невольно цепляет ею пару чёрных, разметавшихся, перепутавшихся между собой прядей и с силой дёргает за них. Дёргает, невольно выгибает её, причинив ещё немного несущественной боли по сравнению с прочей, что призрак наконец больно вцепляется в его спину ногтями, вцепляется зубами в плечо и кончает в сжатую ладонь. Стискивает его тоже больно, сильно, стискивает внутри своего-чужого тела, но ему до разрядки как отсюда до Песчаных насыпей и Глиняных деревень. Скорее бы всё это закончилось. Просто закончилось, и всё. Пусть свалит, а ему оставит настоящего хозяина и его тело. Ещё несколько раз «туда-сюда», и затихает. Ещё пару движений, и, выдохнув, опасаясь, что затребует ещё постельных игрищ, поднимается с неё, но остаётся рядом, чтобы дождаться вердикта. Для того чтобы узнать: ну как, ну что? Что там, свалит она, нет? Не помнит уже ни про какие камни и не собирается про них спрашивать. Смотрит на хорошенькое, перепачканное размазавшейся краской личико и ощущает прикосновение к своей щеке. Едва-едва, кончиками пальцев, которые тут же соскальзывают и безвольно падают на так и не сдёрнутое ни в изножье, ни на пол одеяло. Ощущает прикосновение, успевает нахмурить лоб, а после заметить, как глаза княжны закатываются, а от её головы и грудины отделяется нечто белёсое и довольно плотное. Отделяется, будто выскальзывая наружу, касается его лица ещё раз и убирается восвояси, потушив остатки не прогоревших самостоятельно свечей. Только и не нужны они, за не зашторенными до конца окнами уже занимается рассвет. Она исчезает, а Лука не успевает даже выдохнуть. Только набирает в лёгкие побольше воздуха, как начавшая приходить в себя княжна буквально давится вздохом. Давится, всё равно пытается вдохнуть, перекатывается на бок и делает попытку сжаться в комок. Всхлипывает всего один раз, обхватив себя ладонями. Лука смотрит на него со стороны и будто впервые это всё видит. Слышит ещё один всхлип и очень хочет тоже убраться куда-нибудь подальше, но если от самого Йена он сбежать может, то от чувства вины ему куда?.. От чувства, которое он не собирался испытывать и вообще не должен! Это всё вообще не его идея! Это не он придумал и согласился! Это не… Йен крупно вздрагивает, а по его лицу, измазанному белилами, румянами и ещё чёрт знает чем, пробегает судорога. Лука забывает, о чём думал, и, поднявшись на ноги, уходит в соседнюю комнату. Собирался остаться там, но возвращается, прихватив одеяло. Молча укрывает лежащее на кровати недоразумение и укладывается рядом, поверх. Отводит налипшие на щеку прядки в сторону и, подумав, осторожно проталкивает свою руку под его шею и двигается ближе. — Почему ты такая бестолочь, а? — спрашивает одними губами и ими же касается очертаний плеча через толстое одеяло. Почему?.. Спрашивает, а сам тихо кипит. Ответом ему тишина и очередной надсадный выдох. Луке теперь не уснуть. Он тихо кипит и знает почему. Знает, что виноват тоже. Знает это, несмотря на то что не собирается ничего рассказывать. *** Раньше было как-то последовательно, теперь швыряет туда-сюда. Теперь за что сознание зацепилось, о чём подумал, то и пожалуйста, вот тебе. Пожалуйста, вот тебе треклятые маргаритки, вот тебе маленькая бестолковая княжна. Княжна, которая так разобиделась за этот самый изумруд, что решила во что бы то ни стало «заплатить», отыскав спрятанные чёрт-те где и чёрт-те когда камни. Теперь нет ни головной боли, нет ни уплывающего в никуда потолка… Есть только паралич, подобный сонному, что сковывает всё тело и не отпускает пока. Могу только лежать, могу моргать и пытаться осознать. Анализировать, сообразив, что по полу бродят синие тени, а значит, дело к раннему вечеру. Княжна… Трусливо не думать было намного проще. Прятаться, юлить, делать вид, что всё так, как решил Анджей, и медленно, но верно приходить в себя. Было проще и вместе с тем страшнее от того, что рано или поздно должно было прорваться и другое. Другое… Я же помню всё. Я же знаю. Знаю, что на самом деле и почему его здесь нет. Я же знаю, как он хотел вернуться и как скучал. Помню все его глупые вопросы и знаю, что он не мог выбрать не «чёрствый хлеб». Я знаю и, получается, снова предаю его. Совсем как на берегу с морской ведьмой, совсем как с зарубкой, которую нашёл куда раньше, чем сказал о ней. Получается, что это я, а не он, маленькая гнида, которая кого-то предаёт. Тогда. Сейчас. Каждый час, пока держу рот на замке. Сначала не понял вообще, как же так. После подумал, что уже нет смысла что-либо говорить, а сейчас… Сейчас понимаю, что нужно его искать. Потому что даже если и камень тот, то тело не было его. Он не мог умереть посреди леса на какой-то лысой прогалине. Не мог, и всё тут. Ради чего тогда всё? Ради чего я остался вместо него? Ради чего он рвался назад? Чтобы его считали предателем и ветреной потаскушкой, сменившей одну влюблённость на другую? Он не мог так глупо и зазря умереть. Чьи бы там ни были пальцы, вцепившиеся в подвеску. В конце концов, камень могли и отнять. Он мог его отдать добровольно. Он мог его подарить. Он может быть сейчас неизвестно где и замерзать, а может быть на подступах к Штормграду. Они с Анджеем могли разминуться в один день. Могли… Понимаю, что, прежде чем говорить, нужно глянуть на поляну. Вспоминаю, что тут совсем недалеко, и, надо же, какая удача, монстролов всё ещё не вернулся. Только слабость со мной, и виски немного ломит, но я к этому так привык, что почти уже и не замечаю. Поднимаю себя рывком, спускаю ноги на пол и, до того как явится моя бдительная стражница, которая просит придержать дверь, чтобы она занесла таз с водой, заталкиваю нож из тех, что Анджей просто бросил на столе, облегчая свой рюкзак, за голенище сапога. Подумав, хватаю второй, по какому-то поистине волшебному совпадению оказавшийся метательным, и толкаю его уже за правый. Откуда у него вообще такие ножи? Мысль тянет на подозрительную, но мне просто некогда её думать. В коридоре раздаются лёгкие знакомые шаги, и я ни о чём, кроме них, уже не думаю. Только о них и о том, что через пару мгновений в двери повернётся ключ. Попадает в скважину не с первого раза и, повозившись, затихает. Опасливо тянет за ручку и заглядывает внутрь, пропихнув сперва черенок метлы. — Доброе утро, лапушка, — помахиваю ей левой рукой и натягиваю на лицо одно из самых мягких и располагающих выражений. Правда, судя по тому, каким подозрительным становится её, не то чтобы получилось. — А я тебя уже жду. Не поможешь мне? — спрашиваю, и подозрительности тут же становится больше. — Это с чем это? Так и плещется в голосе и видится в изогнувшихся бровях. Молодец девка, не пропадёт. — Да так, по мелочи. Хочу попробовать подвязать правую. — Поднимаю левой безжизненное запястье второй руки и отпускаю его, позволяя упасть вниз. Мешается, если двигаться быстро. Раскачивается и раздражает. Надо бы как-то зафиксировать пока. — Так поможешь? — Зачем это? — Болтается туда-сюда. Бесит, — поясняю, не уточняя, что в комнате-то мне оно, собственно, и без надобности — дёргаться и бегать, но она почему-то и сама не спрашивает. Не спрашивает, не догадывается спросить. — У тебя есть платок или какая-нибудь косынка? — Да, наверное. Остаётся опасливо настороженной и всё также стоит у двери. Одной рукой за неё держится, а другой — за свою метёлку. И нет бы хоть выставила её вперёд, так развернуть же даже не успеет, если что. — Одолжишь? Или Анджей, как вернётся, выкупит, — терпеливо продолжаю этот странноватый разговор, и она отмахивается от предложения, наконец разжав пальцы и шагнув дальше в комнату: — Нет, я могу так… Без денег. Я сейчас. — И куртку мою заодно принеси, если починили, — бросаю уже вслед, когда скрывается в коридоре, и ей даже в голову не приходит переспросить. Теперь нет. — Починили же? Хоть прикинуть, насколько всё стало плохо. Пока ходит, успеваю промочить горло и вернуться к куче чужого барахла. Надо отдать должное, возвращается быстро и притаскивает и куртку, и какую-то серую длинную тряпицу и так радуется находке, что, дурында, на этот раз совсем не боится и лишь притворяет дверь. И, конечно же, не закрывает изнутри. Да и не помогло бы это, ключик-то всё равно при ней. — Вот. — Показывает мне всё, о чём я просил, становясь почти вплотную, и я улыбаюсь в ответ: — Чудесно. Помогает мне забраться в рукава, и я даже не смотрю, что они там сделали. Не смотрю на новые заплаты и швы. Не до этого. — Давай теперь, завяжи. Петлёй через плечо. Шагает ближе и привстаёт на носки. Сначала не понимает, как нужно затянуть узел и уложить руку, чтобы держалось, но соображает довольно быстро. Сначала не понимает, но после верно делает. Стягивает довольно сильно, и это хорошо, так этот бесполезный кусок мяса и кожи хотя бы не сильно мешает. Не болтается. Девица вдруг тянется к застёжкам и сама их все и защёлкивает снизу вверх. Девица думает, небось, что мне совсем от скуки крышу сдуло и самое время перемерить свой скудный гардероб. Спасибо хоть, что штаны ещё раньше вернули. Спасибо моему нудежу и тому, что те, которые дали взамен, были настолько велики, что идти вниз в них было равносильно тому, что спускаться с голым задом. — Ну как? Уже больше похож на живого? — интересуюсь будто бы невзначай и подмигиваю ей. Подмигиваю, а сам кошу в сторону двери. Мне не особо хочется её бить. Мне не хочется лишних криков, но договориться вряд ли выйдет. Денег у меня нет совсем, а единственная ценная вещица лежит сейчас в кармане плаща. И больше я её не отдам. И так слишком часто ходит по рукам. Ох уж этот выбор без выбора. — Всё-таки стоит побриться. И вот этот ужас состричь тоже. Если хотите, я могу… — Нет, я не этого хочу, — перебиваю, и она дёргается, испугавшись моего изменившегося голоса. — А чего? — тут же понижает свой и наверняка думает вовсе не о том, о чём следует. Но, зная местный контингент, сложно осуждать её за неправильные догадки. — Понимаешь, мне нужно уйти, но что-то мне подсказывает, что ты тупенькая и просто так со своей метёлкой меня не выпустишь, — не уговариваю, а рассказываю скорее. Не уговариваю, а заговариваю зубы, делая маленькие шаги вперёд. — А Анджей не очень обрадуется, если я пробью тебе голову. Если закричишь — пробью точно. Так что не советую, — предупреждаю, и бледнеет. Пугается сразу же. — Я… я… — путается, заикается, словами давится. И зрачки тут же огромные, и кровь прочь от лица. И руки от моего отнимает. Рывком. — Что? Отступает, предсказуемо пятится. Конечно же, думает, что успеет, и разворачивается уже у самой двери. Хватается за ручку, тянет её на себя и… даже вскрикнуть не успевает, как беру за затылок и, быстро повернув боком, прикладываю о стену виском. Вырубаю, и, наверное, будет немного жаль, если убил. Наверное, не знаю. Не решил. Укладываю на пол, оперев на себя, чтобы не рухнула, понаделав лишнего шума, и, вернувшись к кровати, накидываю на плечи чужой плащ, чтобы не замёрзнуть, пока рыскаю по сугробам. К моему счастью, с его застёжкой вполне можно справиться и одной рукой. Впрочем, я бы и с курткой разобрался тоже. Выскальзываю за дверь и запираю её на оставшийся торчать в скважине ключ, не забыв закинуть сиротливо брошенную метёлку в комнату. В коридоре, по обыкновению, тихо и на лестнице тоже. Не сезон, видно, для постояльцев, и потому и в конюшне, куда я заглянул скорее по привычке, всего три лошади. Да и те, скорее всего, хозяйские. До ворот рукой подать, а те всё ещё открыты. Да и ночью, как я видел из окна, часто кто-нибудь да стучится. Что на вход, что на выход. Набрасываю капюшон на голову и ускоряю шаг. Всё проще, когда знаешь, что делать. Когда знаешь хотя бы что-нибудь. Направление и промежуточную цель. Уже не болтаешься как чёрт-те что в сливающихся друг с другом днях. Я понимаю, что получу по хребтине, когда вернусь назад. Я понимаю, что легко не отделаюсь, но знаю, что вернусь с чем-то, и это буквально толкает в спину. Придаёт уверенности. Нужно рассказать. Нужно, чтобы всё было ясно безо всяких догадок и предположений. И моих, и его. Около часа на север… Только на север — это в горы. Это лезть вверх, и поневоле сердце заходится, когда думаю, что ОПЯТЬ среди валунов и пещер. Получается, что и камень нашёлся совсем рядом, неподалёку. Всего в нескольких часах от выхода из лаборатории этого чокнутого старика. Кому Йен мог отдать камень и как? Как он мог его отдать, если находился под внушением и должен был не идти даже, а бежать? Убираться как можно дальше прочь, не останавливаясь, не оглядываясь и не тормозя? Мне не нравятся все эти вопросы. Не нравятся слишком уж очевидные ответы на них. Поднимаюсь как могу быстро и гляжу в оба. Небо уже синее совсем, и через час удастся разглядеть разве что свою смерть в волчьих зрачках. Небо уже синее, и стремительно холодает. И меня опутывает просто премерзкое ощущение того, что всё это уже было. Что я выхожу на какой-то дурной второй круг. Что я снова ищу княжну и скоро натолкнусь на шайку подавшихся в наёмники идиотов, а после и замерзающую в волчьей яме девку. Что дальше будет пещера, а после я сломаю руку. Только на этот раз, видно, левую. Только на этот раз уже не выберусь и никого не дождусь. Не переживу падения с высоты. Концентрация внимания совсем никакая, голова гудит, ноги тоже, одышка дикая… Одним словом, потерявший всякую форму слабак. Но должен сам, должен сам найти это чёртово место и всё его перерыть, если понадобится. Понять, что там случилось, а уже после ползти назад и каяться. В конце концов, после всего, ещё пару подзатыльников или даже чего покрепче я вполне способен выдержать, не впервой. Только бы подняться. Колени начинают дрожать, дыхание сбивается. Останавливаюсь уже в чёрт-те какой раз, чтобы отдохнуть, и, прикинув, сколько я уже бреду, понимаю, что это ЕГО нормальным шагом час вверх, а моим сейчас будет дольше. Да и нет тут никаких полян. Нет ничего, кроме петляющей запорошённой тропки и едва заметных впотьмах волчьих следов, вмёрзших в наст. Нужно выше. Останавливаюсь в очередной раз, чтобы продышаться, и понимаю, что начинаю мёрзнуть, а веки такие тяжёлые, что их тянет вниз. Промаргиваюсь и снова заставляю себя идти. Выбираюсь на мало-мальски похожую на поляну прогалину уже под лунным светом и понимаю, что нет, не та. Просто залысина посреди голых веток, и ни следов бойни, ни хоть сколько-то обломанных кустов. Кое-где даже сохранилась усохшая листва. Покрутился на месте и пошёл дальше, ближе к камням, на которых ветер и снега-то не оставил. Протиснулся меж двух торчащих из земли валунов и замер. Понял, что дальше не нужно. Пришёл. А Анджей не приукрасил, надо же. Даже стволы деревьев забрызгало. Высоко, так, чтобы разглядеть, приходится запрокидывать голову. И полосы, оставшиеся от ударов когтями или чем-то длинным и режущим, явно старые. Может быть, как несколько месяцев, так и пара недель им. Зимой и в темноте попробуй точнее определи. Дыхание сбивается. Хочется думать, что от подъёма на гору, но… Обхожу поляну кругом и, наверное, теперь начинаю верить в то, что тому, кто бы тут ни пробегал, обмотав подвеску вокруг запястья, было не уцелеть. Обхожу поляну кругом и в снегу, на камнях, около корней кустарника вижу остатки вмёрзших кровавых пятен. Размазанных где-то едва-едва, где-то более чётких. Видно, после уже, что можно подожрать, подожрали. Растащили на части остатки тела. Тела, кусок которого я пытаюсь найти. Ну же… хотя бы что-нибудь да должно было остаться! Прядь или обрывок одежды. Что-нибудь, что покажет, что это был не он! Зачем волкам или нечисти жрать волосы или штаны? Всего пара светлых локонов — и большего не нужно. Всего пара цветастых пуговиц или обрывок платья. Что-нибудь! Но даже костей не видно. Не видно сочленений и костяных осколков. Только снег и больше ничего. И проклятье, как же темно! Луна скрылась за облаками, и теперь, чтобы рассмотреть что-то на земле, приходится наклоняться, а после, плюнув, и вовсе опуститься на колени. Соображаю плохо и, одёрнув себя, запретив все лишние эмоции, ещё раз присматриваюсь к царапинам, оставшимся на деревьях. По ним уже определяю, как именно наносились удары и где было тело. Где оно упало. Теперь не угадать уже, было ли убито сразу или сопротивлялось. Теперь не угадать, сразу ли замертво или ещё дёргалось, отползало, может быть, защищалось. «Тело», не человек, не… Смаргиваю, выдыхаю, дожидаюсь, пока ветер отгонит скрывшие луну тучи, и, пригнувшись, всмотревшись, начинаю копать выдернутым из-за сапога ножом. Получается аккурат около одного из валунов. Получается прямо рядом с ним. Видимо, был спиной к нему; видимо, пришлось вжаться в камень. Лезвие слишком узкое, лезвием ничего не получается, и, плюнув, отбрасываю его в сторону и принимаюсь рыть непослушными, тут же закоченевшими пальцами. И колет, жжёт, царапает холодом, но это всё ничто, это всё можно перетерпеть, если захотеть. А я очень хочу. Я очень хочу ничего не найти. Я очень хочу, чтобы мне показалось и ничего под снегом не было. Я хочу психануть, распинать остатки непровалившихся сугробов и побрести вниз. Я хочу наткнуться на промёрзшую землю и ещё раз осмотреть поляну. Убедиться, что нет на ней ничего, и… Что-то длинное цепляется за фаланги и путается, наматываясь на них. Что-то мягкое по сравнению с жёсткими ледышками, и для того чтобы рассмотреть, что это, я, и без того согнутый в три погибели, опустившийся на колени, наклоняюсь ещё ниже. Не дышу в этот момент. Я не могу дышать. Совсем не могу. Холодно слишком. Волосы. Длинные чёрные волосы. Несколько штук, не прядь, но… Прикрываю глаза, понимая, что это более чем скверный знак, и, выдохнув, поднимаюсь на ноги, чтобы получше рассмотреть. Действительно длинные, хоть и спутанные. Надо же, целый тёмный клок. Но это же ни о чём не говорит, верно? Это же тоже не значит совсем ничего! Может, и вовсе не человеческие. Может, с лошадиной гривы или спины какой-то дикой твари. Может быть, и вовсе какая-то местная спешила на ту сторону ещё осенью, да не дошла. Может быть, чёртово множество этих «может». Вдох, чтобы расправить, наполнить морозным воздухом будто уставшие уже работать лёгкие, и ещё раз по кругу. Ещё раз по краю поляны. Обхожу её с другой стороны, захожу за камни и там, продравшись за колючие кусты, нахожу обрывок кожаной дорожной сумки. Обрезок лопнувшей ручки. Ногтями или лезвием срезанной — в темноте не разобрать. Нахожу как по заказу и так просто, что даже не приходится ничего копать. Нахожу сразу же и узнаю тоже. Ещё бы свою не узнать. Крепкая была, дорогая. Просто так крепления не перерезать и уж тем более не оторвать. Кусок той самой сумки, в которой были камни. Были. Но разве это важно сейчас? И где они тоже. В пещере они или в чьём-то тайнике. Пальцы, сжимающие блестяшку и вмёрзшие в сугроб, были его. У него не отобрали подвеску. Его разорвали на части. Прямо здесь. Нервно хмыкаю в ночной тишине и тут же зажимаю себе рот ладонью. Зажимаю себе рот, и намотавшиеся на пальцы волосы щекочут губы. Отчего-то страшно рассмеяться. Страшно сойти с ума. Страшно осознать уже случившуюся правду. Попрощались ещё когда, а кажется, будто только сейчас. Попрощались, и я понимаю, что напрасно всё было. Вообще всё было ни к чему. Всё сделанное было зря. И виноват в этом только я. Я. Всё-таки начинаю смеяться, и гора, ближайший выступ вдруг содрогается в ответ. Оживает, перекатывается мелкой дрожью и расправляется, вытягиваясь вверх. Первым порывом было остаться на месте, но после одёргиваю себя и отступаю за валуны. Отступаю, закусываю губы, дышу носом и наблюдаю за тем, как разбуженный моими воплями скальный тролль медленно поднимает сначала скрюченную шею, а после и поросшую наростами голову. Разминается, не то ревёт на всю округу, не то зевает, тянется весь по хребту и, поклацав челюстями, снова укладывается назад. Без преувеличения огромный и, видно, давно ослепший. Шумно выдыхает раз, второй и снова теряется среди прочих, по-настоящему неживых скал и валунов. Теряется, и я, прижавшись спиной к камню, который тоже может оказаться чьей-то мордой или рукой, заторможенно соображаю. Это что же теперь? Выходит, что всё? Мне теперь с этим не разбираться, не спускаться вниз, не до какого-то момента всё откладывать и ждать, а мне теперь с этим навсегда?.. Мне не ждать его, мне нужно попрощаться?.. Ещё раз оглядываю свои находки и, сжав их почти неслушающимися пальцами, отталкиваюсь от своей подставки и, выдохнув, надеюсь, что спущусь до того, как ноги отвалятся. И что не замёрзну тоже. Что не встречу стаю волков, неупокоенного духа, ещё одного экспериментатора или даже шайку прозаичных ворюг. Сейчас даже они будут весьма некстати. Первый порыв схлынул, и, до того как настигнет второй, понимаю, что ни черта тут не ясно, и, чьи бы это ни были волосы, мне нужно разобраться до конца. Мне нужно… Мне нужна помощь. Помощь, которая вечно выдёргивает меня из задницы. Пусть и в этот раз тоже поможет, пусть найдёт и его тоже, а со мной сделает всё то, что за него обещал. *** Спускаюсь даже дольше, чем поднимался, и внутрь пускать не хотят. Губы замёрзли, и долго приходится доказывать, что не мертвец и не умирающий от какой-нибудь неведомой чумы засланец. Долго приходится подниматься по лестнице вверх, но из хорошего есть то, что трактирщик не бросается на меня с вилами, а значит, девку в чепце я всё-таки не убил. Так, пристукнул слегка. Обиделась, наверное, за то, что пришлось сидеть взаперти столько часов. Обиделась, но зато вряд ли теперь подойдёт. Поднимаюсь назад, добредаю до нужной двери и долго сомневаюсь, она ли. Или не сомневаюсь, а не знаю, стоит ли открывать. В итоге всё-таки дёргаю на себя. Незаперта теперь. Видимо, моё везение вернулось. Если фигуру, которая смотрит на меня в упор, скрестив руки на груди, можно обозвать везением. Как вовремя вернулся. Захожу внутрь, расстёгиваю его плащ, не подранный в этот раз ни когтями, ни даже зубами какой-нибудь мелкой шавки, и позволяю ему просто соскользнуть на пол. Сам делаю почти то же самое, разве что отступив к стене. Скатываюсь по ней, прижавшись лопатками, и, не зная, прилетит ли в челюсть за этот своеобразный побег, молча вытягиваю вперёд свою сжатую в кулак левую. Опираю её на колено и переворачиваю, прежде чем раскрыть. Анджей, надо отдать ему должное, само терпение. Анджей всё ещё молчит. Тогда я, медленно выдохнув, тянусь к упавшему плащу и, продолжая сжимать то, что уже держу в ладони, вытаскиваю из кармана ещё и цепочку. Теперь, наверное, должно стать яснее. Чуть хмурится, но всё ещё молчит. Может, осознаёт. Может, не хочет верить в те догадки и предположения, что сами строятся в его голове. Он, может, и не хочет, а у меня уже нет выбора. Я уже достаточно помолчал, чтобы продолжать. — Ты… не слышал? Надо бы горло для начала прочистить было, но плевать, сойдёт и так. Послушает мои хрипы. И потом, надо же с чего-то начинать. Надо же как-то начинать. Я не знаю как. Понятия не имею и пытаюсь с самого очевидного. С начала. — Герцогиня умерла. Та, которая засела в Камьене. Правда, не жаль никому было особо. Такая себе была. Никакая. Может быть, герцог уже снова женился. Не знаю. Новости большого мира обходят стороной все пещеры и подземные гроты. Не хотел так длинно, но как-то само собой вышло. Не хотел много, но, видно, это будет очень длинно. Очень-очень длинно. Если, конечно, не прервётся где-нибудь на середине из-за моей скоропостижной смерти. Мало ли, всякое бывает. Я, конечно, на иное надеюсь, но не удивился бы сейчас. Не удивился, несмотря на то что смотрит вполне нейтрально, пусть и нависнув сверху. — И как же она умерла? — интересуется тоже ровно, не поведя бровью. Интересуется так, будто и не понимает, что это значит, что все его догадки и предположения относительно судьбы княжны рассыпались в мелкий мусор. — Я её отравил. — Тут бы состроить какую-нибудь виноватую гримасу или хотя бы развести руками, но у меня уже нет на это сил. Да и публика как-то не та. Публика, для которой я сейчас выступаю, сама скупа на эмоции и в моих не очень-то нуждается. Слушает внимательно, и на том уже спасибо. Выдыхаю, убеждаюсь в том, что перебивать ни словом, ни кулаком не собирается, и продолжаю: — Видишь ли, она… имела виды на то же самое, что и я. Хотел сказать «мы», но почему-то воздержался. Хотел, да не стал и его приплетать ко всему этому. Его там не было. Он в это время спал. — Хотела придержать своего младшего брата для любимого мужа, а я не сразу понял, а когда понял, было уже поздно убегать чужими огородами. Она бы радостно рассказала ему, что объект вожделения вот он, ещё не успел ускользнуть из-под носа, и мне пришлось сделать так, чтобы она не разговаривала вовсе. Поверь, сугубо вынужденная вышла мера, исключительно из ненависти к этой идиотке лезть в такое дерьмо я бы не стал, — объясняю даже для самого себя путанно, как-то странно и ломанно, и чёрт знает, понимает ли он, что я вообще несу, или нет. Чёрт знает, почему всё ещё не вышел из себя. Почему только кивает и только короткие вопросы задаёт. Очень спокойно и даже не повышая голоса. — И что дальше? — А дальше мне достало ума сделать вид, что ничего не произошло, и запудрить мозг маленькой влюблённой в тебя до нервно подёргивающегося глаза дурочке. Вот это самое неприятное из всего. Это самое мерзкое, в чём приходится каяться. Это та часть, о которой я предпочёл бы умолчать, обернись всё иначе, но нет у нас никаких «иначе». Есть куча дерьма, которую, увиливая, не разобрать. Хватит уже. Хватит. — Соврать ей для собственного спокойствия. Думал, что расскажу про Мериам уже в Штормграде, или не расскажу вовсе, чтобы не расстраивать его и не нервировать себя. Но ты же знаешь, как редко всё выходит по плану. Одна мелочь — и всё посыпалось. Одна досадливая мелочь. Глупый прокол. Я спалился, как начинающая шлюха перед мужем. Мы разругались, и… — Вот тут осекаюсь, потому что мне нужна пауза. Потому что мне нужно выдохнуть перед тем, как мне сломают челюсть или нос. Мне нужно. Я почти слышу, как хрустнут кости. Я уже почти ощущаю эту боль. Смаргиваю и, вытянув шею, смотрю только на него. Договариваю медленно-медленно, почти по слогам: — Я его бросил посреди леса. Я просто ушёл. Договариваю — и ничего. Договариваю и даже сначала не верю, что не мысленно сделал это. Потому что что?.. Потому что где? Смаргиваю и, заключив, что мне просто решили дать закончить, продолжаю: — Вернулся, конечно, но время… Не помню. Может, часов десять прошло. Может, больше. Начал искать, нашёл столько всякого отребья, мусора, даже какого-то великана-недоростка, которому малыш Йен с перепугу умудрился вышибить полбашки магией, представляешь? — спрашиваю, и в ответ не получаю ничего. Спрашиваю и сам же пожимаю плечами, неопределённо веду шеей и похлопываю себя по правому плечу. — И… и в итоге вот. Раздробил руку и всё-таки наткнулся на него в той пещере. Он угодил туда первым. Голем притащил или сам — я не знаю. Но этому больному деду не нужны были двое, и он отпустил его. Приказал уходить, и он ушёл. Я думал, что он сможет вернуться к Тайре, что у него получится, он же всё-таки не совсем уже маленькая сопливая девчонка. А он… Осекаюсь, не договариваю, понимаю, что вся запальчивая смелость закончилась, и наконец-то, наконец-то получаю хоть что-то в ответ. Присаживается на корточки напротив и кивает на мой сжатый кулак: — И при чём тут изумруд? — Это тот самый, — поясняю, пусть и путанно, но как выходит уж. Может, поймёт, а может, и нет. Да и не важно даже. Главное, чтобы дошло, у кого он был. — Я отдал его в городе на огранку. После уже вернул княжне. — Понятно, — кивает и, толкнувшись от своих коленей, выпрямляется во весь рост, не забыв подхватить и брошенный мною плащ. Отряхивает его и, расправив, перекидывает через спинку стула. Наблюдаю за ним и борюсь с желанием чем-нибудь себя поранить. Проверить, не сплю ли. — И что, всё? — не выдержал в итоге. Спросил вслух вместо того, чтобы ущипнуть или поцарапать. — Больше ничего не скажешь? Оборачивается через плечо, смотрит на меня и после долгих раздумий послушно выдаёт: — Красивый камень. И я сам не понимаю, как оказываюсь на ногах. Выпрямляюсь так быстро, что башка закружилась и всё почернело, но разве это важно?! — Да не о камне! О княжне! Он не собирался оставаться в Камьене! — перехожу на крик, но что в нём толку, если не сечёт ни хрена и тормозит, как горный тролль?! — Он только и делал, что говорил о тебе! Болтал всякую глупую ерунду о том, красивый ты или нет; о том, что всё думает, как согреть тебя; о том… Да ты вообще меня слушаешь?! Анджей?! Мог бы, так ещё и встряхнул, вцепившись в рубашку. Ударил, после ещё раз встряхнул… Да только он меня раньше вкатает, чем дотянусь. Только он сейчас на меня так смотрит, будто вообще не понимает. Будто всё, что я говорю или кричу, всё это раздаётся на чужом ему языке. Будто всё это ему глубоко неинтересно. И вызывает только скуку. — Да. — Что «да»?! Словно издевается надо мной. Издевается тем, что не понимает, чего я от него хочу, и такое впервые у нас. Впервые, когда я просто не знаю, что делать. Не знаю, что делать, когда вот он, напротив, внимательно смотрит и кивает: — Я слушаю. — И?! А меня на части рвёт. От его спокойствия и голоса. Меня на части рвёт, а он продолжает не понимать: — Чего ты от меня хочешь? Как он может не слышать? Как он может просто стоять рядом после всего, что я только что рассказал?! — Что это значит? Что значит, чего я хочу? В груди колет, и дыхание так частит, что сердце сейчас лопнет. Я так психую, что сам себя этим и убью. — Ты вообще меня понял? Я его бросил! Оставил в лесу! Я во всём виноват! Ты же обещал, что… Слова наползают друг на друга, слова вот-вот начнут путаться, а он, глядя на меня, чуть прищурившись, отсекает всё это одним коротким хлёстким, как удар: — Передумал. Открываю и закрываю рот. Один раз. Второй. Третий. Осмысливаю. Отступаю на два шага назад и, выдохнув, прикрываю глаза. — Ты говорил, что он тебе нужен, — напоминаю его же слова и получаю равнодушное отрицание в ответ: — Видимо, нет. Мотаю головой в знак протеста, в знак того, что отказываюсь во всё это верить, и охотнее признаю то, что у меня окончательно протекла крыша, и, отдышавшись, глотнув из, видимо, им же принесённого снизу стакана, делаю вид, что вообще ничего не слышал, и предполагаю по новой: — Может быть, он и не умер? Поворачиваюсь лицом опять и, до того как откроет рот, начинаю частить, надеясь на то, что сочтёт, что проще согласиться со мной, чтобы я успокоился уже, а там, может быть, что и подвернётся, и тогда… — Послушай, давай завтра с утра поднимемся ещё раз, уже вместе. Я ни черта не вижу в темноте, и может… Хватает за плечи, стискивает их и, легонько тряхнув, спрашивает, заглядывая в глаза: — Зачем? Смотрит своими тёмными, и нет, меня не лишает дара речи, не заставляет заткнуться и окаменеть. Напротив, злит, да и только. — Да что значит «зачем»?! Это же Йен! Княжна, с которой ты так таскаешься! Ты что, так и не проснулся?! Тогда проснись сейчас! Давай же, очнись! Хватит уже изображать бесчувственную колоду! Хватит ради всех нас! На миг мне даже кажется, что проняло, мелькает нечто этакое во взгляде, но, отпустив мою куртку, хватает за запястье левой и, вздёрнув его повыше, разворачивает кулаком вверх, сжимает сильнее, вынуждая разжать. — Что это? Вот это что? Трясёт им в воздухе, чуть ли не в нос мне пихает и держит, пока я нехотя не отвечу: — Волосы и обрезок моей сумки. И сам же забирается пальцами в мой рукав, чтобы выдернуть наверх соскользнувшую вниз цепочку. — А вот это что? — спрашивает терпеливо, как у дурачка, который не в состоянии запомнить названия простейших предметов, и я понимаю, к чему он всё это. Я понимаю и потому отвечаю сквозь зубы: — Подвеска, которую я ему отдал. Кивает, будто поощряя, и тут же цепляется со следующим вопросом: — Где я её взял? Закатываю глаза и отворачиваюсь. Вернее, пытаюсь отвернуться, но тут же дёргает назад, пользуясь тем, что, в отличие от меня, имеет две рабочие кисти, и не даёт мне никаких фор. — Я не знаю! — огрызаюсь тут же и укусил бы ещё, да напирает так, что прижимает спиной к стене и чуть ли не затылком о неё же бьёт, нависнув сверху. — Где я её взял?! Ну?! — потеряв терпение, переходит на крик, и я отворачиваюсь. Отворачиваюсь для того, чтобы, отпустив кисть, вцепился пальцами в мой подбородок и дёрнул назад, на себя. Заставил посмотреть на себя. В глаза. — Забрал у какого-то трупа, — отвечаю прилежно и вполголоса. — Не у какого-то, — поправляет меня так же. Негромко. И именно этим, этой уверенностью, равнодушием вызывает новый взрыв: — У какого-то не имеющего ни лица, ни тела трупа! Пихаю в грудь что есть силы, но не сдвигаю даже на сантиметр. Кричу прямо в лицо, но всё, чего добиваюсь, — это того, что, растеряв остатки терпения, отвешивает подзатыльник. А я его будто и не заметил. Я продолжаю убеждать: — Это необязательно должен быть он! Давай найдём какую-нибудь ведьму, попробуем поискать по волосам, может, она скажет, жив он или… — Мёртв, — заканчивает за меня и кивает в сторону кровати: — Иди спать. — Но… И всю мою уверенность, весь запал… всё уничтожает на корню. Мрачным взглядом и грёбаным голосом. — Ты сам как труп. Живо, — приказывает, развязывает поддерживающую руку тряпку и, когда та шлёпается вниз, опускает глаза на сжатый кулак левой. — И выбрось всю эту дрянь. — Анджей… Мы всегда были на одной стороне. Мы никогда не сталкивались всерьёз, даже когда я должен был притащить его башку и даже собирался сделать это. Мы никогда не были… вот так, как сейчас. Я никогда не ощущал себя настолько беспомощным, как сейчас. Даже со связанными руками. Даже в юбке, в борделе. — Анджей, пожалуйста! Это «пожалуйста» мне поперёк горла встаёт, а он только кривится. Он молча разжимает мои пальцы и, отобрав все собранные «доказательства», толкает меня к кровати. Доводит до неё, усаживает, нажав на плечи, и отступает. — Я не умею воскрешать мёртвых, — напоминает напоследок только и, надо же, оставляет изумруд. Оставляет одного в комнате и куда-то сваливает, не взяв ни плаща, ни куртки. Я не спрашиваю куда. Я вообще ничего больше не хочу спрашивать. *** Оборачивается на стук и не сдерживает смешка. Оборачивается на стук, да так и замирает с ехидным оскалом и оттянутой тяжёлой бутылью рукой. За горлышко держит и прямо так и пьёт, не размениваясь на чарки и бокалы. Последние вообще так для дежурного жеманства — когда один, то и не пользуется. Когда один, знает, что спокойно всю бутылку прикончит, и потому не плещет туда-сюда. Не манерничает, не улыбается и вообще себя не тратит зазря. Ни лишних жестов, ни движений. Зачем? Кому? Бутылка не оценит, а кривляться перед зеркалом он наверху привык. Отсюда вынес то, которое было, — единственное. Тут оно ему ни к чему. Ему и бутылка тут незачем, он вообще за другим зашёл, но почему-то ухватился именно за неё. Почему-то решил пока остаться внизу. Решил остаться в глубоком кресле, в которое завалился как-то криво, спиной к одному из подлокотников и перекинув ногу через второй. Решил остаться в кресле, пока не допьёт, и поэтому смотрит теперь снизу вверх и хмыкает куда-то в бутылочное горлышко. — Признаться, не ожидал. Рассматривает поверх тёмного стекла и нарочно не опускает глаза ниже линии груди. Рассматривает и, не удержавшись, подмигивает, когда сталкиваются взглядами. Подмигивает и снова присасывается к бутылке. И надеется услышать хоть что-нибудь, пока глотает, но… но, видимо, говорит пока он один. Что же. Пожимает плечами. Оглядывает снова. От растрёпанных волос и до всё тех же сложенных поперёк груди рук. Нарочно не ниже. Нарочно будто запрещая самому себе. Вниз и обратно. От шрама на предплечье вверх глазами ведёт. По прямой линии и на этот раз остановившись на уровне губ. — По крайней мере, не так скоро, — подытоживает совершенно буднично и, подняв свой «стакан» вверх словно в качестве идиотского приветствия, думает, глотнуть ещё или ему уже хватит. Хватит не потому, что с утра есть какие-то дела или будет болеть голова. Не потому, что тошнит или он боится потерять над собой контроль. Нет, напротив, он был бы рад, если бы его унесло к чертям куда-нибудь подальше, но… но всё-таки хватит. Просто потому что. Просто потому что ему, видимо, ещё нужно изъясняться словами через рот. — Знаешь, человеческая память поистине удивительная штука. У Луки на языке с десяток шуток вертится, но он пока держится. Пока исключительно по делу говорит и надеется, что сможет отделаться быстро и снова остаться со своей бутылкой наедине. — Я вроде бы помню, что отправлял к тебе массажистку в качестве извинения за инцидент с помощницей внизу. Так какого хера ты сейчас тут? — любопытствует и покачивает ногой в непривычно длинном сапоге. У него теперь таких всего пара. Зато проклятых туфель целых три. — Помоги мне. Лука чуть ли не давится, когда, забывшись, снова тащит горлышко в рот. Лука совершенно точно закашлялся бы и выплюнул бы, и хорошо, если не через нос. Садится чуть выше и отводит руку с бутылкой подальше. Левой цепляется за спинку кресла, а после, подумав, всё-таки укладывает её себе за голову. — Мне тебе подрочить или что? — спрашивает с ленцой в голосе, но без должного недовольства. А стоило бы, между прочим. Возмутиться бы точно стоило. И опустить уже зрачки хотя бы на живот. — У твоей куклы руки отвалились или челюсть выставило? Тащи её сюда, я вправлю, и… Анджей закатывает глаза, выдыхает, будто стремится таким образом избавиться от всего своего раздражения, и проходит, наконец, вглубь кабинета. Проходит вперёд и не трудится даже захлопнуть за собой дверь. Так, толкает не оборачиваясь, доходит до этого самого кресла и становится напротив. — Помоги мне довести его живым. Лука смаргивает и улыбается в пустоту. У Луки теперь, напротив, глаза куда не нужно будто сами соскальзывают, но он уже упорный. Он с собой столько лет то по одному, то по другому поводу ссорится. Он может сделать вид, что не помнит вот этого косого шрама чуть ниже свода чужих рёбер. Он может сделать вид, что этот шрам — самое занимательное, что он может увидеть. Сейчас. Завтра. Вообще когда-нибудь. — Видно, мне уже и вправду хватит. — Лука трёт глаза и меняет положение тела. Ловко отталкивается от спинки и, крутанувшись на месте, садится ровно. Рассеянно улыбается, задрав голову, и так, словно ему и впрямь немного неловко, помахивает бутылкой в воздухе. — Мерещится всякое уже. Только вот не мерещится. Только Анджей класть хотел на все его намёки и потому терпеливо, без толики раздражения в голосе, просто повторяет ещё раз: — Помоги мне. И смотрит как на нашкодившего ребёнка. Смотрит так, как будто Лука ДОЛЖЕН. Смотрит, чуть прищурившись, и алкоголь, усталость и то самое, что он сам же и вызвал, то самое, что он нарочно пустил по своей крови, когда, забавляясь, обрядил мальчика в красное и велел раздобыть цветов покрасивее, начинает бродить в его крови. Буквально бродить. И эта же смесь выкидывает его из кресла. Ставит на ноги. Выпрямляет и заставляет вскинуться. — Да с какой стати?! Вспылить больше, чем следовало. Выдать себя и тут же, будто это может что-то ещё исправить или смыть, сделать ещё один глоток. Сразу в четверть оставшегося в бутылке. Только вот Анджей так и стоит. Анджей и бровью не повёл. Может быть, моргнул за это время. Анджея не смущает ни собственная нагота, ни то, что его почти что послали открытым текстом. — Потому что я прошу тебя об этом. О, Луке понравился этот ответ, правда. Понравился так сильно, что он даже не находится со своим. Не придумывает ничего лучше, чем в недоумении развести руками: — И? Лицо монстролова остаётся всё таким же каменным, и это уже бесит. И выражение, и самое оно тоже. Лука старается держаться по левую сторону. Лука не хочет смотреть на правую. И спрашивать ничего не хочет. Ему не нужно спрашивать. Ему нужно фыркнуть, махнуть рукой, просто уйти. Не задавать никаких вопросов. Ему нужно… Лука зачем-то выдыхает и обходит справа. Лука прикусывает кончик языка. — Тебе что, не всё равно? Погибнет он или нет? Анджей смотрит на него в ответ, умудряется даже делать это как-то свысока, несмотря на то что у них смехотворная разница в росте, и в итоге опять отмалчивается. Но уже это ответ. Этого хватает. Чуть изогнувшегося уголка рта. Лука хмыкает и произносит уже утверждением, а не вопросом: — Тебе не всё равно. И получает такой же, якобы утвердительный ответ: — Семь с половиной тысяч на кону. О да. Да, конечно. Семь с половиной тысяч! Лука едва держится, чтобы не вмазать ему прямо бутылкой. Уверен, что фактор неожиданности сыграет и первый удар даже пройдёт. Лука едва держится, чтобы не вмазать ему за такую спокойную, размеренную ложь. — Конечно, мне не всё равно. Лука шагает назад, чтобы и впрямь не лишиться пойла, и, сделав чисто символический глоток, вкуса которого почти не почувствовал, интересуется настолько буднично, насколько только может: — Намекаешь на то, что поделишься? Пару часов назад ему куда больше хотелось кривляться и жеманничать. Пару часов назад у него вообще был совершенно нормальный день. — Нет. Лука кивает сам себе, будто только этого и ожидал, и, развернувшись, усаживается назад, туда, где и был. Разве что теперь лопатками к спинке и закинув ногу на ногу. — Тогда с чего мне отрывать задницу от кресла? Как видишь, мне в нём вполне удобно. — Демонстративно ведёт рукой по воздуху и опирает стеклянное дно о своё колено. — Я, пожалуй, даже останусь спать внизу. Эй! Не ожидал того, что дёрнут за запястье и потащат вперёд. Не ожидал и рефлекторно задохнулся тут же. И, разумеется, остался с пустыми пальцами. Ещё бы монстролову у него какую-то стекляшку не отобрать. Ещё бы ему отклониться назад и осторожно её на стол поставить, а не отбросить не глядя куда-то себе за спину. И звон стекла игнорируют оба. Лука, скосив глаза, смотрит на пальцы, что никак не отпустят его руки. — Помоги мне. И снова одно и то же. — Тебя что, заклинило? Дёргает кистью, но освободиться вот так запросто не получается, не получается и отступить назад. Его тут же хватают за плечо и оставляют рядом, больно сжимая пальцами поверх выступающей ключицы. Но вот этого «больно» Лука как раз не замечает. Это больно всё сожрано прохладой прикосновения очень уж знакомых ему пальцев. — Сказал же, что никуда не пойду. Это твой заказ и твоя работа. Вот сам с ней и еб… — Ты сам отправил его ко мне, а теперь бесишься. Уже растягивал губы в гаденькой улыбочке, как заткнулся и подавился и ею, и окончанием фразы. Заткнулся и просто проглотил её, не ожидав, что прежде спокойный, как труп, монстролов бросится на него в ответ с такой злобой: — Или что, думал, я не стану? Со злобой и пренебрежением во взгляде. С усталостью, обречённостью, мраком, и… Лука не знает, с чем ещё. Лука сдувается сам и только тянется вверх своей правой, чтобы убрать с плеча чужую пятерню. Стащить её вниз. — Конечно, станешь. Он знал: станет. Иначе для чего было так стараться? Иначе не стоило и затевать. Смысл в кидках, которые не станут принимать? Этот показался ему забавным. Это показалось ему… просто занятным. Лука не знает даже зачем. Он правда не знает. Может, хотел узнать, будет ли что-то чувствовать? Может, надеялся, что ничего? Какая ему, в конце концов, разница, сколько там было таких мальчишек? Лука знает, что по-настоящему близко был только он один, и на этом всё. Лука это знает. Просто знает, и всё. И всё равно погано. Всё равно. — И в чём дело? «И в чём дело…» Лука смотрит в его лицо. Смотрит на уползающий вправо, заживший грубым рубцом шрам и выдыхает, разомкнув губы. Теперь уже сам кладёт ладонь на чужое плечо. — У меня в это время маска от морщин и маникюр по плану. Кладёт ладонь на плечо и тут же толкает в него, чтобы отступил. Чтобы шаг назад и дальше к двери. — Отвали. Только Анджей не пятится и даже не кренится. Анджей остаётся на месте и морщится. Морщится, как никогда бы не стал от боли. — У тебя что, руки уже трясутся? Лука даже оглядывается. Ищет что потяжелее. Знает, что кулаком можно даже не пытаться. Знает, что его кулак легко перехватят и сдавят. — Боишься с двадцати шагов смазать и окончательно меня разочаровать? — Это что сейчас было? Они ругаются. Они собачатся как… как чёрт знает кто. Они всегда это делают, и делали, и будут делать, и это не задевает, но… но от этого странно давит внутри. Это будто заставляет ощущать больше. Это невольно сильнее напоминает. Лука знает, что не нужно это всё. Знает, что зря играет. Не с тем и не в то. Но он так хочет. Он так отчаянно хочет… так хочет, что щурится и, склонив голову набок, вкрадчиво уточняет: — Вот это «окончательно»? И, разумеется, получает вскинутые вверх брови в ответ и ехидное: — А как же «отвали»? Он бы уже. С большим удовольствием. Уже бы спал или пил дальше. Уже бы свалил через чёрный вход, накинув капюшон на выкрашенную в агрессивно-красный голову, и разбил кому-нибудь неудачливому голову. Просто так, чтобы отпустило. Он бы уже отвалил сам, правда. Если бы мог сейчас отвалить. — А ты что же, влюбился? Анджей, наконец, кривится. Да ещё и так, будто ему дохлую кошку сунули под самый нос или ударили туда, куда Лука упорно не смотрит. — Хочешь оставить это костлявое чудо при себе? Лука задирает голову, едва ли не на носки привстаёт и скрещивает руки на груди. — Ты себя слышишь? — Анджей же чуть ли не смеётся в ответ, зеркаля ехидную ухмылку. Анджей, напротив, наклоняется, и ещё немного — и толкнёт носом. — Куда я его оставлю? Где? — Значит, думал про это. И никаких подтверждений больше не надо. — Не думал. Никакие отрицания его уже не убедят. — Мертвякам на тракте мозги полощи, любимый, — воркует и всё-таки тянется к чужому лицу. Тянется справа и касается не шрама, но всей щеки. Касается будто бы сочувствующе и точно так же качает головой, едва отняв пальцы. — Ты бы не стал просить просто так. У кого, у кого, но у меня бы не стал. Не ради абы кого. Это опасный намёк. Это вроде как отсылка назад. Это… это не нужно, но он уже сказал, а Анджей, вопреки всем ожиданиям, не цепляется. Анджей аргументирует другим: — Я хочу, чтобы он жил. Она важна тоже. Но собственная спина у меня только одна и глаза всего два тоже. Лука согласен с этим. Всё правда, только вот… — Это всё чудесно, но, опять же, возвращаясь к началу: при чём тут я? — И улыбается. Улыбается, глядя в лицо. Улыбается, и если бы было что, то манерно пил бы, чтобы поглядывать поверх горлышка или бокала. — Ты трахаешь — ты и стереги. — Вытащи свою задницу из юбки ради меня. Его будто не слышат. Его не хотят слышать. Как бред, как глупость, как… Лука не знает что. — Ты же можешь? — А взамен что? Лука уже два круга по кабинету сделал. Лука уже успел мельком глянуть и на чужие ноги, и на задницу. Успел оценить, что там стало со спиной. Отметить, что и следов-то, которые он не видел, не так много. Успел отметить, что вот пара совсем свежих. Успел морально пнуть себя за это. — «Взамен»? Монстролов же, следящий за ним одними зрачками, будто плавает где-то, несмотря на то что лето. Монстролов в себе и думает что-то своё. Может, гадает, может, прикидывает, что и как, если всё-таки не уломает Луку. Тот не знает. Тот только повторяет, остановившись в ста сантиметрах от этой самой шитой им самим когда-то спины. — Да? Что взамен? Смотрит на уходящую вниз, побелевшую уже от времени линию и думает, что никогда не проведёт по ней пальцем. Думает, что мог бы и поаккуратнее штопать. Мог бы, если бы не злился тогда. — Не дам пинка, если встретимся ещё раз. Улыбается даже, а не скалится, когда слышит это. Улыбается совершенно искренне и тут же душит это, загоняя назад. Душит и понимает, что нет же, нет! Какие «если»?! Какие «ещё раз»? И с другой стороны осознаёт вдруг, что этот может и вправду быть последним. Осознает, что могут больше и не расплеваться друг с другом. Просто потому, что он сам безвылазно сидит здесь, а Анджей… Анджей будет и дальше обходить его по косой. — Сомнительная сделка. Сомнительная, но внутри дрогнуло. Внутри… Как ни кричи, как ни смейся и сколько ни пей, Лука слышит. Лука слышит, что шепчет его внутренний голос. Он знает, чего он хочет. И, видимо, сам же всё и рушит. Видимо, выдаёт себя дёрнувшимся лицом. — Не сомнительнее, чем всё вокруг тебя. — Анджей, видно, тоже. Тоже что-то там давит. Только ему проще это всё. Ему проще, он по определению теперь всегда холодный и рассудительный. Всегда или почти всегда. — Так мы договорились? — А тебе нужно, чтобы я сказал это, да? Монстролов оборачивается вдруг, и теперь лицом к лицу. Оборачивается и делает шаг вперёд. Луке много стоит остаться на месте. Луке многого стоит не податься ни назад, ни вперёд. — Тебе нужно, чтобы я сказал, что помогу сохранить кого-то другого? Он только задирает голову. Он только… сжимает кулаки и оставляет их опущенными вниз, когда его хватают за подбородок и гладят по нему пальцами. Давят большим, заставляя расслабить челюсть. И сердце опускается вниз тоже. Опускается вместе с ней. — Давай, словами через вот этот рот, — Анджей ему будто в шутку подсказывает, а сам в упор стоит. Сам рядом и никак не уберёт руку. Сам нарочно держит, гладит, не касаясь губ. Но ещё полсантиметра — и мог бы. Ещё чуть выше — и мог. — Так ты влюблён? — Лука себя трижды проклянёт за то, что спросил. Он знает. Он знает наверняка. Он знает сейчас. Будет знать через полчаса и завтра. Он всё равно спрашивает. Он, можно сказать, сдался. Он просто смотрит перед собой, и слова сами вылетают из «вот этого вот» рта: — Уже или всё ещё?.. — Лука уточняет и привстаёт на носки. Невольно, не осознавая, тянется вперёд. Лука всё ещё держит пальцы сжатыми в кулаки. Лука ждёт чего угодно сейчас. Лучше, конечно, удара. Пощёчины или насмешки. — А какой ответ правильный? Но не вот этого, нет. Не этого, сказанного вполголоса и совсем близко. Луке не нужно от него ни-чер-та, и никуда он не потащится. Он всё уже выбрал и сделал тоже всё, что мог. Поэтому закатывает глаза и, смахнув и не держащую его уже толком ладонь, напускает на себя максимально скучающее выражение. — Спокойной ночи, дорогой. Отступает к двери и у неё же останавливается. Останавливается и, не зная зачем, поворачивается вновь. Поворачивается, чтобы оглядеть с ног до головы и, как ему кажется, оставить последнее слово за собой. — И если по дороге наверх тебя занесёт в какую-нибудь девицу, не тыкай после в бедного мальчика. Наградишь его ещё каким-нибудь сифилисом и мандавошками. У тебя и то, и другое передохнет, а ему краснеть потом перед всем замком. И улыбается. Улыбается как больной. *** Утихшие было ломки возвращаются снова. Возвращаются ночью посреди сна, выдёргивают из него, выкручивают из собственного тела, заставляют задыхаться, не в силах даже вскрикнуть, и, подкинув, посадив мышечной судорогой, скидывают на пол с кровати. Не понимаю, что происходит. Решаю, что умираю, и даже кричать не могу. Ничего не могу, сдавленный и будто своими же мышцами перевязанный и затянутый. Судорожит, начиная с ног и волной по всему телу до макушки. Прокатывает, и так же назад, затрагивая все нервы. Всё ещё не понимаю, всё ещё не полностью в себе, и единственное, что знаю, единственное, что в голове ясно чуть ли не сверкает, — это то, что мне нужно лекарство. Что только оно спасёт. Оно прекратит это. Оно успокоит и заткнёт. Оно, оно, оно… Оно так близко, оно рядом… Оно в не такой уж и чужой сумке в другой части комнаты. Понимаю, что момент очень выгодный, если удастся доползти. Понимаю, что его нет в комнате. Внизу, на улице, ещё где-то. Плевать, не важно, у меня внутри всё горит. Мне надо! Мне надо прекратить это, и не важно уже как. Мне надо! Я устал, я замучался, я не могу больше. Я уже даже не по краю! Сколько ещё?! Ради чего всё это терпеть? Ради чего, если никак не прекращается, а увеличиваются только интервалы?! Ради чего, если кошмары вот они, здесь, со мной?! Только теперь менее реальные. Только теперь сны расплывчатые, не глубокие, будто прозрачные. Сколько ещё… Выгибает будто натянутой безжалостными пальцами тетивой, и, сжав зубы, цепляюсь за половицы единственной рукой. Дожидаюсь, пока станет получше, и, толкнувшись от пола, усаживаюсь. Заставляю себя сидеть. Заставляю себя попробовать встать. Чтобы не ползком. Чтобы не на четвереньках, как какое-то животное. Заставляю и тут же, когда голова кружится, назад падаю. Ещё и бьюсь головой. Несильно, но так, что комната переворачивается. Заставляю себя молчать, заставляю себя закусить опустившийся до костяшек рукав рубашки, вцепиться в него зубами и не кричать, когда судорогой сдавит не мышцы, а почему-то голову. Заставляю себя молчать, опасаясь, что в ночной тишине обязательно внизу услышат, и тогда хер мне, а не укол. И мысли эти… будто бы не мои. Мысли эти какие-то, будто кем-то вложенные. Я знаю, что такое зависимость. Я знаю, что такое опиум и иные одуряющие дряни. Я знаю, как раскалывается голова от алкоголя и магических порошков. Я много, много чего пробовал, но сейчас… сейчас… во мне будто кто-то ещё. Кто-то чужой, нашёптывающий что-то на ухо, но через голову. Кто-то зудящий, царапающий, голодный. Питающийся этой зелёной гадостью. Кто-то оголодавший, наконец дождавшийся, пока Анджей оставит нас наедине, и поднявший меня, пнувший к своей драгоценной гадости. Толкающий к ней, велящий обдолбаться за все те дни, что нельзя было. Сейчас нельзя тоже. Нельзя, нельзя, нельзя… Я же слезу. Я же не подчиняюсь никому, кроме себя, верно же? Я же не слушаюсь никого, кроме себя… Замираю на месте вдруг и не понимаю: я это всё про себя вообще или вслух? Не понимаю. Не понимаю. Сажусь на этот раз медленнее и начинаю разбираться по новой. Начинаю объяснять себе, что сейчас ночь, а меня трясёт. А меня трясёт от желания добраться до неприметного, в углу у двери поставленного рюкзака с парой прихваченных для ведьмы пробирок. Хочется, и кажется, что даже уже и можно. Иначе зачем он их оставил? Почему не забрал с собой? Чтобы подразнить, что ли? Чтобы я это сделал, а он после ходил и пинал меня за это? Смотрел, как я мучусь? Зачем оставил? Зачем, зачем, зачем? И где шарится?! Где ходит, почему не возвращается? Где?! Закрываю глаза, концентрируюсь на видении-полусне, из которого так бесцеремонно выдернуло, и пытаюсь вспомнить, представить, ощутить снова. Пытаюсь заставить себя почувствовать вкус вина на языке. Интерес, ревность, даже разочарование. Пытаюсь собрать всё по кускам опять и чувствовать не боль, тревогу и панику, что снова волнами нарастают с каждой секундой, а приторную помаду на губах. Любопытство. Раздражение из-за того, что он, мой циничный и жестокий, просит спасти кого-то для него. Он просит помочь. Так просит… Уже тогда ему было не всё равно! Не было же! Очнувшись на миг, придя в себя, сжимаю руку в кулак и что есть сил впечатываю его в пол. Сдираю, карябаю, провожу в сторону, надеясь ещё и нацеплять заноз. Так лучше, так больше реального почувствую! ЕМУ НЕ БЫЛО ВСЁ РАВНО! Хочется закричать, и тут же новая судорога. Выкручивает и швыряет вперёд на полкорпуса. Толкает, как червяка без рук и ног. Тащит к рюкзаку и палит меня изнутри. Жжёт все прочие мысли и меня вместе с ними. Два метра ещё — и всё. Два метра по полу — и добрался. А там узел и защёлка плёвые. Там внутренний карман наверняка, и всё. Если открою, то… Сглатываю, медленно дышу, останавливаю себя, как только могу торможу, за щеки изнутри кусаю и всё равно ползу вперёд. Продвигаюсь на коленях, волоча за собой правую руку, и понимаю, что всё. Не справлюсь. Понимаю, что не могу больше. Слишком неожиданно это всё. До этого было плохо. Тошнило, болела голова, ломило хребет и просто спину, а теперь вот после того, как промёрз… Это будто затаилось и набросилось. Это словно живое и вознамерилось добить меня, дождавшись, когда останусь один. Когда стану особенно уязвим. Прикрываю глаза, прячусь в темноте под веками и не сразу понимаю, что так нельзя. Понимаю, только когда пальцы левой касаются прохладной кожи сумки монстролова, и отдёргиваю их. Отдёргиваю и тут же снова тянусь ими назад. Тянусь и судорожно впиваюсь в откидывающуюся назад крышку. И без того на коленях, подтаскиваю рюкзак поближе, долго вожусь с простым узлом, который бы давно победил, если бы не бесполезная правая, и, надо же, только расслабляю туго стянутый верх, только развязываю, как возвращается! Открывает дверь, когда я нащупываю пальцами ампулы! Не оборачиваюсь, не трачу на это время, хватаю свою добычу, хватаю СВОЁ и не глядя, просто повернув нужным концом, замахиваюсь, метя в напряжённое бедро. Успеть бы, и всё! Не перехватывает руку, отбивает её, ударом колена отводит в сторону и меня тащит тоже. Хватает за волосы и плечо, волочит назад, к кровати, а я выбиваюсь и шиплю. Пытаюсь, толкаюсь, пытаюсь укусить его, босой ступнёй цепляюсь за лямку и пру и сумку за собой. Пытаюсь ухватить её и забраться внутрь. Кое-как выкручиваюсь, выскальзываю, падаю на пол и изгибаюсь, чтобы снова вернуться назад. Отползти, но куда там. Хрустит стекло, когда наступает на отскочившую ампулу и случайно на выкатившуюся соседнюю. Наступает, и непонятного в темноте цвета жижа медленно просачивается в половые щели. Наблюдаю за этим, замерев, как змея перед броском, а после натурально ору от боли. Снова судорога. Снова сдавливает голову и будто выкручивает всё, что в ней есть. Выкручивает, выжимая, как мокрое полотенце. Заваливаюсь на бок, хочу сжать виски, но ничего не выходит одной рукой. Стараюсь хотя бы как-то прикрыть лоб, но и тут пальцы крючит, выгибая в обратную сторону. Кажется, что внутри кто-то дохнет. Кажется, что и я вместе с ним. Не понимаю уже, кричу или нет. Не слышу. Понимаю только, что стало как-то выше. Голова не на полу. И держит её что-то. Понимаю, что есть теперь за что ухватиться своей левой, и делаю это. Колотит и колотит. Колотит так, что, дёрнувшись ещё, выдыхаю кровью и, выгнувшись в последний раз, затихаю. Заканчивается так же резко, как и началось. Заканчивается так же стремительно и оставив меня в полном непонимании. Только сердце колотится быстро-быстро, словно на грани, и это единственное напоминание. Анджей так и не сказал ничего. Не сказал, не обвинил, не натыкал носом в разбитые ампулы. Поднял только с пола и, придерживая за плечо, довёл до кровати. Вернул в постель и остался с краю.