Before the Dawn

Странно теперь. Будто между мной и миром ничего не стоит. Никакой завесы перед глазами. Раньше, с растрёпанными длинными прядями, спускающимися за нос, было как-то привычнее, а теперь же, когда самые длинные из них, милостиво оставленные Лукой, едва касаются переносицы, ничего не отгораживает меня от чужих взглядов. Он рубанул, разозлившись, а после было уже и не отвертеться от стрижки. Остальные длинные пряди стали без надобности. И не то чтобы мне было принципиально важно, нет — теперь исчезла последняя причина увиливать. Только раньше я сам себя стриг, наспех, как дотягивался и не глядя, ещё раньше — это делал он, а теперь отцовский брадобрей, которого ещё и вызвали зачем-то почти в ночь. Потерпело бы до утра, зачем было заставлять оставаться в доме этого бедолагу? Как бы там ни было, теперь я непривычен даже сам себе. Затылок короткий, с шеи убрали абсолютно всё, но прядки над лбом я отчекрыжить под корень не позволил. Почему-то нет. Остановил чужую руку, и они так и остались нависающими над носом, скошенными набок, срезанными неверной левой. Срезанными, так как вышло по запалу. Лука вспылил, а я за это на него отчего-то не злюсь ни капли. За то, что нажрался в крайне неподходящее время, ещё как. А за это… какая-то ерунда. Не стоит того, чтобы даже упоминать. Его самого бы стоило немного подстричь, но что-то мне подсказывает, что это лучше оставить Йену. Подозреваю, что есть у них какие-то свои договорённости на этот счёт. И пусть будут. Пусть будут. Даже если в мелочах связаны. Так спокойнее. Всё какие-то нити. Всё чем-то цепляются. Как бы то ни было, поговорить мы так и не поговорили, а я из-за его выходки опоздал на встречу с магом-канцеляристом. Но тот дождался. Дождался для того, чтобы скривиться в чуть ли не суеверном ужасе, когда я молча пихнул ему мокрый, начавший уже пованивать округлый свёрток под столом. Сели в самый дальний угол, чтобы не слишком много внимания притягивать, и не зря. Едва коснувшись того, что я ему принёс, он был готов вскочить и бежать. Недаром же маг, хоть и не практикующий дальше своих скучных бумаг и чернил. Сразу понял, что внутри мешка, не открывая. Хорошо, что хватило ума. Посерел. Спросил, то ли это существо, что тревожило его мать, и только коротко качнул подбородком, когда я подтвердил. Спросил про оплату и встревожился ещё больше, когда услышал, что я всё ещё не знаю, что с него стребовать. Деньги мне его сейчас не то что лишние, но поддержка или знания могут оказаться весомее в нужный момент. О гарнизонах, конечно, ничего не знает. О том, что узнал я, сам не говорю. Либо подставлюсь, либо его подставлю, если окажется любопытным. А мёртвые долги уже не отдают. Прощаемся быстро и скомканно. Оставляет мне свой адрес и спешит удалиться, с брезгливостью и плохо скрытым страхом прикрывая то, что я ему принёс, длинным широким рукавом. Уносит с собой мой мешок, а мне и жаль эту несчастную тварь, что я догнал в итоге, когда возвращался в город, и нет. Что ему делать, если он не может быть ни человеком, ни монстром? Как ему жить с этим вечным голодом, что не утолить ничем, кроме человечины, да и той-то ненадолго? Но был бы нормальным, полноценным людоедом, там бы и думать не пришлось: бери и руби, а тут… Тут убил, чтобы голодом не прикончило в разы мучительнее. Куда ему продержаться на подачках сердобольных старух, выдумавших себе невесть что. Сижу ещё какое-то время и возвращаюсь назад, в поместье. По таким же, как и вчера, мертвенно-пустым улицам. И ни благородного, ужравшегося до мокрых штанов непременно самыми лучшими винами забулдыги, ни бравых патрулирующих с рапирами или столь нелюбимыми из-за своей прозаичности, но более чем конкретными в бою, топорами. Где же все служивые? Куда их всех дел Кёрн или другой хитрый леший в дорогих одеждах и с маленькими, прижжёнными корыстью глазами? Что с другими гарнизонами? Что, если и они существенно прорежены, и не важно, нежитью или какой-нибудь хитрой холерой? И что, если этот нарыв на теле Голдвилля, возможно, и зреющий не один год, вскроется именно сейчас? В самый неподходящий момент? Мне до их политики дела нет. Меня заботят только случайные жертвы всех этих глупых разборок. Жертвы, среди которых могут оказаться и знакомые мне имена. Убраться бы до того, как что-то произойдёт, и пусть хоть под землю уйдёт. Вместе со всеми своими шахтами и нажившимися на них семьями. С семьями, к одной из которых я вынужденно возвращаюсь. К двум, не понимая, отчего же загостившаяся родня моей невесты никак не уберётся к себе. Впрочем, судя по глазам Июлии, после того, как её мечты отчасти осуществились и моя причёска перестала быть «неопрятной», ей теперь как никогда требуется поддержка наверняка пообещавшей травануть меня ещё раз матери и что-нибудь ободряющее от мямлящего отца. Глупая… Ловлю себя на мысли, что даже жалею её. Жалею, как ругару, шею которого рубил охотничьим кинжалом и доламывал позвонки ударами сапога. Жалею её, потому что она, как и неудавшийся монстр, не представляет, где её место в этом мире. Тот безостановочно канючил и скребся под чужими могилами, выпрашивая жрачку, а Июлия, сама того не понимая, своими молениями требует, чтобы я соответствовал образу, который успела создать уже моя мать, пока ещё была жива. Услужила в последний раз, ни черта не скажешь. Нашла себе подружку, способную облегчить её терзания и поддержать веру в призрачное «лучшее». Выдыхаю, по ещё не успевшей отойти привычке ожидая увидеть облако пара, но даже ночью уже устойчиво тепло, и прибавляю шага. Считай, убил полночи зря: только отнёс голову и получил пространное обещание помощи, если та будет в силах обещающего, в ответ. По сути, что-то, и вместе с тем — ничего. Но, может, утром окажется, что Йену повезло больше? *** Не оказалось. Только зря не спал толком и зачем-то вскочил ещё до того, как я заглянул утром. Тихо, даже не скрипнув входной дверью, и застал его уже заплетающим косу. Его — на ногах и Луку упёршимся затылком в стену и спящим прямо как был вечером — в сапогах и куртке. Йен замахал руками, как мельница, показывая, что не нужно ничего говорить, и, схватив остатки своих вещей, выскочил в коридор. Помятым и взъерошенным. Заплетался уже на ходу. Расчёсываясь пальцами. Заявил, что хочет, чтобы сегодня я его проводил, раз уж я шатаюсь спозаранку. Он же знает, что в господских домах никто не завтракает раньше десяти, а то и одиннадцати. Он же знает, что, разок явившись, я теперь пару могу и пропустить. И, судя по его взглядам и покусываниям губ, кое-кто ему наболтал уже. И про Июлию, и про её пламенные речи. Может быть, и добавил ещё. Сверху. Может быть, больше, чем стоило. Не спрашиваю, чтобы ещё и княжна не прицепилась с этой глупой ерундой, и, напротив, слушаю его, изредка вставляя свои комментарии. Когда Йену они очень уж нужны. Пока выходит наоборот. Пока ему больше хочется жаловаться на призраков, которых он встретил куда больше, чем ожидал. Оказалось, что в разы больше, чем ожидал и я. И не важно, что большинство, встреченных им, сплошь бестолковые и полуразвалившиеся, оставшиеся в доме ещё со времён его строительства. Были и другие. Цельные. Мерцающие ярко и с запасом злобы и обид на ближайшие лет тридцать. Бродящие по старому крылу, но не спешащие его покидать. Почему-то нет. Сами не уходят побродить под лунным светом по тому же саду, но с удовольствием бросились жаловаться на превратности судьбы изъявившему желание послушать чужие бредни мальчишке. И, как он говорит, ещё и все разом. Бросились к нему толпой прямо через стены и начали тараторить. Да так шумно и вразнобой, что ему пришлось закрывать уши. А Лука ни одного не увидел. За все несколько часов, что они просидели в той пыльной гостиной под портретами моей родни. Никто не захотел высунуться и постучаться в его голову. Всех интересовала только княжна. В её сознание они все ломились. Требовали, нудели, а иные, по его словам, даже молили выполнить парочку незамысловатых поручений, но никто не обронил ничего дельного. Все сплошь себе на уме. Не замечающие друг друга и цепляющиеся костюмами и руками. Один, судя по одеждам — старый камердинер, требовал у Йена отыскать некий серебряный поднос, на который раньше складывались карточки прибывающих на приёмы гостей, другая же дама постоянно спрашивала о своём жирном, почившем на пару лет позже хозяйки белом коте и всё уточняла, где же зарыты его кости, а третий вопил без остановки. Только кричал — и больше ничего. Громко и хрипло. Заунывно настолько, что Йен с неохотой жалуется, что у него даже в висках зазвенело и потемнело перед глазами, а после того, как вредный дух смылся, он ещё долго выслушивал их причитания лёжа, устроив затылок на чужих коленях. А они всё лезли и лезли со своими жалобами. Будто годами не могли найти того, с кем можно переброситься парой слов, и теперь пытаются наболтаться впрок. И Йен не знает, почему бы им не поговорить друг с другом. Йен не знает, было бы хоть что-то полезное среди всей этой чуши, но вяло обещает попробовать заглянуть к ним ещё в надежде на то, что у уже вечно мёртвых поубавится пылу после их первой встречи и на вторую их притащится меньше. В этом весь он — в надежде. Всегда готов верить в то, что ещё немного — и станет лучше. Станет понятнее и спокойнее. И плевать, что тени под глазами залегли, а кожа кажется сероватой, как не очень хорошая бумага. Он ещё, пока я спал, выучился варить бодрящие эликсиры на продажу для особо ретивых стражников и теперь начал подливать их уже в собственное питьё. Луку ему вдруг стало жалко будить, а себя отчего-то совсем нет. Самому ему не захотелось разлёживаться под чужим боком. Продолжаю слушать его, наблюдая за тем, как, пожалуй, слишком нервозно дёргает себя за прикрытые рукавами и уже не застёгнутой курткой пальцы, и обещаю себе остаться как-нибудь на ночь. Просто посидеть на краю кровати и потушить в комнате все свечи. Заставить его спать, а не метаться по комнате. Как-нибудь… На этой неделе. Проклятые дела. Слишком много всего, с чем нужно разобраться. Всем нам нужно. Той части «нам», которая не может позволить себе спать до обеда, но позволяет другой, потому что так от неё меньше бед. Так и доходим до библиотеки, которая оказывается вычурной и внушительной громадиной с улицы и совершенно не впечатляющей изнутри. Даже витражи, переливающиеся в лучах света снаружи, прозаично заставлены талмудами и потому совсем не пропускают света. Серые кривые стены, кое-как вымазанные известью, бесконечные ряды полок, пара кривых, шатких даже на вид деревянных лестниц, сколоченных явно не в этом десятилетии, и, судя по округлым ходам, зияющим чернотой, ещё пара залов. Сверху на этом должно быть всё. Ничего примечательного, а вот внизу… Внизу, без сомнения, много интереснее. Именно туда смывается Йен по тёмной неприметной боковой от входа лестнице, на прощание коснувшись не моей руки даже, а рукава куртки, и указав взглядом не то на библиотекаря, не то на, как он его назвал в первый раз, местного скособоченного надсмотрщика, притаившегося около одной из полок. Возможно, что и караулит он именно сами талмуды и свитки, способные смыться без посторонней помощи, а не замечтавшихся должниц, забывших вернуть сказания о славных приключениях очередного… рыцаря. У Тайры, помнится, тоже водилась одна такая книженция. Тонкая и обдёрганная, с обожжёнными чёрными углами, а характера у неё было больше, чем у любой из встреченных мной псин. Лежала себе на полке, а вокруг будто темнело всё и цветы вяли. Куда, интересно, она её дела? Уж не продала ли? Или, может, магия в страницах иссякла и те попросту истлели, распавшись в пыль? Здесь наверняка тоже хранится нечто подобное. Где-то среди тайных комнат, запрятанных среди стен. А их тут далеко не одна, я уверен. Как и в том, что все двери к ним даже Йену не отыскать. Хотя, может быть, за пару месяцев? Он способный, а там и печать закроется, вернув ему магию. Осматриваюсь, прокрутившись на месте, и, не найдя ничего интересного среди уходящих вверх книжных полок с безликими корешками, возвращаюсь взглядом к библиотекарю, стриженному ещё хуже моего в бытность одиноких скитаний по глухим лесам. Только обернулся, а он, кажущийся большим и грузным, обнаруживается прямо за моей спиной. Будто терпеливо поджидающим не одну минуту, когда же уже на него изволят обратить внимание: — В кои-то веки кто-то явился не за моей помощью, а чтобы помочь мне. Надо же! — Радостно всплёскивает широкими массивными руками, и я делаю полшага назад, чтобы не залепил мне по носу ни пальцами, ни обмусоленным рукавом своего подпоясанного куском простой верёвки балахона. Больно от такого удара не будет, но и приятно тоже. Вблизи оказывается даже выше меня и немного горбат, скошен на правую сторону и уж точно намного, намного старше… — Можно сказать, и так. И потому отвечаю с осторожностью, чтобы ненароком не ляпнуть ничего того, за что это, чем бы оно ни являлось, после смогло уцепиться. Это что пока больше мне видится человеком, чем чем-то ещё, но кожа у него слишком плотная даже на вид, а глубокие морщины кажутся рыхлыми, как разворошённая земля. Может, и не из людей вовсе. Может, такой же старый, как и рухлядь, кое-как заляпанная извёсткой. Более того, может быть, и приглядывает за этими стенами, потому что именно они позволяют ему тянуть свою неестественно долгую жизнь. Поддерживают её в нём, подпитывая своей угасающей магией. А магия тут есть. Немного, но будто окружает со всех сторон. Витает в воздухе подобно частицам пыли. И по полу тоже сочится. Внутри старых каменных плит течёт. Опускаю взгляд вниз, изучаю им неровные скошенные разломанные стыки, и библиотекарь, горб которого может оказаться и не горбом вовсе, вдруг деловито спрашивает, прижав указательные пальцы друг к другу: — Любые услуги? Непонимающе вскидываю бровь, и он тут же раздражается. Отфыркивается, чуть ли не плюётся прямо на каменные плитки, но в итоге ограничивается только тяжёлыми взглядами и повторным вопросом. Чуть более развёрнутым: — Окажешь? Любые услуги? Пожимаю плечами и осматриваюсь ещё раз, будто бы просто так. Будто бы не потому, что ожидаю того, что это существо, кем бы оно ни было, умудрится подтащить ко мне что-нибудь со спины и огреть по затылку. Само предположение абсурдно, потому что зачем бы ему это делать? Но где-то глубоко внутри… Где-то глубоко внутри не исключаю такого развития событий. Хотя бы потому, что всё ещё не знаю, чем же он может оказаться. И что прячет под своей хламидой. Какое-нибудь недоразвитое крыло или, может, хвост? — В меру своих возможностей, — соглашаюсь с ним, не спеша уточнять, и делаю медленный шаг навстречу, внимательно наблюдая за тем плечом, что выше. И, как я и думал, «горб» от этого беспокойно вздрагивает, а значит, и впрямь прячет что-то под тканью. Заинтересовавшись сильнее, огибаю его сбоку, уже не скрываясь, и он тут же пятится, мешая зайти за свою спину. — Если ты не будешь шпынять мальчишку. Встречаемся взглядами, и он молчаливо протестует против моего любопытства. Складывает руки поперёк груди, надув щёки, умудряется выпятить подбородок. Его рябая щека на миг кажется мне покрытой корой. Даже не щурясь при тусклом, едва пробивающемся внутрь зала свете, вижу грубые тёмные наросты. Из выродившихся лешаков, что ли? Остатки древней крови дают о себе знать? Но спрашивать — не спрашиваю. Даже если догадка верна, то не ответит. Те, кто каким-то образом оказались на стыке миров, о таком говорить не любят. О том, почему их терпят в городах, говорить не любят ещё больше. Наклоняется, прижав подбородок к шее, и встречается взглядом с моим. Изучает меня своими зрачками, и они оказываются немного растянутыми внутри глаза. Чудится даже, что не овальными, а уходящими в квадрат. Смаргиваем одновременно, и я даже умудряюсь вспомнить, о чём говорил.  — …разрешишь бродить везде, где ему… заблагорассудится. Осматриваю его шею, буквально секунду смотрю на надувшийся кругом зоб и снова поднимаю глаза. В этот раз глядит напрямик недолго. С секунду. А после смаргивает и сердито, будто ребёнок, куксится, собрав рот в одну гигантскую морщину, и капризно возражает: — Не везде! — Хорошо. Почти везде, — не спорю с ним, перехватив метнувшийся в сторону одной из боковых комнат взгляд, и легко отступаю. Что мне боковые, когда главное — это уходящая вниз лестница? — Он же сказал, что ищет? — Сказал, — подтверждает с какой-то неохотой и снова надувает шею. Теперь мне кажется, что водяные ему ближе леших. Но кто может знать наверняка? Может, он и сам не ведает. А может, ведает и ненавидит ту часть себя так сильно, что мечтает от неё откреститься. Конечно, есть и те, кто гордится своим смешанным происхождением, его причудливыми сочетаниями, но их так мало, что мне если и доводилось встретить, то в далёких глухих селениях. Никогда — в городах. Никогда не среди тех, кому осудить — что разок на камни сплюнуть. Осудить, а после сжечь сначала чужой дом, а затем и его хозяина. Или, как это делают в местах поразвитее, спровадить прочь, за высокие ворота. — Вот и славно, — подытоживаю и, обратив внимание на деревянный, почти чёрный от времени, местами покрытый серым налётом стол, собираюсь возвращаться к порогу. — Тогда доступ к тому, что нужно ему, взамен на то, что нужно тебе. Договорились? И выжидаю, уже взявшись за массивную ручку. Готов надавить на неё и оказаться на улице в любой момент. Частички пыли, парящие в воздухе, начали раздражать меня. Почти царапать по щекам. За чем же он меня отправит? Поручит наловить комаров или мошек? Может, изъявит желание испить крови дриады? Заиметь всю зелёную девку живьём? Кто же знает, насколько для него ценны те свитки, в которых он не разрешает копаться Йену. Не на шутку задумывается и, помявшись, неуверенно предполагает, потянувшись ко мне и левой рукой: — М-м-м… И, может, ещё кусок твоей кожи? И с такой надеждой глядит, с таким воодушевлением, что будь я помоложе, то, пожалуй, и вспылил бы. Теперь только терпеливо жду, пока правильно расценит мой долгий прямой взгляд. И скиснет, совершенно правильно его истолковав. — Ладно. Я понял. Нет так нет. Крутится на одном из ломаных кусков плитки, как если бы пытался втоптать его ниже, и спустя какое-то время мне начинает казаться, что он уже и забыл про то, что не один. Забыл про меня. Забыл о том, что собирался что-то поручить. Точно примесь какой-то лесной крови. Именно им так свойственна эта лёгкая пренебрежительность в отношении времени. Часом позже, днём раньше… — Так что нужно? — напоминаю о себе, и он даже не останавливается. Продолжает топтаться и бормочет, скривившись настолько сильно, что горб стал выше головы. — Шум в камне. Отцепляюсь от двери тут же и возвращаюсь назад, к парящей в воздухе пыли. Разбиваю целый столп, вернувшись в пятно света. — Убери его. Сделай так, чтобы за стенами не скреблись. — Часто скребутся? — переспрашиваю так быстро, что он поворачивается ко мне. Поворачивается, не разгибая спины, и напоминает теперь огромную скрюченную бесклювую цаплю. — Теперь часто. Приходят ночами и бродят вдоль восточной стены. — Указывает пальцами с очень короткими ногтями в нужном направлении и сразу же подгибает безвольно виснущую руку. — Туда-обратно, туда-обратно… Показывает эти колебания, покачиваясь и переступая с ноги на ногу, и я уверен, что беспорядка он страшится куда больше, чем блуждающей нечисти. Как же, те своих не жрут, предпочитая куда более нежную человечину. — Под городом много проходов? — О… — Выдыхает немного мечтательно, словно задумавшись о чём-то полузабытом, и отвечает, сомкнув веки. На пару секунд, только для того, чтобы увлажнить свои странные, и без того вечно блестящие глаза. — Старые шахтёрские ходы никто не потрудился завалить как следует. Весь верхний уровень так и остался на поверхности. Верхний уровень и много-много тоннелей. Его «много-много» тревожит. Его «много-много» значит, что голодная нечисть, а то и что похуже, может выбраться где угодно. Взгляд сам собой упирается в напольные плиты. — А сюда эти твари пробиться смогут? — Нет, — отсекает совсем без эмоций и прячет кисти рук в широких рукавах. Сцепляет их меж собой и зачем-то пытается выпрямиться. — Я позаботился. Но скребутся. Воют иногда. Раздражает. Хочу, чтобы стало тихо, как раньше. Всё это выдаёт сдержанно, поджимая тонкие, почти бескровные губы, чётко разделяя фразы и будто не решив, стоит ли мне рассказывать больше. — А сам ты что?.. — намекаю на то, что явно стоит, хотя бы для того, чтобы я сам определился на его счёт, и получаю ещё более скомканный ответ: — Не могу. Такое пояснение ничего не делает понятнее, но надсмотрщик над книгами вдруг решает, что это даёт ему право ещё немного пожаловаться, и понижает голос до тихого заговорщического шёпота: — Даже заклятие тишины сорвалось. Но стены… Сами стены ещё держат. Вот как. И пылинки, словно отзываясь на его голос и подтверждая слова, бросаются врассыпную, спеша прилипнуть где к книжным полкам, а где и к голым стенам. В одном месте даже успеваю заметить не то руну, не то что-то близкое к ней. Что-то нарисованное прямо по воздуху и в нём же и растворившееся без остатка. Что же тут было до книжных полок? Что наспех замазали глиной и разведённой известью? Может, и спрошу, когда разберусь с тварями из гарнизона на побережье. Может быть. — Посмотрю, что смогу сделать. Сдержанно прощаюсь, пока не давая никаких обещаний, и его это неожиданно устраивает. Не требует клятв, не грозится, что и княжне разрешит толкаться у нужных полок только после того, как я выполню свою часть сделки. Видимо, и так всё устраивает. Действительно чудаковатый. Или прозорливый сверх меры. Куда я денусь от этой проклятой нечисти за его стенами? — Начни смотреть около Западных ворот. Смахивает на хорошую подсказку. И я даже не пытаюсь выпытать, с чего он так решил. У Западных — так у Западных. — Если поторопишься, то ещё успеешь начать смотреть не один. А вот это уже хуже. Ненавижу смотреть «не один». Ненавижу тех, кто считает, что может делать мою работу лучше или, того интереснее, знает, как её следует выполнять мне. — И кого мне там спрашивать? Но сам знаю так мало, что придётся побыть покладистым. Забыть о том, что мне нравится. И не то чтобы это было что-то новое по прошествии стольких лет. Отступаю по новой, и он заговаривает, только когда берусь за дверную ручку во второй раз: — Подойти не успеешь, как у тебя самого уже всё спросят. Заговаривает, да только все его слова оказываются абсолютно бестолковыми. Сплошные загадки. — Если не опоздаешь, конечно. — Попробую, — бросаю уже через плечо и, развернувшись на пятках, мысленно желаю княжне побольше терпения. Терпения и везучести. Может, этот чудаковатый потомок лесных фей не изволит спуститься вниз, чтобы донимать и его? *** Увы, не опоздал. Но более чем холодному приёму не удивляюсь. Есть ли вообще кто-то в этом городе, кто может меня помнить и радоваться этому? Думаю, что вряд ли. Разве что какая-нибудь полоумная дурочка или юродивый, которому я когда-то подал что-то из фамильных украшений по пьяни. У Западных ворот же меня ждёт тот, чьё лицо искажает судорогой с тридцати шагов. Судорогой не безграничного обожания, но того самого узнавания, которое никак не скрыть. И в глазах мелькает, и рот кривится так, что не удержать. Что же, я, подходя к чужой караулке, пристроенной к Западным воротам, выходящим к предместьям, а оттуда и к побережью, тоже не спешу протягивать руки. Не пожмут. Я и сам бы не стал жать конкретно эту руку. Подхожу ближе к человеку, над которым когда-то потешался, и удивительно, но его имя, в отличие от имён близнецов, которые приходятся мне роднёй, я помню. Ядвиг. Конечно, к нему прилагается ещё и пышный длинный титул, но его хранить в памяти — это уже слишком. Слишком много чести для того, кто когда-то исходил желчью в моей прошлой жизни и, надо же, оказывается, чего-то достиг в нынешней. Видимо, честолюбивый, несмотря на то, что семейство, ещё до того, как я ушёл, обнищало и было вынуждено переселиться за городские стены. Видимо, он упорно начал трудиться, ещё пока я пил и шатался от одной юбки к другой. Дослужился до целого капитана, судя по отметинам на груди лёгкого, усиленного лишь кожаными вставками на плечах да хитиновыми пластинами на груди доспеха. И палаш в гладких ножнах на поясе. Всё в цвет высоких начищенных сапог. Пожалуй, я бы выглядел оборванцем на его фоне, если бы мой дражайший не-папаша не «запретил» мне привлекать лишнее внимание своими пыльными нищенскими тряпками. Я бы поспорил, но днём праздные взгляды и правда ни к чему. Хватает и тех, что прикипают к шрамам. Шрамы притягивают взгляды и вояк у стены, охраняющих ворота. Эти моложе тех, которые стерегут главные ворота. Подтянутее. Выглядят бодрее и тренированнее. Да, кто-то честолюбив. Кто-то, кто упорно молчит и смотрит на меня в ожидании первого слова. Будто то, кто первым откроет рот, будет что-то значить. Подхожу ещё ближе и замечаю, как напрягаются служивые. Подхожу и с интересом отмечаю признаки явно магических изменений на чужом лице. Более мужественный подбородок, исправленный колдовством, ранее скошенный нос и прежде не растущая бровь теперь выправлены. Зачем я вообще помню про то, каким он был? Что мне с этих воспоминаний? Вырос и вырос — к чему только теперь сжимает зубы и с какой-то чуть ли не завистью даже косится на мои шрамы? Останавливаюсь на расстоянии двух шагов и, не зная, как и что ещё сделать, едва заметно развожу в сторону пустые ладони. Делить нам давно нечего: территория эта его, а не моя. — Мне стоит спросить, каким ветром?.. — Всё-таки заговаривает первым и тона придерживается очень спокойного, сдержанного. Даже заставляет себя кивнуть и растянуть губы в лёгкой приветственной улыбке. — Попутным, — отвечаю, чуть опустив подбородок, и сцепляю заведённые за спину ладони в замок. — Раз меня отправили сюда, то, стало быть, у нас есть общее дело. Не уточняю, кто и зачем, но, судя по его перекосившемуся лицу, — это и лишнее. Тут же всё понял. Должно быть, надсмотрщик, а может быть, и вовсе книжник, и его посвятил в суть своих проблем. Может быть, всё совсем наоборот и именно учуявший что-то не то Ядвиг сам обратился за ответами к чужим книгам? Если я правильно помню, то ему должно было хватить мозгов. Если его замечательный нагрудник и явно подаренные кем-то из высших чинов ножны не стали давить ему на виски. — Меньше всего мне бы хотелось иметь с тобой какие-то общие дела, — продолжает улыбаться, но в голосе улыбки ни на одну чёрствую крошку. Презрением так, немного сквозит, но будто нехотя, будто ему он как раз ещё не успел по-настоящему выучиться. — С чем бы ты ни явился, это вряд ли может быть мне полезным. Так что прошу… Делает красноречивый жест рукой, указывая ладонью прочь от ворот, но я только подступаю ближе. — Всё дело в гарнизоне, так? Этот, в отличие от служителя библиотеки, ниже, и его это заметно бесит. Отшатывается назад, вновь увеличивая расстояние между нами и привлекая внимание поигрывающих от нечего делать оружием постовых. — В том, что они там прячут? Деловито закатывает глаза и даже позволяет себе полный сдерживаемой злости выдох. Хороший такой, размеренный. Призванный заставлять дрожать от страха и почтения вчерашних новобранцев в рядах тех, кому не сегодня, так завтра умирать, защищая свой славный город. — Послушай сюда… Не слушаю. Даже не дожидаюсь окончания нравоучительной речи. Поступаю с ним ровно так же, как и раньше. Много лет назад. Не считаюсь ни с мнением, ни с желанием высказаться. Просто хватаю за плечи и до того, как встрепенувшаяся охрана успеет подскочить, оттаскиваю назад, подальше от караулки. Понимаю, что уговаривать отойти бесполезно. Лучше уж сразу отвести, если в итоге всё равно придётся. Пячусь, ухватившись за выемки на его доспехе, и его заставляю смешно бежать, спешно перебирая ногами. И, обескураженный, не кричит, не отбивается. Только хватает ртом воздух, не понимая, оскорбили его или не оскорбили. — Тихо, — пресекаю попытку ляпнуть что-нибудь очень глупое и отпускаю его так же резко, как и схватил. Достаточно быстро для того, чтобы он, раскрасневшийся от такого неуважения, развернулся и жестом запретил приближаться остальным. Действительно всегда был лучше меня. Благороднее. Даже сейчас, после такого оскорбления, сдержался. — Будь на то моя воля, ноги бы моей тут не было. Но я здесь и буду здесь столько, сколько потребуется. Нравится это кому-то или нет. А теперь ты слушай меня: я знаю, что в гарнизоне на побережье куда меньше воинов, чем так громко заявляется Кёрном. Почему? Поспешно оборачивается ещё раз, убеждается, что тревожно косящие на меня стражники больше не расслаблены, и уже сам делает несколько шагов прочь. Становится ещё дальше ото всех тех, кому должен доверять больше прочих. Уж точно больше, чем мне. — Я не знаю. И отвечает совсем без злости, будто ту всю налетевшим ветром сдуло. Досада одна осталась. Досада и упрямство, с которым упирается ладонями в бока. — Врёшь? — уточняю, и Ядвиг только качает головой, даже не взбрыкнув. Это побережье и его нехило беспокоит. Может ли статься так, что действительно остался приличным человеком? Хоть кто-то в этом городе? — Не вру. Только сегодня утром получил разрешение наведаться к ним. — От кого? — Госпожа Фаора была крайне любезна. Занятно. Вот, значит, кто имеет достаточно власти, чтобы отправить соглядатая на территорию, вверенную своему дорогому другу. Нужно не упустить и это. Как и то, что, очевидно, не такие уж они и друзья, какими хотят казаться. — Чудно. И чуднО тоже. Насколько же здесь всё для меня теперь чудно и непонятно. Все эти люди, их скрытые мотивы и цена улыбок. Какая продаётся за хорошую чашку, а какая за удар ножом в бок? — Прогуляемся? Без компании, — уточняю, бросив взгляд за его плечо, и Ядвиг тут же толкует это по-своему. И забывает про то, что я так непочтительно его оттащил. — Опасаешься, что припомню старые обиды? Вот о чём думал всё это время. Каждую секунду, что я рядом. Только одно в голове и крутил. А вроде целый капитан. С палашом. — Серьёзно, Анджей, если я захочу что-то припомнить, тебе хватит и одного меня. Улыбается задиристо и знакомо, и мне хочется попасться на миг. Всего на секунду. На одну, которой хватает на то, чтобы вспомнить, что он не тот, с кем мне стоит чем-то мериться. Поэтому только нарочито прохладно уточняю: — Правда? Он ожидаемо оскорбляется и стаскивает перчатки с рук. — Кто из нас тренировался по три часа кряду, пока другой таскался по борделям? Отвечаю одной только кривой ухмылкой и позволяю ему наслаждаться уверенностью в себе. Пусть. Пусть, тем более, что он прав. Он упражнялся без устали, чтобы чего-то достичь, а всё моё достигательство случилось исключительно вопреки моим желаниям. Да и чего я достиг, если разобраться? Научился за пару лет не ронять меч и более сносно швырять ножи? Любой бы научился, дать ему столько силы. Да и то с дальнобойными так сладить и не смог. Нет уж, всё, что метает стрелы, лучше держать подальше от меня. Ядвиг же, наоборот, кратко раздаёт указания и цепляет за спину облегчённый арбалет. Колчан с короткими стрелами прилаживает на пояс и, кивнув мне, приглашает следовать за собой, за городские, давно распахнутые ворота, ведущие и к предместьям, и к гарнизону, стоящему в отдалении посреди песчаной косы. Первые ни одного из нас не интересуют, и потому молча сворачиваем вправо. Держится на расстоянии метра и всё косится, я же едва замечаю его вовсе. Куда интереснее глядеть на некогда знакомые места при свете дня. Конец апреля стоит, а чудится, будто ещё немного — и лето окончательно отодвинет раннюю весну. Тут и море совсем иное, не то что в продуваемом жестокими ветрами Штормграде. О нет, здесь воды куда ласковее, и если и доносится что от солёной глади, то едва ощутимый бриз. Не бывает ни зимних штормов, ни опасных ураганов. Понимаю, что ни разу не видел, чтобы заводи цвели или поверхность воды покрывалась вонючей тиной. Неужели и тут ещё действует чья-то магия? Оберегает побережье? Может, и то, что теперь является библиотекой, под защитой тех же угасающих чар? — Надолго вернулся? Отвечаю не сразу, кося глазом на по-утреннему светлое небо, и в итоге пожимаю плечами, не зная, что в итоге следует говорить: — Надеюсь, что нет. Незатейливая правда лучше ненужной лжи, и Ядвиг кивает, несмотря на то, что, не скрываясь, кривится. Но что я ему теперь? Столкнулись по воле судьбы на пару часов, да так же быстро и разойдёмся. Мужчина, в которого он вырос, должен уметь терпеть такие незначительные неудобства. — А Июлия?.. Едва не останавливаюсь, взметнув носком сапога песок, и, немного напрягшись, вспоминаю ещё одну из причин его ко мне ненависти. Ну конечно же. Июлия, пороги которой он обивал, а после был поднят на смех, застигнутый в кустах под её балконом. Любовался втайне, а я понятия не имел, как выглядит моя взрослеющая невеста. — Известили?.. И беспокойство в его голосе, и страх. Даже надежда. И ни одно из этих чувств я не собираюсь подкармливать и развивать. — Что ты знаешь об этом, в маске? — Меняю тему до того, как он ринется бить мне морду, и Ядвиг пинает подвернувшийся под подошву, утопленный в песке на четверть камень. Не нужно быть чересчур башковитым для того, чтобы понять, что только что наступил на его больной палец. Сразу понимает, о ком я, и, без сомнений, не испытывает к нему никаких симпатий. — Только то, что он отирается в прибрежном гарнизоне и не показывается в городе. И нетрудно понять, почему. Если занимаешься какими-то тёмными делами, то мелькать на людях стоит как можно реже. Хотя бы для того, чтобы они не запомнили твоей маски. Запомнят её, а там кому-нибудь взбредёт в голову глянуть и на лицо. — Ни звания, ни регалий. Даже имени не знаю. И думаю, что никто, кроме Кёрна, не знает. Молчит какое-то время, уходя вперёд, а после, заметив, что я не тянусь следом, оборачивается, становясь спиной к слепящему солнцу, и делится уже не фактами, а сплетнями, что служивые, подобные ему, обсуждают за кружкой пива в таверне после переданного караула: — Он таких любит. Безликих или в глубоких капюшонах. При упоминании «капюшонов» невольно дёргаю уголком рта и надеюсь, что хотя бы их мне повезёт не встретить. Хотя бы не раньше, чем я сам того захочу. — Поговаривают, что и с последними частенько имеет дело. — С наёмниками Ордена? — уточняю для окончательной ясности, и Ядвиг, приложивший ладонь к глазам, коротко кивает. После, прищурившись, смотрит вдаль и, безуспешно пытаясь отгородиться от солнца, ищет глазами тёмный силуэт гарнизона. Но рано ещё вглядываться. Рано, пока не увидели выросшие со стороны восточной стены скалы и густую тень, что они отбрасывают в это время дня. Пока перед глазами один только песок и поодаль, западнее, синие, разбивающиеся белой пеной волны. Довольно далеко, чтобы обрушиваться гулом. Долетают лишь шёпотом. Сам не замечаю, как меняю направление, и, вместо того чтобы постоянно держаться прямой, беру левее, к воде поближе. Ядвиг, которому что со мной, что без меня совершать эту прогулку, не выглядит как тот, кто мог бы быть сильно против. Кажется, что и вовсе даже рад потрепаться о своих насущных делах с кем-то, кого не подозревает в наушничестве или измене. Странно, что не подозревает. — Говорят, что иногда видят одного или двух наёмников около его кабинета, а после пропадает кто-нибудь из городского совета или членов их семей, — роняет фразу небрежно, без злости или досады, и тут же вскидывает взгляд. Оценивает мою реакцию. Или её отсутствие, что вернее. Да и как мне реагировать на такую ерунду? Мало ли кто и для чего является в чужие кабинеты? Я сам где только не был. Какие только заказы не брал. И не всегда то, что от меня требовали, было очевидным на первый взгляд. — И ни у кого не хватило мозгов связать это с Кёрном? Наверное, стоило сначала вызнать, не казнят ли за такие предположения в этом прекрасном свободном городе, выведя куда-нибудь поближе к тракту, но как-то к слову не пришлось. — Так в других домах их тоже видят. — Ядвиг лишь подтверждает мои мысли своей колючей ехидцей и, ещё раз глянув вперёд, заслонившись от солнца, предполагает со скрытой досадой: — Может, ты и сам не прочь поболтать с кем-то из тех, кто убивает за деньги. Так разве это доказывает что-то? Смотрю на него, отстав на два шага, и думаю, что он и сам бы сошёл за кого-то, работающего за чужую монету или блестяшки, если золотых не отыщется. Длинноволос не по форме, и лицо, пусть и подправленное магией, всё равно слишком чистое. Без выемок и шрамов. Должно быть, не пренебрегает тренировочным шлемом. Доблесть доблестью, а не каждая ведьма сможет исправить то, что причинил меч. Скорее всего, дослужившись до капитана, в реальном бою Ядвиг никогда не был. Напоминающий мне наёмника, только и знает, с какой стороны браться за меч. А сможет ли его вонзить, если потребуется? Если напротив будет не манекен? — Я сам теперь убиваю за деньги, — бросаю слишком мрачно из-за обступивших меня мыслей, и он вертит шеей, не понимая, с чего вдруг такая перемена. — Тогда, может, это ты и убираешь неугодных Кёрну? — отшучивается, а я, пусть и понимая, не поддерживаю остроты. Слишком глупая. Да и никакие мы не друзья для того, чтобы перекидываться ерундой, скрадывая время. — Меня здесь и не было неделю назад. И прошлые девять лет. Может, за это и расхлёбываю. Как там сказал тот лысеющий маг? Нельзя шататься везде, а одного конкретного города избегать? Но что же тогда с югом, пока я на севере, и наоборот? Род людской всё ещё не вымер. И, надо думать, скорее монстры кончатся раньше, чем мелкие изворотливые человечишки. Со мной или без меня. Без любого из таких, как я. Без любого из таких, как Лука или даже Ядвиг. Без любого из любых. — Когда нужно найти виноватых, для членов совета такая мелочь не является аргументом. — Улыбается примирительно и, в очередной раз глянув вперёд, наконец-то видит то, к чему с таким нетерпением приближается. Гарнизон показывается из-за каменного выступа нависшей над полосой песка скалы. — Виселицу выкатывают прямо на главную площадь. Знаешь, сколько народу собирается посмотреть? А демократия так и царствует. Остаётся надеяться, что я подобного торжества справедливости не застану. Не получу приглашения посетить это чудное мероприятие вместе с новообретённой семьёй и невестой. Как она, интересно, моя впечатлительная невеста? Находит казни занимательными или предпочитает посещать подруг, а не выяснять вместе со всеми, хорошие тряпки отхватит палач в этот раз или нет? — Припоминаю. Глядит на меня долго в этот раз, можно даже решить, что таращится, но ничего не говорит больше. Несколько минут молчит и держится со стороны высоких каменных уступов, оставив мне море и редкие, долетающие прямо до кожи солёные брызги. Палаточного лагеря, который я видел ночью, и в помине нет. Только чёрные следы костров на песке. Неужто все убрались внутрь? Подходя ближе к новым, ещё не потемневшим, наспех прилаженными взамен прежних воротам и выставленным подле них караульным, гадаю, к чему такая очевидная ложь? Или потомственных богачей считают настолько невозможными глупцами? Но если замедлить шаг и вспомнить: думал ли я хоть раз о тех, кого призвали на службу и разместили за городом, пока жил за его стенами? А Штефан? Он упоминал гарнизоны и вояк в своих разговорах? Вряд ли. Золото и рабочие, его добывающие — вот главное, что его интересовало и интересует. Такой и пропажу десяти тысяч жителей может не заметить, куда уж тут помнить про простых служивых с копьями или топорами. — И как мне тебя представить? Вопрос вырывает меня из пространных размышлений уже за два десятка метров до скрестивших свои пики постовых, и это напоминает мне что-то. Что-то, что мне довелось испытать совсем недавно. — Никак. Просто покажи бумагу, и осмотрим, что получится, изнутри. Коротко кивает, зачёсывает назад растрёпанные ветром, выгоревшие на солнце волосы и лезет под доспех, выуживая из-под него свёрнутое и перевязанное тонким куском витой верёвки разрешение. Разворачивает тут же и, мельком глянув, убедившись, что всё правильно, и, будто бы невзначай продемонстрировав мне и оттиск чужой печатки на сургуче, и подпись, спрашивает, понизив голос: — А если найдём то, чего не должны найти? Гляжу на него в ответ и вспоминаю, отчего же мне так не нравится выполнять работу в сомнительной компании. И смутной тоской прошивает тоже. Если бы только было можно поменять одного болтливого спутника на другого. Тот, по крайней мере, если бы и задавал глупые вопросы, то исключительно для того, чтобы отхватить подзатыльник и увернуться от него. Этот же… Этот действительно никогда не сталкивался ни с чем серьёзнее пьяных драк. Теперь я уверен, что не сталкивался. — Тогда покажешь ещё и ради чего тренировался по три часа подряд. Кривится в ответ, показывая, что не оценил шутки, но ладонь на рукоять меча всё-таки кладет. И теперь милостиво позволяет идти первым уже мне. — Стоило бы взять с собой отряд. В затылок бросает, когда до ворот остается не больше пяти метров, и я улыбаюсь против воли. Не оборачиваясь и глядя перед собой. А выставленные караульные отчего-то, глядя на моё лицо, крепче сжимают свои пики. И вытягиваются прямее, перестав горбить спины. Что же, у меня и вправду такая мерзкая рожа, или это Ядвиг такая известная птица? — Против целого гарнизона? Веселюсь почти в открытую, а он огрызается, снова нагнав. — У тебя даже ножа при себе нет. — Нож есть. Возражаю, и он делает вид, что приятно удивлен. — Часто используешь в драке? Перекидываемся короткими репликами как ударами, а ворота уже вот они. Под самым носом. Так близко, что отдельные щепки разглядеть можно. И щель меж двух створок, что не заперты, а только притворены. Почувствовать запах свежего спила и рассмотреть совсем недавно врезанные массивные петли. — Нет. Не вру, и он с готовностью кивает, показав, что охотно верит. И даже успевает быстро мстительно ляпнуть до того, как приблизимся к непонимающе переглядывающимся караульным вплотную: — Оно и видно. По лицу. Приподнимаю уголки губ в ответ, показывая, что оценил то, насколько он в самом деле вырос, и позабыл про все свои обиды, и не ищет способа подчеркнуть своё превосходство. Если бы успевали, то я всенепременно бы ещё добавил, что и мечник из меня вышел так себе, пускай бы порадовался. Но увы, уже некогда тешить чужое самолюбие. Дошли вместе с высоко поднявшимся и замершим прямо над нашими головами, обозначившим полдень солнцем. Время, отведённое для шуток, закончилось. Перед глазами теперь не желтоватые, выглаженные ветрами пески, а панцирные нагрудники безо всяких знаков отличия. Ещё шаг, и останавливаемся напротив. Вижу, как по чужому виску, наполовину прикрытому шлемом, одна за другой каплями стекает пот. Ещё бы, на таком солнцепёке. Даже мне, хладнокровному во всех смыслах и в расстёгнутой куртке, припекает остриженную макушку. — Пускать не велено. Тот, что левее из постовых, оказывается словоохотливее и давит из себя аж три слова. Другой и вовсе ограничивается тем, что чуть ниже опускает свою пику. Оборачиваюсь, позволяя Ядвигу продемонстрировать свою бумажку, и тот, вытягивая руку и не позволяя заляпать белый плотный лист чужим пальцам, так и лучится всё тем же лёгким превосходством. — Это смотря кем. Видно, это у него не только ко мне. Это у него теперь ко всем. Как же, теперь Он — капитан, а перед ним простые караульные. Как же удержаться и не ляпнуть чего, приправленного нотками легкой снисходительности? Показал своё дозволение и ломится вперёд, нажимая на древки копий. Один из караульных пытается помешать ему, остановить вытянутой ладонью, но не успевает и дотронуться. Я перехватываю чужое плечо куда вернее и крепче. Сдавливаю его и, потянув, вынуждаю сделать два шага назад. И обескураженный Ядвиг, должно быть, ощутивший мои пальцы и сквозь кожаное укрепление, пятится. — Позови своего командира. — Пользуюсь его замешательством и обращаюсь к тому пикейщику, что показался мне более разговорчивым. От капитана, что притащился со мной, толку выйдет мало. Больно уж отличаются его красивые, тренировочные драки от настоящих. — Того, что носит маску. — Я бы попросил… Ядвиг поднимает вверх указательный палец той же руки, которой сжимает край своей разрешительной бумаги, и я одергиваю его и отпускаю сразу же. — Не проси. Закрой рот и не мешай пока мне. Легонько пихаю в лопатку и кивком подбородка настаиваю на своей просьбе. Пикейщик хоть и колеблется, но всё-таки оставляет свой пост. Тот, что остаётся, направляет остриё своего оружия ровнёхонько под мой кадык. И чётко так. Выверено. Одним движением без лишних взмахов и суеты. Вот этот явно знает, что делает. И взглядом всё время оценивает. Ни на мгновение его не отводит. Только от меня. Ядвига почему-то не посчитал достойным своего пристального внимания. Ядвига, который такое пренебрежение своей персоной считает очень оскорбительным. — А… — Тихо. Прерываю его ровно за секунду до того, как ворота заскрипят, и тяжёлая створка приоткроется шире. Оставшийся стеречь вход опускает древко и делает шаг в сторону, освобождая проход одновременно с тем, как возвращается второй. Становится на своё место и, стащив с головы шлем, отирает мокрый лоб и только после этого говорит, что: «Можно, его превосходительство разрешили». Значит, из благородных, или мнит себя таковым и наслаждается тем, что нагоняет страха на малообразованных деревенских, которые только и мечтают отбыть службу и вернуться назад, под родной кров. Шагаю вперёд первым, но Ядвиг вспоминает, что он тут главный спустя полсекунды, и так же, как я его до этого, придерживает меня за плечо и обходит около одного из выставленных караулом вояк. Демонстративно бодро выпрямляет спину так, будто к позвонкам приколочена длинная доска, и решительно толкает одну из массивных дверей, вместо того чтобы просто повернуться боком и зайти в образовавшийся проём. Продолжает упорно доказывать что-то одному из нас и забывает о том, что ему не положено ломиться вперёд подобно молодому, ещё не знающему правил и принятых церемониалов выскочке. Вот и цена всей выучки. Всех лет. Не тороплюсь нагнать, но и не медлю. В конце концов, у каждого из нас свои резоны попасть в это место. Он скорее всего ожидает встретить здесь беглых или дорожников, может быть, наёмников в тех самых упомянутых плащах, я же — тварей много хуже. Запертых в клетках или где-нибудь под землёй. Может быть, увидеть следы крови или когтей. Но стены каменные, а песок утоптан сотнями ног. Даже если тут кого-то и сожрали прямо этой ночью, ни капли алого уже не найти. Запоздало оглядываюсь назад, чтобы, задрав голову, глянуть наверх, на крытую угловую башню и дозорного, но тот либо дремлет, либо и вовсе прохаживается в другой стороне, оставив свой пост. Стена, выходящая на море, выглядит брошенной и тихой. Даже Западные ворота и караулка подле них выглядели куда оживленнее. С тремя с половиной стражниками, лениво плюющими себе под ноги. Здесь только скрипят двери бараков, да изредка кричат пролетающие над головой чайки. Тишина, дробящаяся разве что шумом волн да далёкими ударами молота в кузне. — Надолго в Голдвилле? Оборачиваюсь на чужой спокойный голос и в говорящем узнаю того, кого видел прошлой ночью. И кого-то ещё тоже упорно узнаю. Мое подсознание узнаёт, но кого именно — не разобрать. Голос у него абсолютно безликий, без акцентов или картавости. Без визжащих, режущих слух интонаций. Голос и голос. А вот лицо… Лицо наверняка примечательное, раз прячет его за маской. Если это всё не пустой маскарад ради пущей таинственности. Но кто станет носить кожаную маску и капюшон под палящими солнечными лучами исключительно для того, чтобы производить впечатление на других? Ждёт нас чуть поодаль, увязая сапогами в грязном, перемешанном с землёй песке, и не выгадать, спокоен он или нет. Сцепил голые, странно смотрящиеся на фоне всего закрытого тела ладони в замок чуть выше брючного ремня и замер. Приближаясь, Ядвиг коротко кланяется ему, опустив одну лишь голову, и, получив ответный строгий поклон, протягивает свой пропуск. Я, не размениваясь на приветствия, только лишь возвращаю вопрос: — У меня на лбу написано что-то, о чём я не знаю? Поворачивает шею в мою сторону, и теперь, вот так близко, могу рассмотреть через прорези в его полностью закрывающей большую часть головы маске, что глаза у него разные. Один неестественно голубой, а второй будто залит чем-то чёрным и блестящим наполовину. Как если бы повреждённый зрачок расплылся по глазу, разорвав радужку, и порос красными капиллярами с другой стороны. И веки будто оплавившиеся. Оба красные и надутые. Нависшие и грубые, лишённые ресниц. Вспоминаю, как один из караульных спрашивал у другого, живой ли он вообще, и понимаю, почему он носит эту маску. Но моё лицо изучает со странным интересом. С каким-то пренебрежением даже. Смотрит пару секунд, а после отворачивается и жестом велит следовать за собой. Неторопливо отойти к одному из бараков, который, судя по расположению, может служить как домом советов, так и его личными покоями. — Наёмники редко оседают в одном месте. — Рассуждает без неприязни в голосе, но и дружелюбием от него не веет тоже. Маска на удивление не глушит, не заставляет интонации как-то искажаться или вибрировать. — Да и, если на чистоту, денег на то, чтобы осесть в месте подобном этому, у них тоже хватает редко. И ни одной души вокруг. Ни одного прикорнувшего у стены уже бывалого вояки, ни одного трусливого новобранца. Где же они все? Никто не бегает с котлами, никто не колет дрова рядом с полупустой, да и почти уже развалившейся поленницей и таким же ветхим навесом. — Ваших хватает? Спрашиваю небрежно, осматриваясь больше для того, чтобы вернуть любезность, и замечаю неприметный, прикрытый крышкой колодец чуть поодаль от лестницы, ведущей уже на южную стену. Рядом стоит ведро, и веревка привязана совсем новая, но это ерунда. Пользуются и пользуются, хрен с ними, а вот две пары длинных двойных царапин на крышке, которые никто не додумался прикрыть… Хороший же должен был быть прыжок, чтобы такие оставить. Такие борозды. Непременно бы провел пальцами, да не подойти ближе, не вызывая лишних вопросов. Этот, в маске, что не изъявил желания представиться ни реальным, ни выдуманным именем, наверняка обратит внимание. — Не жалуюсь. Пока держится холодно, но нет-нет, да взглянет, обернувшись назад. Просто косить глаза ему не позволяют капюшон и маска. Коричневое и то, и то, должно быть, чтобы не так сильно грелось на солнце. А ножны полуторника чёрные. Полуторника с вытянутой рукоятью, которой он то и дело касается пальцами при ходьбе. На затейливую филигрань и вовсе не обращаю внимания, богатые и те, кто мнят себя таковыми, любят подобные выкрутасы, не прибавляющие ни скорости, ни ловкости в бою. Меч как меч, каких много. Даже не знаю, почему зацепился за него взглядом. Сколько таких видел — не счесть. — Чудно. Тогда мы сработаемся. Не могу отказать себе в удовольствии поддеть его и тут же получаю ответ, на который совсем не рассчитывал. Ядвиг, по изменившемуся лицу — тоже. — Если я правильно понимаю, то это именно вас упоминал господин Кёрн? Значит — уже и упоминал. Неужто и впрямь рассчитывает поручить какое-то дело? «Выскочке-мальчишке»? Или умнее прочих и не зря трёт задом свой стул, и уже знает, чем именно я могу оказаться полезен? — Может быть, — не отрицаю и сам меняю направление движения, заприметив среди однотипных каменных зданий ещё одно, стоящее в значительном отдалении от прочих. С зарешечёнными окошками и уходящее ступенями вниз. Карцер или темница, которую никто не сторожит. — А ещё он упоминал, что под вашим началом больше трёх тысяч воинов. Где же они все? Про три — это, конечно, изначально были сказки, но вот хотя бы тысяча… На тысячу я бы посмотрел. Развожу руками в стороны, будто пытаясь охватить ладонями всё пустующее пространство, и чувствую, как прижигает затылок предупреждающим взглядом Ядвига. Удивительно, я просил его не трепаться, и он молчит. Может, дело в каких-то особых взглядах или интонациях? А этот, в маске, так и не представившийся, но охотно меняющий направление и прогулочным шагом следующий к карцеру, не то кашляет, не то посмеивается сквозь ротовую прорезь своей маски. Только теперь, отвлечённый его глазами, замечаю, что она совсем узкая и почти не открывает его рта. Видно только очертания губ и белых, уцелевших зубов. Огонь или то, другое, что так изуродовало его кожу, видно больше всего пощадило нижнюю часть лица. — Рассредоточены по более важным стратегическим пунктам. — Словно посмеивается над наивностью моих вопросов, а после отступает ближе к притворённым, почерневшим от времени дверям. И, что занятно, те абсолютно целы. И никаких отметин на них нет. — А в чём дело? Может, стоило взять с собой меч, для того чтобы чувствовать себя достаточно защищённым? Кивком указывает на ступени, и я сначала не понимаю, с чего ему быть таким радушным, а после припоминаю, что в бумаге, данной Ядвигу, упоминалось о беглых преступниках, которые могут укрываться в стенах одного из гарнизонов или за ним. Поэтому этот в маске нас и водит, не задавая лишних вопросов. Решил отделаться поскорее, прекрасно зная, что никаких дорожников и конокрадов мы тут не найдём. Вопрос лишь в том, в курсе ли рука, держащая край его капюшона, что их удравших зверушек кто-то видел. Если догадывается, то назад можно и не подняться. — Я посмотрю. Бросаю Ядвига, быстро глянув на него через плечо, и он, согласно кивнув, берётся за рукоять своего меча. Второй тоже предпочитает остаться сверху якобы для того, чтобы держать дверь и внутрь пробивалось немного света. Я же, вслушиваясь в царящую внизу тишину, меланхолично думаю о том, почему нельзя было начать с бараков или хоть бы его личных покоев. Кухни? Почему всегда какие-то вонючие подземелья? Впрочем, никто никогда и не прячется на виду. Все выбирают горы потемнее. Ночные твари не коротают время, выскребая из плошек остатки постного супа около общего костра, слушая чужие байки, терпеливо ожидая пока их обнаружат. Внизу сыро, и даже крыс нет. Если и водились когда-то, то все от голода передохли. Камеры давно пустые. Прохожу вперёд, туда, куда не добивает светом с улицы, и, сморгнув пару раз, осматриваю не пустые маленькие клетушки, а пост охраны. И не нахожу там ни ключей, ни крючка для лампы. Даже на столе, придвинутом к стене, такой слой пыли, что становится ясно, что сюда и не спускался никто последние несколько лет. Судя по всему, насколько я могу разглядеть, следы на полу только мои. Трупной вони тоже нет. Только затхлость и плесень. Да и та завелась после весенних дождей. Потолки хилые, скоро совсем обветшают, и тогда уж не будет так мрачно. Нет, если и используют что в качестве карцера для провинившихся солдат, то точно не эту ветхую постройку. Ещё пара хороших ливней пройдёт, может, зиму выстоит, и всё, развалится. Опоры не выдержат. Прохожу по коридору от начала до конца ещё раз, на всякий случай, но так ничего и не заметив, ни люка, ведущего ещё ниже, ни сдвинутых в угол ящиков, возвращаюсь наверх, на солнце. Щурюсь от такого резкого перепада света и тьмы и невольно отворачиваюсь, сделав пару шагов по грязному песку. — Нашли кого-нибудь? — Участливо спрашивает голос, хозяином которому приходится теплостойкий любитель масок, и я отрицательно качаю головой. — Желаете осмотреть и казармы? Вдыхаю свежего, не пропитанного затхлостью воздуха и, уже почти кивнув и приготовившись провести в его компании весь день и большую часть ночи, застываю. На глаза попался самый заурядный просторный хлев, рядом с которым зачем-то бросили телегу. Добротную, с новыми, совсем недавно ошкуренными оглоблями и высокими бортами, с такими узкими промежутками между перекладинами, что местами там нацеплялась солома. Телега стоит, хомут лежит, а ни хозяина, ни его лошади. — А там что? Спрашиваю, а сам знаю ответ. Знаю, где держали ту тварь, которая выла ночью. — Пока ничего. — Даже голос не дрогнул. Ни единой секунды не нервничает, только пальцы никак с рукояти меча не уберёт. Пускай себе и лежат поверх неё небрежно, будто по привычке. Пускай делает вид, что расслаблен, но я знаю, что нет. Я уверен, что нет. — Ожидаем поставку из предместий с часу на час. Вспоминаю, что про это я тоже слышал, и снова оборачиваюсь к телеге. Должно быть, пастух оказался из любопытных. Или тварь в загоне завыла некстати. — Так они вас кормят? — Ядвиг не удержался и полюбопытствовал в итоге. Но фраза настолько невинная, что я если и кривлюсь, то по привычке. Мне всё ещё удивительно то, что он столько продержал рот закрытым. — Задаром? — За плату. — Носящий маску, но скрывающий свои звания отвечает ему не без насмешки, и я оставляю их снова. Ухожу вперёд, теперь уже к этой самой телеге. Понимаю, что если и сожрали кого-то, все следы давно смыли, но если убирать было поручено простым деревенщинам, то те могли и упустить что. Кто вообще держит монстров там, где столько деревенщин? У них же язык, как метла, через одного. Что же здесь не так? Что тут не то… — Можете дождаться и проверить, капитан. Я не знаю, где моя копия договора. Конечно, капитана интересуют бумаги и соглашения. Капитан явился сюда исключительно потому, что возмущён бессовестным отношением к селянам. Народный герой и защитник простого люда. Как Ядвиг ещё не додумался? — Я посмотрю? Спрашиваю, не оглядываясь назад, и подхожу всё ближе и ближе к рассохшимся воротам некогда не то конюшни, не то свинарника. Если откажет, то не успели прибрать. Если согласится, то отскоблили всё до досок. — На помёт и грабли? — Переспрашивает у моего затылка, оказываясь куда ближе, чем был с десяток секунд назад, и я замираю в каких-то пяти шагах от своей цели. — Ради всех богов. На этот раз двигается сразу за мной. Не остаётся снаружи, и только по одному этому я уверен, что не прогадал. Кого бы они не держали здесь — оно было тут. Сейчас, конечно, нет, зверь бы заметался, подойди я на сто шагов, но он был здесь. В одной из трёх стальных клеток, выкованных из металла и едва ли не в человеческий рост высотой. Все три разные, но бок о бок друг к другу. Две даже имеют общую стену. Какой идиот додумался рассадить нечисть так близко друг к другу? А нечисть была. Была здесь, в этом старом коровнике с выломанными перегородками и сваленными к одной из стен, опрокинутыми корытами. Всё лишнее повыдирали или сдвинули. Всё убрали. Видимо, важно было, чтобы крыша над головой была. А остальное мелочи. Остальное не важно, кормить тварей выходило и так, подпихивая ещё живую, трепыхающуюся добычу вилами в спину. — Для кого клетки? Спрашиваю, останавливаясь напротив средней, которая, будь побольше, и для тролля была бы годна, и опускаю глаза вниз. Всё дно устлано соломой. И, как и везде — ни капель крови, ни сорванных ногтей. Ничего, указывающего на то, какую тварь они сюда засадили, а после перепрятали. И это — очень плохо. Плохо не знать, с чем имеешь дело, когда прутья чужой темницы толщиной в два твоих пальца. — Для скота, разумеется, всем здесь нужно что-то есть. — Ложь настолько наглая, что вызывает у меня улыбку. Должно быть, привычно неприятную, раз хозяину маски не сдержаться, и он тут же делает полшага вперёд и, оперевшись ладонью о прутья, добавляет, понизив голос: — Но раньше в них держали ещё и шпионов. Обратите внимание на механизм. И ведёт головой в сторону, на пару секунд обнажая кусок голой шеи. Там у него кожа совершенно ровная и белая. Выходит, умудрился пострадать только лицом? Или ему помогли пострадать только лицом? Прослеживаю направление его взгляда и понимаю, что замок — это так, баловство. Просто бестолково свисает вниз абсолютно ненужный, а так, по уму, заслонку клетки поднимают лебедкой. Этой самой цепью. Вон и крюк есть. Лежит себе в соломе, а рядом с ним ещё кое-что, стыдливо припорошенное жёлтой трухой и накрытое рогожей. — Хорошие решётки. — Одобрительно киваю и, толкнувшись от холодного металла, выпрямляюсь во весь рост. — Курам уж точно не сбежать. Всех благ. — До следующей встречи. Огибаю его по дуге, возвращаясь на улицу, и понимаю, что ни лешего здесь больше не найду. А этого хоть пытай — не расколется. Да и как его вытащить так, чтобы никто не заметил, если он всегда отирается тут, в гарнизоне? Пустынном с виду, но стоило только выйти, и, надо же, из кузни выскочил подмастерье и запалил свою трубку, а на дальней ко мне стене показался караульный. Нет, кто-то всё-таки есть. Не все были переброшены или, чем нежить не шутит, пожраны. Далеко не все. — Я почти ничего у него не спросил! Ядвиг нагоняет меня уже около ворот, а рот открывает и вовсе за ними. Я почти и забыл о нём, а он, вместо того чтобы остаться и выполнять уже свои обязанности, зачем-то бросился за мной. Жутко ему стало, что ли? — Нечего больше спрашивать. — Дожидаюсь, пока уйдём достаточно далеко, прежде чем заговорить, не опасаясь встречного ветра, уносящего наши слова назад, к так и изнывающим от жары постовым, и, подумав, решаю, что можно поделиться с ним своими размышлениями. Может окажется полезен, кто же знает. В любом случае, если вздумает вдарить по затылку или уколоть кинжалом со спины и наябедничать Кёрну или ещё кому, не удивлюсь. — Кости в углу человеческие, но тех, кто их обглодал, в гарнизоне уже нет. Надо думать, перепрятали тем же способом, что и притащили на побережье. — Что? — Сбивается с шага, делает ещё несколько по инерции, а после и вовсе останавливается посреди дороги. — Я даже не понимаю… Не понял, зачем им такие массивные клетки. Не понял, что нужно было искать глазами. Не мог и вообразить, что ищем мы вовсе не дорожников. Наверное, мне стоит быть великодушнее и помнить о том, кто он, и не требовать слишком много. И не раздражаться тоже. Разве что желать избавиться от него побыстрее мне никто не запретит. И не ждать, что напряжение на лице сменится вдруг каким-то пониманием. — Чем ты вообще занимаешься? Понижает голос так, будто нас ещё могут услышать, и я больше не стою на месте. Отворачиваюсь и ускоряю шаг. Дошло до него, наконец, и взгляд у него меняется. Отмерев, нагоняет меня и, держась слева, то и дело заглядывает в моё лицо, словно в надежде на то, что там, на щеках или лбу, проступят какие-нибудь буквы. Даже на шрамы глядит иначе, без снисходительности бывалого воина, которому вдруг сунули в подмастерья какого-то недоучку. — У нас общее дело, помнишь? — Ещё пару часов назад ты был готов спровадить меня и забыть, как страшный сон. Напоминаю из какой-то чужой, проклюнувшейся внутри вредности, которой мне будто не хватает весь день, и Ядвиг кривится, как маленький. Таким я его и помню. Подвижным терпеливым мальчишкой, готовым часами караулить под чужим балконом. Куда уж этому было исчезнуть от каких-то там «трёх часов тренировок» в день. — Это было пару часов назад. До того, как я понял, что ты знаешь куда больше моего. Обезоруживающе честен, да не впечатляет. — И теперь мы сразу стали друзьями? — Лучше умереть от загноения внутренностей. — Вот поэтому не впечатляет. В своём отношении ко мне он тоже остаётся честным. — Но мы можем быть союзниками. На какое-то время. Предлагает и снова останавливается, видно вспомнив, что давно взрослый мужчина, которому не пристало бегать за кем-то по чуть что взвивающемуся в воздух песку. — Я загляну, как выясню что-нибудь. — Обещаю сразу, не думая, решив, что полсоюзника лучше, чем никакого, и заодно даю непрошеный совет. — Если хочешь дожить до очередного звания, то не суйся под землю. Ни один, ни с отрядом. Может быть, и не стоило, но пускай ещё поживёт. — И как это понимать? Оставляю его, озадаченного и не сдвинувшегося ни на метр, позади, посреди песчаной полосы, и прибавляю шага. В отличие от него, мне не платят жалования за праздные шатания. Солнце высоко, и хорошо бы ему ещё оставаться на небе, когда я доберусь до поместья. *** Услышал ещё в коридоре. За несколько метров до двери. Возню, всхлипы, какое-то шебуршание, а после, почти сразу же, и почувствовал. Остановился, оставляя на досках полового покрытия стекающие с куртки дождевые капли, и нарочно выждал ещё немного, прежде чем добраться до нужной двери и дернуть за неё. Уже знаю, что увижу за ней, и холодно, без порывов и приступов желания ломать и ранить, злюсь. Злюсь устало и вымученно и, возможно, даже немного удивляюсь тому, что после такого длинного дня меня хватает на такие сложные эмоции. Почти по пустякам. Почти. Если бы то, что кто-то решил проверить содержимое моих вещей, можно было считать пустяком и, окромя сумок, сунул нос туда, где ценностей и держать-то негде. Нарочно не тороплюсь, позволяя незваному гостю ещё помучиться, и, шаря взглядом по стенам, невольно останавливаюсь зрачками на ночной черноте за по недосмотру прислуги не зашторенным окном. Когда не спишь, приходится укладываться на разной степени паршивости матрацы только для того, чтобы дни не сливались в одни бесконечные сутки. Мне кажется, что я застрял в одних из таких. Помню, как спускался с крыльца утром, меланхолично размышляя, кто же мог подкинуть мне чьего-то хитрого варева в тарелку, а теперь, сморгнув, обнаруживаю себя мокрым после вечернего дождя, который встретил, бродя в самом дальнем углу городского кладбища, гадая, покажется кто из сбежавших тварей или нет. Гадая, куда же понесло их всех и куда делись те, кому не повезло наскрести сил на рывок к свободе или оказаться недостаточно близко к выломавшей ворота монстрятине. Или, напротив, повезло? Что если выломавшим створки был тролль? Но разве возможно не заметить бежавшего тролля? Не услышать его рёва? Вопросы, вопросы, вопросы… Может, и стоит похитить этого не располагающего к задушевным беседам типа в маске и расспросить уже по-другому. А может, и оставить с тем, кто расспросит. Глядишь, заодно и взбодрится, перестав считать себя ни на что не годным. На какое-то мгновение, пока изучаю рисунок на шторах, даже верю, что всё раскрутится так просто. Но из комнаты, в которую я нарочно не захожу, раздается длинный, полный отчаянья всхлип, и я решаю, что довольно. И глупых размышлений, и ожидания. Так и выть начнёт, собрав своим блеянием полдома. Решительно нажимаю на дверную ручку, предпочитая не гадать, а просто посмотреть, кто же такой любопытный, и понимаю, что нет, не соберёт. Потому что не разговаривает. Даже рыдает почти беззвучно, лишь всхлипывает с громкими вздохами, со свистом наполняя легкие воздухом. — А брат твой где? Захожу внутрь и притворяю за собой дверь, нарочно не хлопая. Осматриваюсь и понимаю, что спросил зря: этот молчун явился один. Видно, не пожелал ставить в известность своего более опасливого прихвостня. Одна из служанок наведывается каждый вечер для того, чтобы зажечь для меня свечи, и сегодняшний день не стал исключением. Мне оставили света, и впервые за время, проведённое в этой комнате, тут действительно есть, на что поглядеть. Рюкзак он, должно быть, распотрошил первым, просто перевернул дном кверху и высыпал всё, что в нём было, на кровать, да так и оставил, не нашарив среди склянок и мелких свёртков ничего интересного. Отложил только нож в сторону, да почему-то бесполезный обрывок верёвки не длиннее метра. Задушить, что ли, он меня ей собрался? Дождаться, пока вернусь, подгадать момент и накинуть на шею? После того, как не вышло с ядом? Выходит логично, но смотрю на него, перебравшего весь мой скарб и попавшегося на том, что потянул руки к клинку, и не верю, что мог. Слишком неосторожно. Слишком много следов. Сажусь на край кровати подле него, стоящего на четвереньках из-за того, что не может разжать пальцы, сжавшиеся вокруг массивной, слишком тяжелой для него рукояти, и с интересом наблюдаю за тем, как его буквально выкручивает от злобы, когда медленно поднимает взгляд. Сгорбленный, опирающийся на колени и сжавшиеся до бела костяшки видится мне неправильным, изуродованным ребёнком, которому так и не позволили вырасти. Отчего-то думаю о том, что он лишь на пару лет младше Луки и значительно старше Йена. Старше, но лишь физически, а обида в светло-карих глазах такая же. Такая же, какую я заметил в глазах ещё балованной, обряженной в серое дорожное платье девицы с длинной косой, которая всё пыталась чего-то от меня добиться и бесконечно дула губы. Обида на всех вокруг. Только Йен это перерос, приспособился и прижился в новом для себя мире, а этот взрослый мужик — нет. Остался мальчиком — пакостящим исподтишка за званым обедом и роющимся в чужих вещах. Сколько в этом моей вины? Может, и вся? Схватился за меч там же, где он стоял, у шкафа, да так и уронил и себя, и его, не протащив и шага. Должно быть, испугался больше, чем испытал боли. Но пальцы, как и прочие, разжать не может. На помощь позвать тоже. Только вот почему выпрямиться не пытается, не понимаю. Почему остаётся в столь унизительной позе и дышит сквозь сжатые зубы. Иным любопытным порой целая ночь требовалась для того, чтобы понять. Он вряд ли выбрался из своей комнаты раньше, чем опустилась ночь. А значит, непременно есть что-то ещё. Что-то, что интересует меня больше пустых сотрясений воздуха, да ещё и рядом с тем, кто не сможет ответить. Опускаю взгляд и сразу же замечаю, что на фоне бежевого рукава его рубашки и багровых щёк пальцы, сжимающие рукоять, стали совсем белыми и иссушёнными, как у старика. Кромки ногтей явственно отдают фиолетовым, а тот, что на мизинце, и вовсе почернел, как если бы по нему хорошенько ударили дверью. То же самое медленно происходит и с безымянным. Будто перебирается на него с холодного металла. Не только твари голодают. ОН, брошенный мной с самой ранней весны, видимо, тоже. Мало ему стало крови. Голодает. Пора бы уже перестать таскаться порожняком и чесать языком. Пора уже делать свою работу, а не глядеть на то, как красуясь не пойми перед кем, прохлаждаются другие. Опускаюсь на корточки напротив своего, даже мысленно трудно назвать его таковым, брата и жду, пока вопьётся в моё лицо взглядом. Полубезумным, злобным и всё таким же ненавидящим, как и за столом. — Я отпущу тебя в этот раз. — Слышу, как выдыхает против воли и, тут же устыдившись этого, отводит взгляд. Таращится в стену, пока я, помедлив ещё немного, не выдерну клинок из-под его так самостоятельно и не разжавшихся пальцев, и тяжело валится на грудь. — Но если поймаю ещё, что-нибудь отрублю. Вздрагивает ещё раз уже от предупреждения, но больше не смотрит на меня. Меч тяжело прокатывается по полу и со звоном ударяется о ножку кровати. Замирает там, и я, не трогая его больше, поднимаюсь на ноги. Жду, пока незваный гость отдышится и уберётся. Надеюсь, что после уже ничего не помешает мне зайти за соседнюю дверь и хотя бы умыть лицо. Закончить этот день и замереть до следующего. Остановиться на ночь или, напротив, прикинуть свои шансы встретить хоть какую-нибудь тварь уже потемну и не встретить без рвения патрулирующую улицы стражу. Возвращаюсь взглядом к чёрному лезвию и, подумав ещё немного, вовсе запинываю его под кровать. Пускай, если ещё кто захочет, попробует взять. Конечно, всегда можно накинуть хотя бы тряпку поверх, но у иных не достаёт мозгов и до этого. Да и кто же станет бояться какой-то закопчённой железяки? Разве что тот, кто понимает в них больше, чем в отбивных и столовых винах. Этот, всё ещё лежащий на полу, не понимает. И кисть его руки продолжает медленно темнеть, несмотря на то, что больше не держится за рукоять. Но с этим пускай разбирается сам. Хватит с меня уже податей и благодушия. Жду ещё с минуту, а после выволакиваю его в коридор, ухватив за топорщащийся ворот рубашки и отведённый назад локоть. Пару раз ударяется лицом о пол, потому что не может удержать голову поднятой, но это не кажется моей проблемой. Моя — это открыть дверь до того, как толкнуть вперёд, а не после. Остальное — уже лишние нежности. Довольно и того, что мне ещё прибирать за ним, спихивая всё рассыпанное назад в сумку. И да — возвращаюсь в коридор, к предпринимающему вялые попытки встать молчуну, и мельком проверяю его карманы. Не нахожу ничего, кроме его собственного хлама в виде ключа от комнаты и маленького, сложенного конвертом, сильно пахнущего табаком кисета. Вот и славно. Возвращаюсь назад к себе и больше не вспоминаю про незваного гостя. Только теперь всё время чудится, будто железка, так непочтительно сунутая под кровать, всё время напоминает о себе. Ощущаю её присутствие, как не чувствовал все дни до этого. Будто был в комнате один, а теперь нет. Теперь за дверью ванной или шкафа стоит кто-то ещё, и я знаю об этом. В итоге, перебрав все свои склянки и собрав их обратно, нарочно затягивая, всё-таки оборачиваю лезвие по новой, несмотря на то, что не собирался, и затягиваю ремнём поверх шкуры куда аккуратнее, чем раньше. Проглаживаю легкие, крест на крест широкие петли пальцами и будто уговариваю его ещё немного подождать. Знает же, что в итоге будет ему и тварей, и крови. И мертвой, и ещё горячей. И крепких жил, и перемолотых костей. Всего будет. Выдыхаю, понимая, что сам я как раз ничью кровь из волос и с кожи вымывать не хочу, но сколько лет прошло с тех пор, когда меня последний раз спрашивали? Смаргиваю, возвращаю и сумку, и двуруч под кровать, чтобы и впрямь не пришлось выполнять свои угрозы и, услышав, как что-то ударило в окно, с раздражением отмечаю ещё и начавшийся град, и готовлюсь всю ночью слушать, как барабанит по стеклу. Было и хуже, и по затылку льдинками било, но почему-то именно в этом доме так сильно всё раздражает. Настолько, что, закатав рукава, надеюсь найти хотя бы немного успокоения в паре горстей прохладной воды, брошенных на шею и лицо. Раньше волосы сразу мокли и прилипали к коже, а теперь нет. Теперь к носу разве что, но их легко отвести и зачесать назад пальцами, не опасаясь, что упадут на глаза снова. За день стало куда привычнее. На ощупь тянусь за полотенцем и, отерев лицо, возвращаюсь в комнату. Замираю в дверном проёме ванной и против воли сжимаю зубы. За окном, на примыкающем узком балконе, на который и выйти-то можно на полшага, если распахнуть окно, мелькает чей-то силуэт. Видно, второму из братьев тоже не сидится на заднице. Что же, сдержанным и добрым я уже достаточно побыл. Даже на один вечер и час достаточно. Дожидаюсь, пока фигура пошевелится снова и, обогнув кровать, поворачиваю ручку на оконной створке. Та поддается с натуженным скрипом, механизм проседает вниз более чем нехотя, но меня мало волнует, чего там хочет или нет старая задвижка. Распахиваю раму быстро и так же резко выбрасываю наружу руку. Не глядя, цепляюсь пальцами за чужую одежду и уже сжимаю второй кулак, как подтащив второго непрошеного гостя поближе, замираю, так и не замахнувшись для удара. Ровно, как и он. Большеглазый, бледный и втянувший голову в плечи. Перепуганный и тоже попавший под дождь. Выдыхаю через нос и, медленно разжав пальцы, борюсь с желанием всё-таки вмазать. Но уже не по лицу, а по макушке. Другому бы съездил, не думая, а этому… Выдыхаю ещё раз и, подавшись вперёд, захлопываю окно через плечо всё ещё сжимающейся в комок княжны. — Вообще-то, не разобравшись, я мог и ударить. Говорю это вороту его куртки, припорошенному мелкими дождевыми каплями, и Йен, будто оживший после этих слов, промаргивается и выдыхает. — Я знаю. — Рассеянно улыбается и оттягивает рукава куртки книзу. Поворачивается на носках сапог так, чтобы встать ко мне лицом, и, словно извиняясь, пожимает плечами. — Но как-то не подумал об этом. Не подумал он, зато мне теперь придётся каждый раз гадать, кто там притаился за поворотом: озлобленная голодом нечисть или соскучившаяся княжна. Так и слышу, как бы он вскрикнул от прямого в лицо, и перекручивает. Ещё челюсть ему из-за таких глупостей сломать не хватало. — В следующий раз подумаешь дважды, прежде чем лезть. — Не отчитываю его, хотя наорать так и чешется. Вот кто его звал? Нельзя было дождаться утра? И что за напасть понесла его на третий этаж, да ещё и по стене? — Погоди, а как ты вообще?.. Киваю в сторону стеклины и скрещиваю руки поперёк груди. Сразу же, как только прикусит губу и скосит глаза на мою кровать, делая вид, что она его очень интересует. — Через балкон второго этажа и по выступам. Выступам. Знаю я те выступы. Сам спускался, цепляясь руками за крашеные кирпичи, да только начинаются они выше трёх метров, равно как и широкие скошенные карнизы над окнами. — А на балкон второго этажа? Спрашиваю, а сам знаю ответ. Знаю я, как он туда забрался. — Ну… — И Йен знает, что я знаю, и продолжает кусать губы, пряча непрошеные улыбки. И, не сдержавшись, шагает ближе. — Мне помогли?.. Дурачится, и непонятная радость просто распирает его. Тащит на части, наполняя изнутри и заставляя чуть ли не подскакивать на месте, с трудом выдерживать паузы между словами, а не тараторить. Только, судя и по выражению лица, и по его рукам, раздербанившим почти все застежки на куртке, терпение это уже на исходе. — Понятно. Прохожусь пятерней по щекочущим нос волосам, отводя всё ещё мокрые прядки назад, и Йен не выдерживает больше. Бросается ближе и хватается за мою поднятую руку. Цепляется за запястье своими двумя и тащит его вниз. — Да не злись ты! Я же не просто так! — И тараторит. Как же быстро он начинает тараторить! Нужно будет обязательно проверить, что он себе подливает, для того чтобы оставаться таким бодрым. Слишком уж у него много энтузиазма к полуночи. Слишком. — Мы нашли! Хмурюсь от непонимания, и он и второй рукой хватается за меня. Сначала за плечо, а после и на скулу мне давит пальцами. — Посмотри сюда, мы нашли! — Что вы нашли? Переспрашиваю со всем возможным терпением и осторожно перехватываю его руку, но он тут же вытягивает её и суёт за пазуху. — Сначала нужного призрака, а после то, что он хотел тебе показать. — Вытягивает нечто непонятное из внутреннего кармана и с размаху шлёпает о мою грудь. Опустив взгляд, понимаю, что только что получил плотным, сшитым грубыми нитками, кожаным конвертом для важной корреспонденции. — Вот эти письма. Я подумал, что после полуночи становится слишком шумно, и мы прогулялись по заброшенной части дома ещё раз, но вечером, сразу после заката, и нашли его. — А внутри что? — Я не знаю. — Снова кусает себя за губу, и мне уже хочется шлёпнуть его за это. Дёргается так много, что, того и жди, подмигивать начнёт без причины. — Мы не стали смотреть без тебя. Пойдём?! Отдаёт мне нехитро сложенные бумажки и снова хватает за рукав. Тащит к окну, а я гадаю, как же так они не стали. С княжной, которая пускай и любопытна, но достаточно совестлива, я вполне ещё могу понять, но Лука — чтоб и не сунул свой нос, куда не просят? В чём причина внезапно проклюнувшегося благородства? Неужто просто не стал связываться с верткой княжной, рискуя получить удар по самолюбию в том случае, если не удастся выхватить конверт? А княжна и впрямь верткая. Даже сверх привычной меры. Перехватываю его за плечи, когда пытается открыть захлопнутое мной окно, и разворачиваю к себе лицом. — Ты поспать не хочешь? Наклоняюсь к нему, чтобы быть лицами вровень, и на его проступает вопросительная морщинка на лбу. Глубокая и задумчивая. Будто действительно призадумался на секунду. — Потом. — И тут же отмахнулся. — Ну давай же, идём! Скидывает мои пальцы с плеч и, выкрутившись, пихает мне в руки сброшенную на край кровати куртку. Собирается вернуться к окну, но останавливаю его вытянутой рукой и легонько толкаю назад. — Через дверь. Кривится, явно недовольный таким предложением, и тут же придумывает хороший аргумент против. — А если меня кто-нибудь увидит? Только «хороший» он лишь на его взгляд. Мне по большому счёту плевать, если кто-нибудь из припозднившихся служанок увидит, как некто, обряженный в мужскую одежду, но с длинной косой выбирается из моих покоев. Как день ясно, что будут болтать по утру. — То я скажу, что ты моя любовница или внебрачная дочка из предместий. — Хихикает и, поправив ворот куртки, ждёт, пока я открою ему дверь и, прислушавшись к тишине дома, кивну в сторону лестницы. — Шевелись. Осторожно выбирается в коридор и, осмотревшись, вредно отвечает шёпотом: — Я уже староват для твоей дочери. Качаю головой и не говорю вслух о том, что если он похудеет ещё немного и не поспит с недельку, то рискует так и остаться вечно юным и прекрасным. Насовсем. *** Вернулись в рабочий дом, стараясь особо не тревожить его постоянных жителей, но вышло скорее так себе, чем как-то ещё. Йен — единственный, кто старался не шуметь всерьёз, мне по большому счёту наплевать, кого я разбужу своими шагами, а Лука, привыкший бодрствовать по ночам куда чаще, чем днём, и вовсе будто нарочно отбивает каблуками по ступеням. Каменная кладка дома его злит. Рамы на окнах и откосы над ними. Выступающие камни и парапеты балконов, покатая черепица крыш. Его всегда тянуло повыше, тянуло к краю, а теперь он, видимо, осознал, что пока нельзя. Нарочно уточняю это «пока» даже мысленно и для себя. Уточняю, глядя на его спину и мокрый хвост, напоминающий жамканную мочалку, и не то чудится в тусклом свете единственной оставленной в коридоре свечи, не то снова начал отливать красным. Когда же эта дрянь полностью закрасится уже? Всё проступает и проступает. В комнату входит первым, затем княжна, и после уже я, мельком проверив в порядке ли начерченные руны. Йен успевает запалить пару свеч, пока я осматриваю притащенные им библиотечные «сокровища», и, судя по прибавившейся пыльной горе в углу стола и рядом с ним, кое-кто стал посговорчивее и разрешил тонким шаловливым ручонкам покопаться и в более древних архивах. Надо будет заглянуть в библиотеку на днях и спуститься под неё, осмотреть ближайшие ходы и старые коридоры. Уже с мечом. Кто знает, может те, кого ищу я, найдут меня сами. Проблемы возникнут, если они сделают это все разом. Тройку я бы, пожалуй, желал найти сам. Пятёрку в широком коридоре худо-бедно пережил бы, а больше… После «больше» имею все шансы достаться княжне завёрнутым в кружевной платок, сувениром на память. И чёрт знает, как долго к уцелевшему носу или уху будет прирастать всё остальное. В мелкую труху меня никогда не рвали. Лука хлопает себя по бедру, и этим выводит меня из задумчивости. — Ладно, вряд ли что-то рванёт, если глянуть, что там внутри. Достаю схваченный нитками конверт из-за пазухи и тут же оказываюсь окружён с двух сторон. Причём с левой едва ли не подбородком на плечо давят, стремясь сунуть свой нос поближе. — Да, хватит тянуть кота за… Хвост. — Дышит мне прямо в шею и давит своей подвязанной рукой в спину. — Смотри, какие там страшные тайны хранит это стукнутое семейство, и пойдем куда-нибудь накатим, у меня от всей этой пыли глаза щиплет и глотку дерёт. Жалуется весьма бодро, и я отчего-то пользуюсь его наглостью, для того чтобы растянуть заминку. Плевать мне, кого там могли заказать в этом письме или о каких интрижках докладывали, но отчего-то всё равно не хочется пачкаться ещё больше. На каком-то подсознательном уровне. И чужая, тут же возникшая болтовня в этом прекрасно помогает. Йен, стоящий справа, не может не ответить. У него самого язык тогда отвалится: — А ты, что же, не знаешь, из-за кого тут столько книжной пыли? И обида в голосе тут как тут. Ещё бы, столько времени потратить на всю эту «пыль», чтобы после какая-то неблагодарная свинья тебе высказала, что у неё в глотке чешется. — Из-за вашей общей безграничной любви ко мне, разумеется. Всё-таки опирается на моё плечо, чтобы посмотреть вправо. Повисает почти, пока я прикрываю глаза и собираюсь с мыслями. Пытаюсь урвать не минуту, секунду передышки среди всего этого безумия, и не позволяет мне даже этого. Они оба не позволяют. — Я не говорил, что безгранично люблю тебя. Куда уж там. Собачились полдня и надо теперь ночью — уже при зрителях. Им наверняка скучновато без третьего. — Разве? — Лука удивляется так наигранно, что если бы я мог выгнуть локоть в обратную сторону, то, не задумываясь, отрядил бы ему подзатыльник. — Ни разу? — Помолчи немного, — одергиваю и сразу же, чтобы не передумать, вытягиваю бумаги из конверта. — Здесь два письма. Отодвигаюсь от них обоих, сделав шаг вперёд, и, развернув сложенные листы, хмурюсь, пытаясь вчитаться в замысловато выведенные строчки. Если одни ещё читабельные, то вторые на мягкой жёлтой бумаге. Попробуй разбери, что там за тайные смыслы могло подожрать время.  — Одно было вложено в другое. Первое — совсем короткое и без подписи, а второе… — Со второго и решаю начать, вдруг с его помощью станет легче разобрать первое. Да и почерк смутно знакомый. Бегло пробегаюсь по строчкам и понимаю, почему, когда останавливаюсь взглядом на росчерке почти в самом низу страницы. — Второе от моей матери. Должно быть, для её свекрови. — Что пишет? Лука снова шагает ближе и на этот раз заходит со стороны локтя. — Рассыпается в извинениях. — Перечитываю вероятный ответ на чужое послание ещё раз и пожимаю плечами, испытав скорее разочарование, чем какой-то трепет. Никаких сокрытых ночами трупов, никаких разоблачений и измен. И на что тут было указывать? — Говорит, что они перерыли весь дом, но так ничего и не нашли. Дважды со слугами перерыли. Никакой шкатулки нет и в помине. Переглядываемся, и в серых глазах непонимания не меньше, чем в моих. Смаргивает, хмурится и тычет указательным пальцем в край жёлтого листа, что я держу самым нижним. — Так, а в первом что? — В первом… — Послушно перекладываю его наверх и медленно вчитываюсь, разбирая полустертые буквы. — Пара строк всего. И я не… Не понимаю, какая шкатулка, но сказать об этом не успеваю, потому что нетерпеливая княжна, подлезшая под руку, привстаёт на носки и, нажав на локоть, опускает мою руку ниже и, прищурившись, разбирает строки уже вслух: — «Оно в кабинете в верхнем ящике, за двойным дном. Забери и лично вручи душе моей, раз уж сам я не успел ни к рождению сына, ни к его первому году на этой земле, ни к первому слову». Значит, первое письмо было от «деда». Того, что погиб в бою. А пишет, он, вероятно, о некоем подарке для своей жены по случаю рождения сына. Штефана. Только вот при чём я, если мы с ним даже не родня? — Если то, что нужно было передать, лежало в кабинете, то как они могли не найти? Спрашиваю, глядя на пламя медленно истекающей воском свечи и даже не зная, у кого-то конкретного или так, потому что нужно поразмышлять вслух, ляпнув какую-то глупость. Ляпнув вообще не то, о чём на самом деле думаю. — Известно, как. Свистнули, да и всё. — Лука мыслит, как матерый щипач, и не понимает, почему я упускаю из виду такой очевидный вариант. Всё: и его голос, и поза, — говорит о том, что не понимает. — Может, кто-то из слуг, а может, и из гостей. А может, кто-то и не захотел находить? Упомянутая вещица как пить дать ценная. К чему с ней расставаться, если можно просто подождать, пока матушка мужа загнётся? Перестаю глядеть на пламя и смотрю теперь на него. На неровный хвост, острые скулы и прямой нос. На ворот расстёгнутой куртки и светло-серую выглядывающую рубашку. И вижу перед собой наёмника, в котором простого человеческого по весу столько же, сколько вытягивает стрела. — Не свистнули. — Смаргиваю и поворачиваюсь на другой, очень уверенный в своей правоте голос. — Они все искали не в том кабинете. Йен будто ждал этой паузы для того, чтобы не перебивать, и теперь едва держится, чтобы не улыбаться. Скрещивает руки поперёк груди, внутренне торжествует от осознания своей правоты, а сам уже бледный, и синяки обозначились под глазами. — Это тебе тень сказала? Лука подозрительно приподнимает бровь и тоже, будто зеркаля чужое движение, цепляется пальцами левой за локоть подвязанной правой. Я медленно делаю шаг назад, чтобы продолжать видеть их обоих, не крутя головой. — Мне показалось, что это мужчина. Примерно вот такого роста. — Йен поднимает ладонь, пытаясь показать, какого, но сразу же сдаётся, решив не прыгать на месте. Только кивает на Луку и тут же роняет пальцы вниз. — С тебя. Но я не уверен, ему слишком мало осталось для того, чтобы точно разобрать. Или дело в печати. Может, это она не даёт рассмотреть наверняка. Расстроенно пожимает плечами, и я тут же обрываю все эти размышления. — Не важно, она это или он. — Печать нужна для иного, и выйдет совсем не славно, если уже две неспокойных проблемы на мою голову решат, что она здесь и вовсе лишняя и только мешает. — Он хочет, чтобы мы забрали эту вещь? Княжна кивает и забирает письма из моих рук. Осматривает их ещё раз и снова складывает. — Он показал мне конверт среди вещей твоей матери. И смог шепнуть всего два слова, прежде чем растаять. — Возвращает всё вместе, уже убранным в кожаный конверт, и от нетерпения цепляется за мой рукав, заставив вернуться к своему лицу взглядом. — Первое я не разобрал. А второе было «прииск». Так вот почему «они не там искали». Никому в голову не пришло, что известный и богатый человек мог оставить нечто ценное не в доме, а под землёй, под носом у рабочих. — У кого-нибудь из твоей родни есть кабинет или хотя бы ящик в штольнях? Лука сразу же думает о том же, о чем и я. — Думаю, что был, — соглашаюсь с ним и, запрокинув голову, пытаюсь вспомнить, рассказывали ли мне хоть что-нибудь про детали семейного дела и самого промысла. Как же там всё устроено? — Вряд ли именно кабинет, но, наверное, что-то вроде того. В любом случае, если кто-то использует последние силы на то, чтобы шепнуть пару слов — проверить стоит. А я собирался лежать на кровати, дожидаясь наступления утра. Должно быть, этому дню заведомо было не суждено кончиться так рано. Может, для меня он не закончится и на этой неделе, кто же теперь знает. — Так, тогда и идти следует сейчас? — Княжна будто мысли мои читает и, судя по его энтузиазму, спрашивать, беру ли я его с собой, даже не собирается. — Пока призрак ещё не растаял и даст ещё хоть какие-то ответы? И смотрит почти умоляюще, чуть поджав губы. Вот и сам вопрос, тот, который он не произнёс вслух. Его «да» или «нет». И самое поганое, что я не скажу ему «нет». Просто потому, что заплутаю к лесным собакам в подземных ходах, без помощи его словоохотливых, давно мёртвых друзей, которые ко мне могут и не пожелать явиться. Только вот самой княжне бы перевести дух. — Йен… — Я в порядке. — Начинаю только, как он отмахивается, приняв мой мягкий тон за осторожную заботу, и тут же отходит к заваленному уже его книгами и рукописями столу. Наскоро переплести растрепавшуюся косу. Должно быть, пряди, выбивающиеся у лица, его раздражают. — Только вернёмся, и я посплю. Последнее бросает, уже стоя спиной и выискивая гребень среди бумаг, и я, сдаваясь, только молча поднимаю глаза к потолку. Что толку с ним спорить, если идти всё равно придётся? Вырубится там — принесу. Что до сбежавших тварей, то вряд ли они бы выбрали своим новым пристанищем место, рядом с которым не водится никакой пищи. О нет, вся эта погань где-то здесь, под городом. Может быть, прямо сейчас выбравшись на поверхность, пирует в чьем-нибудь доме, превратив поместье в ещё один роскошный склеп. Самый роскошный в Голдвилле. — Если он погиб лет шестьдесят назад… — рассуждаю вслух, прикидывая даты и одновременно с этим решая, стоит ли тащить с собой меч. — То речь может идти только об одном месте. О старом обедневшем разрезе за стенами города. Его завалили после того, как полностью выработали. Мне было лет пять или около того. Лука потирает подбородок и как-то особенно мрачно хмыкает. — Брошенная шахта невесть с чем внутри. — И вот это тоже звучит как-то по-особенному. Не понятно. Но смаргивает и делает шаг ближе до того, как успеваю спросить. — Звучит лучше, чем просто пойти выпить, верно, любимый? Запрокидывает голову и, улыбаясь, кладёт ладонь на моё плечо. Сжимает его и подмигивает. Покладисто смотрю сначала в глаза, а после, как он того и хочет, на его растянувшиеся губы. — Книжная пыль, любимый. Передразниваю и, загодя зная, что не дастся, тянусь вперёд. Шагает назад быстрее, чем коснусь. — Что? Переспрашивает и быстро прячет растерянность, проскользнувшую по лицу. За ужимками и бахвальством. За кривой ухмылкой и ехидством. — Твоя компания на эту ночь — книжная пыль, — поясняю с куда меньшим удовольствием, чем ему может показаться, но уж как есть, так и есть. За то, во что превращаются все попытки ухмыльнутся, именно ему и следует сказать спасибо. — Книжные страницы. Обложки книг… Всё твоё. Смаргивает и будто поначалу не верит. А после берёт себя в руки, и лицо, ставшее почти растерянным на секунду, становится злым. — Ты меня вчера уже кинул. — Снова вплотную придвигается, почти носом ударяется о мой и, готов спорить, вот-вот ткнёт указательным пальцем в грудь. — Даже не думай, что выйдет ещё раз. — А ты, вместо того чтобы сделать так, как я сказал, пошёл и надрался. — Перехватываю его дёрнувшуюся вверх руку и сжимаю кулак в своём, медленно отводя его в сторону и вниз. — Так что ещё как выйдет. Остаёшься, и точка. Отпускаю его руку и пару раз шлёпаю по плечу, показывая, что разговор закончен. А если понадобится, то я закончу его с помощью верёвки. Уж с одной левой ему точно будет не выпутаться. — Но… Все ещё спорит, а я смотрю на спину княжны, которая отчего-то слишком сильно заинтересовалась содержимым своей сумки. — Где заклятия для людей, а где рецепты по возвращению крепости копытам разобрать сможешь. — Подхожу ближе, и Йен вздрагивает, когда касаюсь его плеча. Тут же оборачивается и, быстро оправив куртку, перекидывает лямку через левую руку. — Хотя бы в этом будь сам себе полезен. Смотрю на одного — говорю с другим. Это не странно, это трусливо. Я не хочу давить и бить его. А Лука будто и сам не решил, стоит ли напрашиваться на эти удары. Понимаем, что кто-то должен сдержаться. На этот раз выходит, что оба. Если, конечно, в итоге он не воткнёт мне один из своих ножей в спину. Оборачиваюсь, только когда княжна соберёт всё, что посчитает нужным, и ещё до того, как успею открыть рот, натыкаюсь на абсолютно издевательский, принятый при старом дворе и чудовищно перекрученный поклон. — Ровных дорожек. Желает так, словно рад будет, если меня кто-нибудь сожрёт, но в глаза не смотрит. Этим всю бессмысленность своей напускной злости и выдаёт. — Занятного чтива. — Желаю в ответ и решаю вернуться за мечом. Может, и ему сегодня достанется что-то. — А ты возьми лампу и плащ. Последнее говорю, мельком глянув на уже направившегося к двери Йена, и он, стукнувший себя по лбу, скрывается в соседней комнате. — Да зачем мне плащ, если даже цветы уже распустились? Спрашивает с недоумением из темноты, и вместо меня ему отвечает Лука, всё с тем же выражением на лице, которое я уже замечал, стоило только заговорить про подземелья: — Лучше возьми. *** Пробраться за стену довольно просто и в темноте, главное знать, в каком из переулков спуститься вниз, и как следует вдарить сапогом по крепкой, с виду широкой ливнёвке, а уж, когда та провалится, спуститься в сток — дело совсем не хитрое. Главное выждать, прислушаться и убедиться, что рядом нет патруля, а после, уже оказавшись внизу, тех, кто намного больше служивых заинтересован в этой незапланированной встрече. Но идти по тёмному тоннелю всего ничего, не больше двухсот, может, двухсот пятидесяти шагов, и потому я отказался даже зажигать лампу, предпочитая подождать, пока глаза привыкнут, и придерживая княжну за капюшон. Пара минут прошла, и звёзды стало видно. Звёзды, ночное небо, что будто выше, чем в Голдвилле, устье некогда перекрытой дамбой, да так и не выпущенной на волю обмельчавшей речушки, к которому мы и вышли, да позеленевшее с весной, заколосившееся дикое поле, перетекающее вдалеке в бесконечно длинный тракт и грязные, не высыхающие болота. Решётка в сливном отверстии давно выбита. Может, кем-то бежавшим из города, может, напротив, ввозившими какой-то сомнительный товар ушлыми дельцами, неважно. Важно то, что, пройдя последние несколько метров, согнувшись, я, наконец, могу выпрямить спину и вдохнуть всей грудью. Мог бы, так назад и не возвращался. Воистину, на земле в луже лучше, чем на высокой кровати с тяжёлым балдахином. — Это такая игра, говорить: «ты наказан», — вместо: «я беспокоюсь»? А может, только было лучше. Какую-то секунду назад. До того, как негромкий, но крайне укоряющий голос нарушил всю идиллию ночных полей. Голос, что вдруг решил меня повоспитывать. — Не понимаю, о чём ты. Отвечаю ему, не оглядываясь, и, тут же отбросив все лишнее, осматриваюсь уже сугубо по делу. Мы вышли аккурат над Аргентейном, значит, если придерживаться южного направления и не зевать особо, то не позднее чем через полчаса должен показаться и прииск. То, что осталось от обедневшего разреза. — Всё ты прекрасно понимаешь. Нагоняет меня сам, чтобы идти вровень, и тут же запинается о кусок высохшей глины, но запала от этого не теряет. Напротив, становится только ещё более воинственным с даже в темноте заметно вспыхнувшими щеками. — Нет? Пробую дать понять, что не стоит, но Йен, который вот-вот закипит, как оставленный на огне котелок, считает иначе. И плевать сейчас хочет на то, что считаю я. — Боги… — тянет с тяжелым выдохом, раздражённо оправляет полу обмотавшегося вокруг ног плаща и дёргает меня за руку, просто запрещая идти. — Ладно, я скажу вслух. Ты взял меня, но не взял его, потому что не можешь смотреть сразу за обоими, так? Он ещё не договорил, а я уже жалею, что дождь закончился, а не перешёл в ливень. Уж под ним бы желание лезть ко мне под кожу у княжны всяко было меньше. — Да. Стараюсь быть терпеливее, помня, сколько всего ему достаётся, и не хочу добавлять ещё и от себя. Не хочу становиться тем самым тычком в спину, которого не ждёшь. Но и терпения у самого ни черта не осталось уже. Не сделать бы того, о чём после пожалею. — А сказать об этом напрямую нельзя, потому что?.. Приподнимает брови, показывая, что его фразу нужно закончить, и порой я все ещё удивляюсь тому, насколько он оказался умный. А порой тому, какой он непроходимо наивный, если не сказать тупой. Выдыхаю ночь из своих лёгких, с сожалением понимая, что всё ее очарование окончательно ушло, и медленно, по одному, чтобы не дёрнуть, отгибаю от своего запястья его пальцы. — Ты же вроде не глупый, сам немного подумаешь и поймешь, почему нельзя, или мне тебя легонько стукнуть, для того чтобы дошло? — Мне нравится, когда обо мне заботятся. Почему ему нет? Потому что он больной на всю свою отшибленную голову и не понимает, что нормально, а что нет. Что жалость и сострадание не есть одно. Что сочувствие не насмешка, а нежность не унижение. Да куда там… Потому что его таким вырастили. Потому что неизвестно, был ли он вообще нормальным, или таким и родился. Потому что… — Потому что забота нужна слабым и увечным, любимый. — Сам не понимаю, зачем передразниваю, но делаю это, и самому от себя противно. От того, что говорю — противно. Сплевываю на землю и заканчиваю уже нормально. Спокойнее и тише. — Сильные справляются в одиночку. И потом, речь идет только о моей заботе. Это только мне нельзя делать больше, чем сам Лука себе и придумал, княжне как раз можно. Можно и расчесывать, и помогать одеваться, и много чего ещё. Видимо, поэтому Йен и не понимает. Не понимает, почему от него охотно принимают то, за что на меня в лучшем случае молча скалят зубы или терпят, если иначе совсем уж никак. Вот нож к горлу приставить и выебать — это всегда пожалуйста. Это он хочет. Послушаться и не толкать свою башку в петлю — трижды нет, потому что так не весело. Так и с этой шахтой. Ну куда ему лезть? Зачем? Куда мне с ними обоими справиться и ещё невесть с чем сверху? Я бы и этого, с косой и синяками под упрямыми голубыми глазами, оставил, да меньшим злом будет протаскать его ночь, чем, оставшись внизу, на пару месяцев в этом гадюшнике бросить. Кто же знает, когда выберусь, если заплутаю? А призраков внизу действительно должно быть без счёта. Кто-нибудь да окажется сговорчивым. Пойдёт на соглашение или маленькую сделку. Укажет, где именно следует искать некий «кабинет». — Это же неправда. В голосе опустившей плечи княжны явственно сквозит отчаяньем. Должно быть, с ним всё намного хуже, чем я предполагал. Он хочет спасать Луку не только от этой проклятой травмы. Он хочет спасти его от самого себя, и это заведомо самый провальный из всех возможных планов. — Вернись и объясни. — Предлагаю, не моргнув и глазом, и он тут же опускает голову, поджав губы. Искренне надеюсь, что больше не вернётся к этой теме. Есть вещи, о которых сколько ни говори — ничего не изменится. Это одна из таких вещей. И далеко не самая страшная, с которой ему пришлось смириться. — Кстати, раз уж ты сам заговорил о заботе. Что за дрянь ты пьёшь, а после скачешь несколько дней кряду, не чувствуя усталости? Хотел разговаривать — отлично. Нам столько идти, пускай развлекает меня, раз уж так хочется трепаться. Я понятия не имею, что у них обоих происходит помимо всех этих поисков среди «книжной пыли». Так пускай посвящает меня в свои личные дела. С удовольствием послушаю. — Ну, вообще-то всё я чувствую, — возражает с невеселой улыбкой и, запрокинув голову, будто бы только сейчас замечает, что городские стены больше не окружают. — Просто хочу разобраться со всем побыстрее. И… Выдыхает, снова одёргивает плащ и возвращается к выбранному мной ранее направлению. Но идет медленно и опасливо, не убегает вперёд. Видно, отрастил немного мозгов и понял, что обиды обидами, а убегать ночами — себе дороже. — Что и? Послушно шагаю тоже и, как ни вслушиваюсь, не улавливаю ничего, кроме тишины и стрекота оттаявшей от зимней спячки мелкой погани. — И как я уже говорил: я соскучился. — Упорно глядит в даль, но не себе под ноги и не на меня. — И не то бы выпил, чтобы ты просто взял меня с собой. Хоть куда-нибудь. Открываю рот, чтобы возразить и напомнить, что вообще-то не так давно мы шатались вместе по рынку, и тут же захлопываю его. Не так давно. С неделю или полторы назад. Всего-то. — Так что за зелье? — Какое там. — Отмахивается и перескакивает через расколотый надвое валун. Оглядывается на него, заинтересовавшись, и мажет косой по моему рукаву. — Так, пара травок и совсем чуть-чуть магии. У меня было с собой немного со Штормграда, вот я и… Я растерялся и запаниковал, ясно?! Разворачивается так резко, что своими же волосами себя вокруг шеи, как удавкой, захлестывает и, будто совсем потеряв голову, едва ли не нападает. Возвращается на шаг назад, глядит на меня, как безумный, с бесконечным вызовом и тоской и, не дождавшись ни вопроса, ни осуждения, качает головой и, раздражённо сбросив волосы, продолжает: — Слишком много свитков, ответственности ещё больше, а посоветоваться не с кем, и… — Вдыхает, поднимая плечи и цепляясь за ручку сумки, а после, проморгавшись, снова смотрит на меня. Глаза в глаза. — Я просто перепутал сборы и вместо успокаивающего заварил бодрящий. Но тоже по-своему помогло. Задирает голову выше и сжимает губы будто в неком упрямом вызове. Так и говорит всем своим видом: ну давай, попробуй, отчитай меня. А я и не хочу ничего ему вычитывать. Я хочу сжать виски ладонями, а после того, как вернусь назад в город, просто выпотрошить его сумку и все запасники. Перетрясти все ящики и проверить, что он успел спрятать под матрац. И всё, всё, что только покажется подозрительным, отобрать. Перепутал практическую магию, которая ему «так». А яды он с собой тоже сгрёб? Их не спутает? — Йен… Цежу его имя сквозь сжатые зубы, и одним этим пытаюсь предупредить, что не надо. Не надо сейчас начинать всё это. Хотя бы потому, что ему со мной быть бок о бок минимум до зари. И не будет времени для обид. — Что? — Игнорирует и тон, и попытки сжать поверх плаща за плечо. Отводит руку в сторону и снова, в который уже раз, будто не зная, идти ему или остановиться, отмахивается будто от приставучей мошкары и выбирает двигаться вперёд. — Ты едва глаза раскрыть успел, как снова меня… Оставил. И потом ещё раз. Уж мог бы и не бубнить за какой-то там чаёк. Выговорился, надо же. Только не сказал то, что на самом деле хотел сказать. А сколько молчал, надо же. Или это только сейчас его так прижало под действием его чая, что стало совсем обидно и невтерпёж? — Ты хотел сказать, бросил. Поправляю, высматривая чёрную линию горизонта и не покажется ли что рядом с ней. — Потому что ты бросил. Покладисто соглашается и не произносит больше ни звука. Я молчу тоже. Потому что и оправдываться не умею, и потому что оба в итоге останемся при своём. Да и, как я знаю, что он уставший и расстроенный несёт всё, что подвернётся под язык, так и он знает, почему я его бросал. В каждый из всех херовых разов. И возникшей от молчания тишиной не давит. Напротив, так лучше. Лучше слушать пение всякой мелкой твари и изредка хруст её же крылышек и многочисленных ног, попавших под сапог, чем обвинения. Сделал ли я для княжны всё, что мог? Наверное, нет. Но была бы его жизнь лучше без меня — тот ещё вопрос. Вопрос из тех, на которые уже некому ответить. Ветер усиливается и нагоняет новые сизые облака, махом затянувшие всё тёмно-синее, разом опустившееся небо. И чудится, будто и сами поля притихли. Ни звука не издают. Не то потому, что трава стала ниже и грязь болот наползла и заметно приблизилась, не то потому, что всё живое попряталось, предчувствуя скорый ливень, который в этот раз грозит накрыть не только Голдвилль, но и все его окрестности. А нам ещё идти и идти. Идти и идти по уже наметившейся не только кусками глины, но и поросшей, некогда хорошо утоптанной тропе. Широкая раньше была, такая, что и телеге запросто было пройти, просевшая вниз на добрые четверть метра, и потому ещё не успела полностью исчезнуть. Ступаем на неё и дальше уже шагаем по прямой, особо не вглядываясь. Княжна упорно торопится, независимо вскидывает подбородок и помахивает руками, и почти бежит вперёд. Я же отстаю на полшага и наблюдаю за тем, как его коса качается подобно маятнику, и сумка по бедру его бьёт и бьёт из-за слишком сильно распущенного ремня. Даже под свободным плащом заметно, да и угадывается по звуку. А я иду и улыбаюсь себе втихомолку. Даже становится немного спокойнее и как-то не так погано внутри. Будто бы из-за этой самой сумки. Дорога перестаёт быть пологой, и Йен замедляет шаг. Оглядывается на меня, пропускает вперёд и теперь держится чуть позади, но не отстаёт. Так, в молчании, и проходим остаток пути и полей тоже. Вот теперь кругом нет ничего живого. Даже редкие деревья — и те выкорчеваны и свалены, но почему-то не сгнили, а почернели и будто затвердели ещё больше от времени. И ни черта рядом нет. Сваленные вдалеке кучами камни, какие-то трухлявые доски и пара перевёрнутых садовых тачек с дырами, проеденными ржавчиной, и больше ничего. Княжна жмётся ближе скорее по наитию, замирает рядом, когда я останавливаюсь, чтобы осмотреться, но хватается за свой плащ, а не за мои рукава. Остаётся на месте, когда прохожусь полукругом по не поляне даже, а какой-то старой свалке, и сходит с места, только когда шагаю к заваленному, разломанному досками и камнями входу скорее в какую-то пещеру, а не людскими руками устроенный разрез. Может, это и была пещера? Кто знает, где там по преданию начало водиться всё данное золото? Какая драгоценным металлам разница, где именно их отроют или вымоют? Обхожу завал кругом и, примерившись, не рублю даже, а так, пинаю по одной из досок, на которую давит не один валун. Та трескается по центру, и пыль поднимается такая, что приходится отступать вслепую, прикрыв глаза рукавом. Камни скатываются вниз резвой разномастной россыпью, грохочут, раскалываются, проседают в глину, и мелким крошевом брызгает во все стороны. Умудряюсь оцарапать вскинутый кулак, и сразу же, опомнившись и махая ладонью, проверяю, не задело ли Йена. Не задело. Отступил на добрый десяток метров и терпеливо ждёт, пока осядут остатки пыли. Мысленно киваю и, отерев выступившие на кисти капли о штанину, подзываю его кивком головы. Подходит, спрятав руки под плащ, и ждёт, пока сначала я прислушаюсь, а после и сам заглядывает в показавшуюся черноту. За хилой обвалившейся заслонкой оказывается два прохода. Левый — довольно широкий и почти сразу же резко ныряющий вниз, — и правый — узкий, так что если и получится идти, то только друг за другом, но кажущийся прямым, уходящим вниз постепенно, а не пугающим провалом, коридором. — Налево или направо? Надо же, вот и княжна заговорила, с опаской заглядывая вперёд. Должно быть, ночное поле и близость болот его и вовсе не смущают. Подумаешь, пара хилых кикимор. Что они ему сделают? Почти безобидные. В отличие от существ, которые могут десятилетиями дремать под землёй. Во мраке. Терпеливо жду, нарочно не напоминая о том, что в его сумке лежит маленькая масляная лампа, и только когда спустя полминуты суетливо хватится и примется сначала доставать её, задумчиво проговариваю, слушая, как в оба открывшихся хода задувает ветер. — Я думал, что это ты скажешь: налево или направо. — Тогда направо. Отвечает, даже не думая, и, повозившись с огнивом, умудряется обеспечить себя светом без посторонней помощи. Похвалил бы, да что-то подсказывает, что за такое уже не стоит. Можно нарваться на новые обиды, и толком не разобравшись с его старыми. Вместо этого мягко одергиваю, позвав по имени, тем самым намекая на то, что стоит подумать, и он медленно смыкает веки, силясь затолкать всё свое раздражение поглубже. — Я считаю, что направо. — В итоге стоит на своём, но глядит уже спокойнее, без явного желания ссориться или игнорировать моё существование до первых солнечных лучей. Уже лучше, чем было. — Пока не у кого спросить. Но мы сможем развернуться, если что, так? Поднимаю его руку с лампой повыше и, поразмыслив немного, утвердительно киваю. Не хочет прыгать — не надо. По крайней мере, пока. Глядишь, и вовсе обойдётся. Шагаю вперёд первым, и княжна тут же прилипает к моей спине. Почти наступает на пятки, опасаясь отстать, и приходится притормозить его, вслепую отведённой назад ладонью. Тут же давит на нее, опуская вниз и, помедлив немного, отпускает, не вцепившись в расслабленные пальцы. Обиженный всё ещё или стремящийся показаться бесстрашным. Неважно. Сейчас мне уже не до его переживаний. Ночь обступает со всех сторон через десяток шагов, и единственное, что её разгоняет, это лампа за спиной. Лампа, которая мелко подрагивает и мешает мне больше, чем помогает, потому что свет её постоянно дребезжит и рассеивается о моё же плечо, но вперёд его не пускаю и отбирать ничего не собираюсь. Пусть так. Всё равно мертвенно тихо кругом, а если что вдруг отомрёт и бросится с низкого потолка, то до прыжка не замечу и со светом, и без. Каменные твари прячутся куда лучше прочих. Коридор оказывается не коротким, и мы идём в чёрной пустоте не минуту и не две. Может, дважды по десять или добрые полчаса, и только после стены начинают расширяться, а потолок, до которого мне макушкой было от силы с десяток сантиметров, подниматься выше. Или, вернее, мы, того не замечая, спускаемся всё ниже и ниже. Княжна упорно молчит, и я сам, дождавшись, пока проход станет достаточно широким для двоих, придвигаюсь к левой стене, чтобы он мог выйти вперёд. Лампа тут же выхватывает часть сухой стены и как росшего, так и ссохшегося прямо на камне мха. Неужто влаги не хватило? И это тут, когда под носом вечно киснущие от сырости болота. Воздух тоже ощущается пыльноватым, не сырым, но начинающим скрести глотку, стоит только попытаться вдохнуть поглубже. Видно, то что «наполнило недра золотом», забавляясь, вместе с драгоценным металлом оставило людям ещё какой-то подарок. Не такой заметный и явный, забирающийся внутрь постепенно, убивающий не сразу и только самых жадных, не поднимающихся на поверхность ни днём ни ночью. Может — угадал. Может — нет. Проверять на княжне не стоит в любом случае. На княжне, которая раз на меня глаза скосила, затем второй… После повернула голову и, наконец, не выдержав, снова заговорила: — Я не понимаю, как вы всё ещё не поубивали друг друга. И никакого эха. Только он договорил, как снова стало мертвецки тихо. Настолько даже на погостах и под ними не бывает. Тут же пропадающие отзвуки шагов, шорохи нашей же одежды, и больше ничего. — Иногда мне очень хочется. Отвечаю пространно, не уточняя, как часто со мной случается это «иногда», и пытаюсь высмотреть хоть какую-нибудь живность. Пауков на потолке или ленивых сороконожек где-нибудь на стенах. Никого. И следов никаких тоже. Даже паутины по углам и на потолке. Будто здесь никогда никто и не жил. Будто кругом только мёртвый камень и мёртвая отравленная земля. А места всё больше и больше, пространство расширяется и расширяется, и, словно проверяя, так ли это на самом деле, княжна отступает немного и помахивает свободной рукой, пытаясь дотянуться кончиками пальцев до сухой неровной стены. — А он тебя?.. Не договаривает, и я не уточняю, что именно он хотел узнать. Да и что тут уточнять? Хочется ли Луке меня грохнуть? Да. Позволяет ли он, а, главное, я ему, подобные вещи? Тоже да. Вдруг задумываюсь об этом, и усмешка прорисовывается против воли. И надо же так случиться, что именно в этот момент лампа оказывается поднесённой к моему лицу достаточно близко, чтобы выхватить очертания и моего, и чужого лица из темноты. И на этом чужом, бледном и резком из-за чёрных теней лице любопытство перемешано ещё с чем-то. С чем-то, что делает его лицо каким угодно, но только не миловидным. — Да буквально с пару недель назад. Не знаю, тот ли это ответ, который он хотел получить, но лампа опускается ниже, и княжна замолкает на несколько секунд. Следующие десять шагов темнота отжирает в своей мёртвой тишине. — Удобно, хоть и жутко, — тянет в задумчивости и тут же едва не запинается, в последний момент перескочив через камень. — То есть погоди, он что, просто берёт и?.. Не договаривает, но снова подсвечивает свою мордашку, и на этот раз выражение на ней куда красноречивее. Тут и какое-то по-детски наивное неверие, немного страха и даже испуг. Только что представил? Или, может быть, вспомнил? На моей памяти при нём такое случилось всего раз, да и то по необходимости. Никаких глупых игр, которые впечатлительной княжне мы условились не показывать. — Рад, что ты начинаешь понимать, с кем связался. Не знаю, сколько в этих словах мрачной шутки, а сколько злой истины, но он кивает и глядит больше вперёд, а если смотрит на меня, то не так пристально. — А меня тебе не хотелось убить? Должно быть, мрак располагает к идиотским нагнетающим вопросам. Мало ему прохлады стен и затхлого воздуха, от которого дерёт в носу и глотке. О темноте и притаившейся впереди неизвестности не вспоминаю вовсе. — Пока нет, — отвечаю без раздумий, но почти сразу же в памяти всплывают все те разы, когда руки чесались навешать ему подзатыльников, а то и просто пару хлёстких затрещин по лицу. Кажется, что безумно давно было, и он тогда другой был, а на деле он сам в моей жизни есть меньше года. Какого-то ничтожного года. — Но у Луки лучше не спрашивай. Он вряд ли подумает о том, что правда может тебя расстроить. Его самого такие признания не огорчают, значит, и других не должны. Что же в этом страшного, желать смерти тому, за кого сам готов отдать жизнь? Растившая меня нянька бы, пожалуй, обрыдалась от умиления, вычитай она такое в каком-нибудь из старых рассказов. Как же, такая любовь, такие страсти. А вот мать если бы и рыдала, прознай она про мои нынешние страсти, то явно не от умиления. Даже жаль немного, что не узнает. К чему я вообще про неё вспомнил? — Я не хочу, чтобы тот, с кем я сплю, говорил такие вещи, глядя мне в лицо. — Какой же он забавный порой. Не устаю удивляться тому, какой всё ещё ребёнок. — Да и чтобы так думал, тоже не хочу. Заявляет со свойственным ему упрямством, и этим веселит меня. Не хочет он. Так я и не хочу. Хочу, чтобы он сам не выращивал ненужных обид, а Лука думал до того, как собирается что-то сделать, а не после, и желательно ещё и не задницей. Да только разве кого-то волнуют мои желания? Сомневаюсь, что стоит вообще возвращаться к этому вопросу в ближайшие двадцать лет. Даже в собственных мыслях, от которых теперь не отвлечься. Разве что пытаясь подцепить вспыхивающую чуть что княжну? Выйдет, нет? — Так может, нужно повнимательнее выбирать тех, с кем собираешься спать? Выдаю себя дрогнувшим от улыбки голосом, и он не обижается, а, напротив, становится ближе, показывая, что мелкую обидчивость уже перерос. Кренится ко мне и, качнув лампой, пытается заглянуть в мои глаза: — Поздновато давать такие ценные советы, ты не находишь? Вот так, если заглядывает снизу, чуть склонив голову, кажется совсем уставшим. С глубокими тенями под глазами и вымученной улыбкой. Вот так кажется, будто совсем не в силах и только что в очередной раз сам с собой о чём-то договорился. — Что же ты меня раньше не спросил? — Замедляюсь на шаг и сжимаю его плечо ладонью. Тут же отслеживает движение взглядом, не вздрагивает от него, напротив, сутулится весь и уже тянется ближе, как сначала сбивается с шага, а после и замирает вовсе. — Что? Увидел кого-то? Озираюсь по сторонам, но ни расплывчатых образов, ни ряби не улавливаю. По-прежнему одна только плотная тишина опутывает, но княжна как окаменела всем телом, так никак не расслабится. Только спустя долгую минуту во мраке тяжело и будто осоловело, сонно мотает головой. — Нет, только… — начинает и осекается. Заговаривает вновь, только когда сильнее стисну его плечо. — Стало немного не по себе, вот и всё. Киваю, показывая, что принял к сведению, и, перестав комкать плащ, протягиваю ему раскрытую ладонь, чтобы взялся. — Не волнуйся, княжна. Если здесь кто и бродит, то только мёртвые. Шутка выходит мрачной, и он хмурится, вместо того чтобы ответить, попытаться отчитать меня за то, что я нарочно его запугиваю. — Вставшие мёртвые? — Может, и они. — Берётся за предложенные пальцы и первым же шагает вперёд. Запах плесени усиливается. Должно быть, до открытых выработок осталось совсем немного. — Поглядим. Но какой бы то ни было крупной твари я не слышу и не чувствую. Опасаться нечего. — Я надеюсь. Соглашается довольно сдавленно и тут же едва не падает вниз, умудрившись не заметить, что камни под ногами исчезли. Осталась лишь узкая тропинка, спускающаяся вниз обломками валунов вдоль стены. Очень своеобразная лестница, к которой я его и дёрнул, в тайне порадовавшись тому, что успел взять за руку. Хватит с меня одного неудачно сломанного. Спускаемся друг за другом, но я так и держу его, не рискнув разжать пальцы, на случай, если соскользнёт. И всё это упорно продолжает напоминать мне пещеру дикого зверя. Логово монстра. Где же инструменты? Где натянутые канаты или хотя бы лебёдка? Где что-нибудь, напоминающее о том, что люди здесь вообще когда-то работали? Спустились в последний раз и даже верёвки старые срезали? Выдернули крюки из стен? Унесли мусор и старые ящики? Уходили так степенно и медленно, что никто не обронил ни перчатки, ни заклёпки с пояса? Йен озирается тоже, и чем дольше он вертится, тем сильнее нарастает его тревога. Быстрее и быстрее крутится на месте, размахивая лампой, тревожа и без того начавшее чадить пламя за тонким стеклом, и чудится, что даже кажется, что медленно задыхаться. Перехватываю его за плечи, разворачиваю лицом к себе и, когда шагнёт ближе, вожмётся в меня, спрашиваю шёпотом, чтобы зазря ещё больше не пугать: — Что? Что такое? А он дрожит. И он, и лампа в его руке. Лампа, которую я забираю из уже заледеневших пальцев и ставлю на ближайший каменный выступ, которым оказывается одна из ступеней, по которым мы спустились. Тут же становится холодно. Разом будто ледяной водой окатывает, и я вижу то же, что уже увидел он. Я вижу тех, кто так и не поднялся наружу, но остался внизу, бродить по многочисленным каменным коридорам и лежать под завалами. Я вижу их подобными тем, кто выбирается ночью в лесах и полях, чтобы постоять за чертой у костра, такими же белёсыми и размытыми. Я вижу их сплошной массой, сочащейся из стен и даже пола, тянущей руки и распахивающей расположенные где попало рты. Я вижу, но не слышу их. Для меня они немы, но не для Йена. Он вжимается в меня лбом и закрывает уши обеими ладонями. Он прячется от них, как может, но живого тумана так много, что не укрыться. Тумана, что показался единым полотном, но теперь начал дробиться на отдельные силуэты и расслаиваться, разбредаясь по естественной, расходящейся на ходы пещере. Прищуриваясь, могу даже различить элементы некоторых из них и черты лиц. Особенно того, что подплывает совсем близко. Вплотную к спине княжны, которая спряталась за моими перекрещёнными руками. Сначала решаю, что этому, как и прочим, есть дело исключительно до Йена, но мёртвый старатель с плешивой бородой даже не смотрит на мальчишку. Он вглядывается в моё лицо. Даже начинает мерцать и хмурится. Будто узнаёт меня. Узнаёт, и становится куда чётче. — Йен? Зову и сам обхватываю пальцами его левое запястье. Тяну за него вниз, и княжна нехотя отнимает ладонь от головы. Поворачивается так, чтобы привалиться ко мне уже боком и прикрыть только одно ухо. И едва делает это, как призрак делает даже не шаг — странно размытый бросок и изо всех сил вкладывается в один-единственный удар. Бьет меня в челюсть, да так, что разворачивает боком вместе с княжной, и тут же рассыпается на осколки. Тает, искрясь в воздухе, на несколько мгновений озарив собой всю пещеру, и только когда это свечение меркнет, я начинаю ощущать боль. Я понимаю, что он мне вмазал своим ледяным кулаком. Вложил в удар все оставшиеся силы, и вместо того, чтобы медленно угасать ещё несколько месяцев или лет, тут же и развалился. То, что осталось, распадается, сверкая подобно инею, и, медленно исчезая, сливается с темнотой. — Они говорят, что узнали тебя. Едва разбираю голос придушенной моей же рукой княжны и тут же отпускаю его, чтобы не прижать больше слишком сильно. Отступает на шаг, но держится за мою куртку. Уши больше не зажимает, только морщится и водит взглядом от стены к стене, будто только что проснувшийся или пьяный. Темнота его будто бы больше не смущает. Как и не высказанный вслух вопрос, на который он как-то отвечает. — Рабочие. Они узнали тебя. Поясняет и, сморгнув, сжимает челюсти. Что для меня просто гул, для него должно быть криком. Я вижу лишь, как распахивают рты — он слышит каждый шепоток и выдох. А они не живые и бесплотные, а галдят так же. А они будто сороки на поляне. Никогда не смогут договориться меж собой и обступают нас все сразу. Кто-то бросается к княжне, иные наступают на меня и искрят от ненависти, но бросаться не спешат. Пока нет. — Я никогда раньше здесь не был. Не знаю, ему ли я это или ряду тут же скривившихся, проступающих сквозь друг друга лиц. Княжна не спорит. Лишь жмёт плечами и вдыхает в грудь побольше воздуха. — Они так говорят. Они, не желающие пропускать нас вперёд. Ни к одному из провалов-проходов. Вижу четыре уходящих в стороны тоннеля и понятия не имею, в какой следует нырять. — А куда нам идти, они не говорят? Где кабинет бывшего хозяина прииска? Напоминаю ему о том, зачем мы сюда вообще сунулись, но Йен будто не слышит. Даже моргает через раз, так поглощен своими духами. Отпускает мою руку и шагает вперёд. Без лампы, без хоть какого-то оружия. Один шаг, и буквально размывается, окруженный белёсым враждебным туманом, который тут же твердеет и смыкается, стоит потянуться следом. А княжне хоть бы что. Плывёт между ними и даже касается пальцами. Ведёт ими по чужим мутным телам и, не задумываясь, внутри них, разгоняя тут же снова сгущающуюся дымку. — Для них нет бывшего хозяина, Анджей. — И голос словно не его. Не боится больше. Не торопится. Ему не холодно среди них, не тревожно. Сумел настроиться на мёртвых и теперь разгуливает среди них, собирая их беды и печали. — Они всё ещё подневольные. Их никто не отпускал. Даже не поворачивается ко мне, когда говорит. Вижу только его затылок и покачивающуюся косу. Вижу только его затылок и жалею, что взял с собой. Жалею, что не оставил в Штормграде. Жалею и тут же одёргиваю себя. Поздно было оставлять. — Что это значит? Оборачивается через плечо и долго смотрит на меня сквозь высокого мутного старателя. Тот начинает рябить и то становится плотнее, почти молочно-белым, то полностью сливается с чернотой, оставаясь висеть в воздухе одним лишь подрагивающим силуэтом. Намёком на то, что что-то есть в воздухе. — Это значит то, что значит. Их никто не отпускал. И полукругом по всей пещере. Через все силуэты. Нарочно сквозь них. Не понимая, что делает. А меня они по-прежнему не хотят пускать. Меня они вот-вот вынудят пройти по-другому. С помощью меча, а не уговоров. — Йен? Зову его, надеясь, что услышит и выпадет из своего полутранса. Что очнётся, испугается, бросится назад, ко мне, но только становится, наконец, лицом и пространно, пусто улыбается. — Ты не понимаешь? — Обводит взглядом высокий неровный потолок пещеры, а после с десяток мёртвых смазанных лиц. — Твой дед просто завалил это место. Вместе со всеми рабочими. Они не смогли подняться и умерли здесь, в темноте. Поднимает руку и указывает на один из проходов за своей спиной, и окружающий его туман с множеством ртов и рук становится гуще. Они все липнут к нему, стремятся коснуться. Так, словно он может выпустить их отсюда. Но он не может. Никто не может выпустить из темницы тех, кто сам же себя в неё и заточил. Незаконченными делами или злостью. Без вины виноватые сами себя наказывают. Только не складывается. Это место бросили много после того, как я родился. А значит, это никак не мог сделать отец Штефана. Ему самому никак не успокоиться из-за этой потерянной шкатулки. Почему-то нет, несмотря на то, что и «душа его» давно уже отошла. Чего стоят подарки, если одариваемого давно уже нет в живых? Может, всё дело в другом? В чем-то ещё из этой шкатулки, в чём-то, что могло предназначаться для кого-то другого? И тут же осознание приходит. Такое простое и такое очевидное. — Завалить это место приказал не дед, а его сын. — Это даже не догадка, факт, который подтверждается простым подсчетом. Я очень плохо помню детские годы, но момент, когда мой отец вдруг превратился в отчужденного жестокого чужака, отпечатался в памяти. Момент, когда он забыл моё имя и начал называть меня ублюдком. — Когда разрез окончательно обеднел и Штефан заключил сделку. Йен вздрагивает и становится куда заинтересованнее. Словно просыпается, несмотря на то, что не спал. Всё ещё под влиянием остатков чужих аур и мёртвой энергии, но уже ближе ко мне, чем к ним. — Ту самую? — Ту самую, — киваю и решительно шагаю вперёд, на ходу расстёгивая пряжку ремня, удерживающего меч. На то, чтобы размотать, освободить от овечьей шкуры, времени уходит больше, но стоит только обхватить рукоять, как выросшая прямо передо мной белесая масса отшатывается в сторону. — Выродка на новое месторождение, которое не обеднеет. Удивительно, что у него хватило смелости на такой шаг. Пошли прочь! Замахиваюсь на пробу, и лезвие рассекает затхлый воздух и будто бы сливается с ночной темнотой. Призраки, равнодушные к оружию и всему, что может причинить боль живым, остаются на месте. До того, как первому из них отсечёт руку, а двум стоящим поодаль — головы. Расступаются сразу же, бросившись к стенам. — Не надо! — До княжны и без того было с десяток метров, а тут он бросился ко мне сам. Ухватился за руку и давит на неё, понукая опустить лезвие. И в глазах столько жалости, что вот-вот расплачется. Жалко ему их. — Разве они в чём-то виноваты?! — Они мёртвые. — Не находится с тем, что можно бросить в противовес, и просто смыкает челюсти. Оглядывается назад, на образовавшуюся чёрную пустоту. — Им всё равно. — Это не правда. Упрямо шепчет, но в мёртвой тишине этого почти что склепа попробуй не расслышать. И то, как у него голос дрожит, тоже. Совсем как огонёк в лампе, о которой он, опомнившись наконец, вспоминает, и хватает в руки. — Тогда, может, кто-нибудь подскажет, где его благородство хранило свой важный хлам? Спрашиваю, глядя вперёд, на тот самый проход на который он уже указывал, но, прищурившись, вижу лишь камни за скошенной аркой. Груды сваленных друг на друга камней. Проход завален. — Они хотят знать, что получат взамен. Йен запрокидывает голову, глядит на меня из-за своего плеча, и я даже не представляю, чего он ждёт. Какого предложения. — Что я могу дать? — Чем заплатить? Предложить им всем прокатиться в княжне и посмотреть на луну в последний раз? Лучше уж вернуться ни с чем и вовсе забыть про эту шкатулку. Пускай чёрная тень сама разбирается, если успеет. — Отпустить их всех, разве что. Но такое предложение не устраивает ни княжну, ни ее новых приятелей, что мерцают перепачканными ещё при жизни лицами, но на всякий случай отодвигаются подальше. И, судя по тому, как морщится Йен, снова начинают говорить. Или требовать, что куда ближе к истине. — Они хотят, чтобы ты разобрался с этим. — Подытоживает без энтузиазма, но с каким-то усталым удовлетворением. Будто ему жаль этих работяг, и то, что их тела давно истлели под завалами, ничего не меняет. — Узнал, почему всё так обернулось, и действительно ли Штефан велел завалить ход, а после они смогут уйти и сами. И глядит на меня опять. Глядит в ожидании ответа. Долго, пронзительно, опасаясь лишний раз смежить веки, чтобы упустить малейшую реакцию. Глядит на меня, замерев и едва дыша, а я не знаю, почему сразу не отмахнулся и не разогнал всё это сборище к лесным чертям. — Отлично. Ещё одно дело, за которое я не имею никакого желания браться. Мог же разогнать этих вечно-бессонных и просто погнать княжну вперёд. Мог не замечать их. Зачем я позволяю ему ввязываться? Зачем позволяю и себя привязывать? — Анджей, это всё касается твоей семьи. — Напоминает, а слова будто царапают. И от осторожной мягкой улыбки в конце только сильнее скребут. Как же, «семьи». Собачья свора в загоне мне ближе, чем эта «семья». — Пообещай им или уйдём ни с чем. Смотрит в упор и не дышит даже в этот момент. Решительно выложил свой последний аргумент и ждёт. Осознанно или нет, но пытается договориться со мной так же, как с Лукой. Пытается давить на низменные инстинкты, да только если тот жадный и ведётся больше от скуки, то меня надежда в его взгляде куда сильнее упущенной наживы жалит. Ну что ему эти мёртвые? С чего он вдруг решил, что я лучше, чем отец, который и отцом мне никогда не был? — Я обещаю. — Смаргивает и поднимает фонарь повыше в надежде, что так света станет больше. — Теперь мы перестанем топтаться на месте? Моргает, не снизойдя даже до кивка, и переводит взгляд за моё плечо. Почти сразу же и огибает по левому боку, избегая проходить со стороны опущенного лезвия. Ему среди всех этих бесплотных тел больше не страшно. Знает, что не обидят. И вот от этого мурашками покрываюсь уже я. Покрывался бы, если бы мог. Разворачиваюсь и нагоняю его у одного из ходов-провалов, и мы вместе оценивающе таращимся на заваленный по самый потолок коридор. Призраки снуют туда-сюда через камень, но ни Йен, ни я не обладаем достаточной бестелесностью, чтобы просочится. Что же. — Точно сюда? — Остальные тоже завалены. Киваю и жестом велю ему отойти. Отступает дважды, пока не окажется достаточно далеко по моим меркам, и только после замахиваюсь. Даже не коснулся камней на пробу, решив, что если бы их можно было растолкать, то оставшиеся по ту сторону люди сейчас бы не витали вокруг. Удар приходится вскользь, но ранит и камень. Крошит его, высекая искры, и лишает целостности, поднимая целые облака пыли. Мне бы только раскачать один из валунов. Только сместить центр тяжести, а там и те, что сверху, повалятся. Использую меч и как кирку, и как рычаг. Меч, который никогда не затупится и не сломается. Сколько же раз я пробовал его сколоть по дурости и ещё не утихшему запалу? Ни сломать, ни сколоть, ни расплавить. Мелкое крошево отскакивает во все стороны, бьётся о стены, ещё больше царапает мою рассаженную руку и, кажется, даже путается в волосах. Не обращаю внимания, пока процарапываюсь внутрь, и наскоро отряхиваюсь, отступив назад, когда каменная гора загудит и спустя несколько секунд развалится. Редкие валуны раскалываются надвое, иные докатываются до середины просторной пещеры. Прочие же остаются лежать на земле, загромоздив собой весь пол. Но это не важно, сверху, даже пока пыль не улеглась, видно зияющий провал. Метра на полтора просело. Можно протиснуться. Дожидаюсь, пока перестанет колоть глаза, и ещё раз отряхнув лицо и волосы, возвращаюсь в проход. Княжна, опасливо оберегая заметавшееся пламя, тянется следом. Потянуло холодным воздухом, усилился запах застарелой плесени. Будто старостью пахнет и тленом. Скорой смертью. Как в склепе. Сам забираюсь на валуны без особого труда, но слежу, чтобы княжна не соскользнула ногой в пространство между ними. Постоянно оглядываюсь и подаю ему руку после того, как прислушаюсь к открывшейся тишине, и, решив, что можно, протаскиваю сначала меч в откровенно гномий, низкий ход, а после пропускаю вперёд и Йена. Слезает уже сам, без моей помощи, и осматривается. Его новые друзья появляются снова, уже по эту сторону, но будто в каком-то строгом порядке. Не ближе, не дальше. Каждый — около определенной стены и на чётко выверенном расстоянии. Понимаю, почему так, когда поднимаю меч с каменного пола и выпрямляюсь. Все духи заняли ровно те же места, в которых замерли их тела. Их высохшие из-за особого климата пещеры остовы. Кто, сжимая кирку в ладони, а кто, подложив ладонь под щёку и уснув навеки, собираясь подремать лишь пару минут. То ещё зрелище. Но тут и инструменты, и крюки, и старые трухлявые вёдра, и даже старые грязные масляные лампы на стенах. Тут их вещи, плошки для супа и чьи-то сапоги. А за каменной стеной ничего. Будто заботливо прибрали, чтобы не оставить даже напоминаний. Зачем? Почему? Кто в высших кругах стал бы цепляться за пару десятков пропавших бедняков из предместий? Кто бы стал их искать, кроме запуганных, не имеющих права требовать семей? Что же… Штефан всеми силами делал вид, что заинтересован в том, чтобы посвятить меня в детали семейного дела. Пускай теперь отвечает за свои слова. И за то, что сделал или трусливо позволил сделать, тоже. Занятный выйдет у нас разговор, крайне занятный. — Йен? Зову остановившуюся на месте княжну и понимаю, что у него только зрачки и двигаются. От одного тела до другого. От одного до другого… И молчит, не меняясь в лице. Молчит, глядя на двигающиеся тени тех, кому уже никогда не пошевелиться. — Говорят, что направо. Откликается эхом, которого здесь нет, и, встрепенувшись, снова уходит вперёд. Таким же задумчивым я застал его днём, посреди сада. Тогда, при свете дня, он казался бледным, теперь, в темноте, со своей лампой, словно удаляющийся огонёк. Только бы хватило сил на то, чтобы не потухнуть. Ходы широкие, и много их. Путанных, тёмных и низких. Все, прорубленные вручную. То тут, то там можно заметить то клок волос, то брошенную самокрутку. Йен находит даже тусклый жёлтый слиток, видно выпавший из ящика или ведра, но, поглядев на него, не берёт, предпочитая оставить его рабочим. Говорит вполголоса, что так честно, и выпрямляется снова, покосившись на мелькнувшую и исчезнувшую в стене белёсую тень. Коридоры, коридоры, коридоры… Начинает казаться, что так и до Аргентейна уже не далеко, а на деле только спускаемся ниже и ниже, но настолько медленно, что едва замечаем это. За поворотом обнаруживается очередной, уже больше похожий на залу проход к следующей развилке и целая партия сложенных друг на друга деревянных ящиков. В нижних одна земля, верхние пустые. Йен касается одного из них, когда мы оба слышим чёткий, разрезающий уже сдавившую голову тишину этого места шорох. Ясный, чёткий и будто сухой щелчок. Вздрагивает и оборачивается, безошибочно находя источник звука. Третий из четырех ходов. Звук повторяется, но ничего не выбирается из кромешной тьмы. Не бросается на свет лампы. И я не чувствую хоть сколько-то опасной твари. Вообще никакой твари не чувствую. Только слышу, как что-то упорно скребёт не то по полу, не то по стенам и не двигается с места. Княжна осторожно касается моего плеча, и я вытягиваю руку, оттесняя его назад, за свою спину. Пускай лучше побудет там, пока я посмотрю. Не тороплюсь. Буквально считаю свои шаги, подбираясь к проходу, и ничего так и не чувствую. Йен, хоть и держится позади, идёт тоже. Шагает почти бесшумно, но лампа в его руках подрагивает, размывая границы густой темноты. Скребёт и скребёт, надо же. Скребёт и скребёт, длинными, чудовищно отросшими за годы заточения в каменной темнице закрученными ногтями по неровному полу. Первое, что вижу, это длинную худую руку, а после и всё тело. Его половину или остаток. Половину тела, должно быть, грубо перебитую кирками или не самым острым топором. Прямо посреди прохода, лишённое всего, что растет ниже груди, лежит нечто, напоминающее гуля. Сейчас уже и не разобрать. По одному-то слепому черепу без волос. Вторая рука у него присутствует тоже весьма условно. Ограниченная локтевым суставом и пучком свисающих мышц. Но, несмотря на всё это, оно живое. После стольких лет голода — всё ещё живое. Становится не по себе против воли. — Это… — Должно быть, один из рабочих обратился после смерти, — договариваю вместо него и склоняюсь над полуистлевшим, но всё ещё упорно пытающимся ухватить меня за ногу остовом. Скребёт своими закрученными ногтями по краю сапога и с трудом, но всё-таки открывает растрескавшийся зубастый рот. — Оставшиеся, защищаясь, разбили тело на части и утащили его сюда. Он почуял нас и проснулся. Словно в подтверждении моих слов, распахивает пасть шире, и бумажная, сухая кожа, не выдержав, трескается до самого заостренного уха. Расходится, будто плохо зашитый шов, и становится видно, что и пасть изнутри у него тоже давно высушена. Только зубы и остались. — Хочешь сказать, он спал всё это время? В его голосе столько неверия, что я оборачиваюсь и высматриваю его призрачных приятелей. Вот уж кто осведомлён наверняка. Но если кто и есть поблизости из бестелесных, то они не показываются. Не мне. — Я не знаю. Я даже не знаю, что оно наверняка, — отвечаю в итоге только после того, как выпрямляюсь и делаю шаг назад. Высушенная тонкая лапа соскальзывает с моей ноги, слишком обессилевшая для того, чтобы зацепиться. — Отойди, княжна. Йен слушается тут же, но отворачивается, когда замахиваюсь. Вижу, как вздрагивает лампа, когда лезвие с сухим щелчком перерубает тонкие позвонки. Тут и усилие не понадобилось. Разломились, словно хворост. Лежал столько, что можно было и руками открутить. Какое-то время идём молча, оставив позади огрызок тела с так и вытянутой деформированной лапой, и лишь на следующем, таком же, как и все остальные, повороте Йен заговаривает. Не то с обитателями пещеры, не то со мной. — Ему было больно. Все эти годы. — Оборачивается на меня, вскинув голову, и упрямо твердит по новой, будто я глухой: — Ему было больно. Хмурит лоб, и всё, чем я могу ответить — просто пожать плечами. Да, ему было. Всем больно жить. — Всё, что я мог для него сделать, я уже сделал. Как и для того неудавшегося ругару, бродившему под землёй. Почему-то вспоминаю его сразу же. Его шепот и взгляд, больше подходящий растерянному ребенку, а не монстру с чудовищно перекошенной мордой. — И никакой жалости? А Йен будто покопаться собрался, и для этого пятится спиной вперёд, и поднимает лампу повыше. Чтобы видеть моё лицо. Йен хочет услышать ответ, который его устроит, или хотя бы зацепить что-то, что даст ему возможность обманываться. Может быть, даже надеется, что я ему совру. Надеялся бы, будь он глупый. Устало выдыхаю и спрашиваю напрямую, борясь с желанием отереть лицо. Кажется, что всё в пыли. — Чего ты от меня хочешь? Глядит долго, почти не моргает, умудряется ни разу не запнуться, а после, упрямо мотнув подбородком, становится рядом уже нормально, повернувшись лицом к очередной встречающей нас скошенной арке. — Ничего. Я не хочу ничего, — чеканит совсем без эмоций, но думает явно о другом. О чём-то своём думает и возвращается в реальность, только когда коридор снова раздвоится. — Нам сюда. За этой развилкой ещё один коридор и твой «кабинет». Киваю, и спустя минуту оказываюсь перед новой горой камней, перекрывающей проход. Эта больше. Больше, чем два моих роста. И на то, чтобы развернуться, места совсем нет. Ударю — и камень полетит в стену за нашими спинами, а от неё градом поскачет во все стороны. — Уверен? — Знаю уже, что кивнет, но минутная отсрочка, для того чтобы выдохнуть, кажется не лишней. — Завал придётся разбирать вручную. Иначе нас обоих накроет. Конечно, княжна отвечает утвердительно и я, отставив меч в сторону, обхожу перекрытый проход, для того чтобы приглядеться. И ловлю себя на мысли о том, что, порой, изредка предпочел бы быть тем, кто остаётся разбирать свитки, а не тягает валуны. Что ни говори, а в четыре руки было бы куда быстрее. Но это в четыре, а не в три. В «три» бы замучило меня своими полезными советами и комментариями ещё наверху. Как бы то ни было, сейчас отдуваться мне одному, а значит… — Погоди. — Йен хватает меня за запястье как раз тогда, когда собираюсь лезть вверх, задрав рукава куртки, и, останавливая, указывает на левый край неровной кладки. — Они говорят, что лучше с этой стороны. Примечательно, что я не вижу никаких «их». Для меня они давно растворились и исчезли, а с ним продолжают болтаться, значит. И не исключено, что давать неверные советы только для того, чтобы позабавиться, глядя на то, как я буду корячиться. Смысл разбирать левый край, если проще всего пробраться сверху? — Йен… Только начинаю, и он тут же сжимает пальцы сильнее и округляет глаза в просящем, почти что жалобном выражении. — Пожалуйста? Выдыхаю и, глянув наверх, смахиваю волосы, щекочущие кончик носа, на бок. — Хорошо. Один чёрт возиться до утра. Отпускает меня и отступает на два шага назад. А я, разгребая мелкие булыжники и крошево, вдруг понимаю, что мне ни разу не пришло в голову то, что он мог бы помочь. Мне не пришло в голову, что его можно заставить работать, а не отпихивать подальше, чтобы не поранился. Останавливаюсь даже, оглядываюсь и, поймав вопросительный взгляд, возвращаюсь к камням. Ну его к лешим. Пускай стоит. Меньше поранится. Левый край и правда поддается. Примерно на высоте моего роста камни будто проседают вовнутрь и спустя какое-то время удаётся продавить один из крупных валунов туда, в запертую часть коридора. Вместе с ним оседают и те, что лежали сверху. Когда пыль рассеивается, расселина оказывается достаточно большой, для того чтобы внутрь смог пробраться щуплый подросток, но не я. Выдыхаю и пытаюсь скатить ближайший валун вниз. — Погоди. Не надо больше. — Княжна оживляется и принимается приплясывать вокруг, поднимаясь на камни и заглядывая вперёд. Откровенно мешает, но будто совсем не понимает этого, и крутится прямо передо мной. — Я пролезу. Оборачивается, как раз когда я собираюсь сказать, куда он может сложить свои предложения, но тонкие пальцы оказываются прижаты к моим губам до того, как успею распахнуть рот. — Нет, правда, не смотри так! Я пролезу! — И пальцы эти ледяные. Сбивают с толку больше слов. Неужели внизу так холодно? — Там так же тихо, как и везде. Ты же сам сказал, что здесь только мёртвые. Убеждает, а сам, поставив лампу, уже расстёгивает плащ. Сворачивает его и вешает на мою руку, которую сам же и согнул в локте. — Вот, как тот. — Не знаю, теряюсь от его наглости или принимаю её как данность. Ровно как и то, что меня уже никто, совсем никто не слушает. — С одной рукой. Отмахивается и снова суётся в образовавшийся лаз. Вслушивается, и я делаю то же самое. И, надо признать, он прав. Тише, чем на погосте, там хотя бы ветер есть. — Просто жди здесь, ладно? Оборачивается, замерев, оперевшись ладонями о камень, и ждёт моего решения. Понимаю, что если одёрну его и оттащу назад, то будет ждать, пока не разберу достаточно, для того чтобы пойти вместе. Понимаю, что за десять минут в темноте с ним скорее всего ничего не случится. Стараюсь не запинаться об это «скорее всего» и прекратить быть клушей-наседкой. — Ладно. Соглашаюсь в итоге со значительным промедлением, и княжна, кажется, даже тускло светится в темноте. Не то от радости, не то от гордости за то, что её добровольно отпустили порыскать по чужому холодному подземелью. — Хорошо. Я сейчас! Обещает и не очень ловко, но пробирается на ту сторону, шаркнув куртку о камни. Послушно подаю ему лампу и остаюсь ждать по эту сторону. — Хорошо. Не знаю, зачем повторяю, не передразниваю же, и остаюсь в темноте, когда свет исчезает по ту сторону завала. Слишком аккуратного, для того чтобы быть стихийным. Камень к камню. Да и кто бы стал закладывать отдельно каждый проход? А вот если магией… Магией можно и не такое. Но если я в одиночку смог пробиться, не потратив даже дня, то почему несколько десятков взрослых мужчин не смогли? И тут же в глотке снова скребётся что-то. Хочется прокашляться и сплюнуть. Может, поэтому и не смогли? Были отравлены? Но не слишком ли сложно? А если вернуться к магии… Если предположить, что камни держало заклинанием, и теперь, спустя годы, оно ослабло или рассеялось вовсе? Это предположение кажется самым логичным до того момента, когда я начинаю думать о том, кто такое заклинание смог бы сотворить. Какой ценой и какими силами. И снова возвращаюсь к тому, что придётся придавить Штефана. Он единственный из живущих может знать ответы на все эти вопросы. На большую часть из них, потому как может статься, что на более мелкие детали предпочёл попросту не распыляться. Не знает, кто и как решил его проблемы. Иронично выйдет, если так. Темнота кругом рыхлая. Пробиваюсь сквозь неё, вижу, но вовсе не так, как наверху, и чудится, что и время течёт куда медленней. Много раньше, наверное, можно сказать даже, что в своей прошлой, первой жизни я боялся такого плотного мрака. Я всего боялся. Сейчас тоже боюсь, но безграничный список сузился всего до пары вещей, и среди них нет ни боли, ни чудовищ, выбирающихся из разломов и ям. Сейчас я боюсь куда более прозаичных вещей. Боюсь… Само это слово кажется странным. Кажется каким-то скомканным и глупым. Трусливым самим по себе и бросающимся прочь от одного только звука чужих торопливых шагов. Ближе и ближе. Протягиваю ладонь, предлагая опереться на неё, и княжна охотно хватается за пальцы. Сжимает их своими, такими же ледяными, и, громко выдохнув, выбирается назад в коридор. И сердце у него стучит так, что для того, чтобы усмирить, чтобы не выпрыгнуло, ему приходится вжаться в меня грудью и постоять так немного. Продышаться и только после, подсветив свою перепачканную в пыли и почему-то саже милую физиономию, торжествующе похлопать себя по сумке. — Я забрал! — Выдыхает и так радуется, что я против воли улыбаюсь в ответ. И от того, что сжимает мой локоть, тоже. — Можем возвращаться наверх? Киваю и нехотя отстраняюсь, для того чтобы расправить его плащ и вернуть на место. Только толку от него немного. Йен уже замерз. Я не чувствую, а ему под землёй холодно. Здесь и летом должно быть зябко до дрожи, а весной… Весной и вовсе ноги колет и странно, что пар изо рта не идёт. — Давай быстрее. Согласно кивает и так же, первым, разворачивается на каблуках и чуть ли не бежит, стремясь поскорее увидеть небо. Я, не чувствуя опасности, не спешу, но и не задерживаюсь. Этого, иссушенного, тоже не почувствовал. Только камни и знают, что может вывалиться из стены и сцапать слишком жизнерадостную для этого места княжну. Возвращаемся к повороту и уже проходим дальше, почти было оказываемся у засыпанных землёй ящиков, как я останавливаюсь и делаю несколько шагов назад. Буквально пячусь и на ходу удобнее перехватываю рукоять. Предчувствие очнулось вдруг, и если бы только это. Йен, убежавший вперёд на добрые четыре метра, замирает тоже. — Что такое? Глядит на меня из-за плеча, и я прошу его вернуться. Держаться ближе. — Тело исчезло. Киваю на место, где лежал обрубок, и всё, что от него осталось, это обломившийся закрученный ноготь. Остальное унесли. По коридору уволокли, судя по тому, что впереди обнаруживается ещё и слезший кусок сухой кожи. Вот так и никого нет. Но кто-то только что пожрал или собирается это сделать. Кто-то, довольно крупный и тихий для того, чтобы я его не услышал. Но где бы мне услышать за грохотом камней? — Анджей? — зовет, почти было ударившись затылком в моё плечо, и обводит взглядом каменные стены и потолок. — Призраки тоже исчезли. Вот, значит, как. Ладно. Опускаю подбородок и тут же дёргаю им вверх, отбрасывая назад щекочущую нос прядь, которую нужно бы сделать ещё короче, и медленно, чтобы не напугать, беру княжну за ледяную напряжённую ладонь. — Идём. Выступаю вперёд и тяну его следом, надеясь, что в случае чего, он будет готов падать и не шевелиться. Этому его прошедшая зима должна была научить. Шагает вместе со мной, чудится, что даже дышит в унисон, и пальцы поворачивает так, чтобы сцепить в липкий замок, пропустив их через мои. Шаг, шаг, шаг… Треск и какое-то ритмичное грохотание! Замедляюсь и, прижавшись ближе к стене, выхожу к ящикам, выискивая зрачками источник этого шума. И ничего. Ни посреди продолбленной тысячами ударов залы, ни наверху. Значит, в одном из ходов. В темноте. Пытаюсь разжать пальцы, чтобы проверить без княжны, но Йен вцепляется в меня намертво, и вместо того, чтобы тратить время на споры, покорно иду вместе с ним. Соседнее ответвление коридора пусто. Остаётся ход, через который мы пришли. Значит, оно затаилось там. Что же, логично. Значит оно хоть немного, да соображает. Живое. Разумное. Или… Как оказывается спустя десяток шагов, нет. Не разумное. В коридоре, выхваченный светом со страхом опущенной лампы, показывается трясущийся длинный хвост и исчезает, мазнув по стене вверх. Гигантская сороконожка выползла на обед, и только-то. — Это падальщик. — К тому же глухой. Мне уже доводилось встречать таких трещоток раньше. Вреда от них не больше, чем от их мелких сородичей, а что до опасности, то насколько может быть опасно существо, которое шестьдесят лет ждало, пока тварь издохнет, чтобы сожрать её? — Можешь перестать выкручивать мою руку. Последнее пропускает мимо ушей и упрямо хмурит свой испачканный лоб. — Но почему тогда тела наверху остались нетронутыми? И ответ будет очевиден для любого, кто хоть сколько-то знает о чудищах и их скромных предпочтениях. Иные и убивают только для того, чтобы мозг высосать через маленькую трещину в кости, а иные… — Не все едят человечину. Идём. — Но призраки… Вяло спорит, но, должно быть, действие его зелий подходит к концу, и потому даже не договаривает, и, когда потяну, покорно шагает следом. Призраки и призраки, что им? Захотели — явились, захотели — пропали на пару часов. Ненадёжный ориентир. А вот то, что у кого-то начинают стучать зубы, знак весьма однозначный. Знак, недвусмысленно указывающий на то, что следует пошевелиться, не то вместо бодрящих кто-то будет заваривать вонючие сборы от простуды. И вдруг меняется что-то. Становится иначе в этом мёртвом спокойном царстве. От тишины до едва уловимого гула одно движение век. Словно из-под земли поднимается что-то. Прямо через каменную твердь. Перехожу на быстрый шаг, крепче схватившись за чужие не пальцы, уже запястье, и заставляю бежать следом. Миновать ещё один коридор уже под грохот, под осыпающееся с потолка на голову крошево и вдруг замереть перед следующим коридором, нагнав треклятую сороконожку. Большую, жирную, метра два в длину, не меньше, и замершую внизу одной из стен. Затихшую тоже, будто перед нападением куда более опасного хищника. Секунда тишины — и такой грохот, что закладывает уши, а княжна, растерявшись, роняет свою лампу. Пячусь первый, его хватаю тоже, тяну назад, прижав к своему плечу, и в кромешной, установившейся тьме слышу, как перекатывается чешуя, продираясь сквозь камень. Как нечто громоздкое и ленивое поднялось на поверхность, чтобы пожрать. Сороконожка успела шикнуть, встряхнуть своим хвостом и исчезнуть в чужой пасти, оснащённой тяжелыми жвалами. Прижимаю перепачканные пальцы к чужим губам и медленно отхожу, слушая, как каменный червь неторопливо пережёвывает свою добычу. Скорее даже обсасывает её, растягивая удовольствие, и не спешит снова скрыться. Я таких здоровых близко не видел. Но эти, видимо, и жрут только сороконожек да обитающих ниже, во мраке, пауков. Иначе давно пожрали бы и рабочих, и уж точно не оставили бы их тела. Отступаем ещё и, только допятившись до ящиков, отпускаю княжну. Опускаю руку, которой прикрывал его рот, но вместо того, чтобы отпрыгнуть, он только вжимается крепче. Запоздало вспоминаю, что для него тут ничего нет, кроме темноты. Лампа разбита. Делаю ещё шаг, чтобы прислонить меч к стене, и уже двумя руками принимаюсь растирать его плечи. Притягиваю ближе, накидываю капюшон на голову, но знаю, что не согрею. И Йен тоже знает, но остается рядом и расстёгивает мою куртку, чтобы было удобнее прижиматься щекой. — Мы будем просто ждать? Спрашивает одними губами, и я, вслушавшись в грохот и дребезжание камня позади, утвердительно киваю, надавив на его макушку подбородком. — Да. Жрать оно нас не станет, но легко зашибёт. Поэтому лучше дождаться, пока уберётся. Только вот знать бы ещё, сколько эта тварь будет обсасывать свою сороконожку и не решит ли после отрыгнуть и пойти на второй круг? Главное, чтобы убравшись, не обвалила стены. Вот тогда будет веселье. — А я говорил про призраков… Напоминает, дыша мне в шею, и чудится, что голос у него стал совсем сонным. Уставшим и будто проседающим в небытие. И это тоже не приводит меня в восторг. Но даже странно, что он так поздно выдохся. А может, продержался бы ещё, если бы не испугался? Видимо страх и выбил остатки колдовских чар, которыми было приправлено его «случайное» зелье. — Не думаю, что мёртвые боятся червяков. Как бы то ни было, сейчас ему спать нельзя. Нужно потерпеть немного, хотя бы до выхода из разреза. А там уже разберёмся. Йен наверняка тоже понимает это и изо всех сил старается оставаться в сознании. Чувствую, как с силой жмурится и вдруг запрокидывает голову, с силой надавив на мою грудь подбородком. — Почему ты такой вредный? Спрашивает осоловело, сонно и тянется левой рукой к моей шее. Обхватывает за неё — и какой же он холодный! Настолько, что скорее всего сейчас уже я кажусь ему теплым. — Ты совсем замёрз. Звучит так тяжеловесно и безнадёжно, что княжна заставляет себя ожить и тут же возражает, заёрзав в моих руках. — Да немного, а не совсем. А сам дрожит и переминается с ноги на ногу. «Немного». — А я не могу ничего сделать. — Я не могу развести огонь, потому что даже если наломать ящиков, то его тепло привлечёт всех обитающих внизу насекомых и тех, кто их жрёт, и, самое важное, я не могу согреть его, как нормальный человек. Просто поделившись своим теплом. — Наверное, поэтому я и вредный. Шучу, но как-то кисло, и вряд ли княжна оценит. Княжне стало не до моих попыток объясниться, потому что она задумалась о чём-то своём и даже в темноте вдруг будто посветлела лицом, так сильно обрадовалась. — Но я могу кое-что сделать. — Надо же. Видимо у кого-то с собой есть пара склянок, о которых он сразу и не вспомнил. Хорошо бы, если так. — Я могу тебя согреть. Я даже теряюсь сразу. Не понимаю смысла его предложения, а после неловко пожимаю плечами, ощущая, как ладонь с моей шеи перебирается на щёку. Сейчас ему удобней гладить ту, что не была ранена. Разве что в грязи и пыли. — Это глупо — тратить силы на то, чтобы меня греть. — Улыбаюсь ему, зная, что несмотря на темноту, пальцами почувствует, и напоминаю, будто он мог забыть: — Я не ощущаю холода. — А тепло? — Спрашивает и приподнимается на носках, чтобы быть повыше. Тянется ко мне просто всем собой, и вдруг действительно становится как-то иначе. — Вот так? Спрашивает, опираясь на меня же и вцепившись в мой локоть в качестве опоры, но упорно не отнимая от лица вторую ладонь. Спрашивает и смотрит в упор сквозь темноту. Ему важно. Он хочет. Кожа, там, где лежат его пальцы, теплеет. И на контрасте понимаю, что остыл под землёй. Понимаю, что с тем же успехом могу прижимать его к камню. Тот плечи и спину не погладит, разве что. — Да, я чувствую. — Выдыхает и опускается на всю стопу. Забрасывает и вторую руку на моё плечо, а сам упирается лбом под шею. Затихает, слушая, как дрожат стены, и гулко и будто бы рассерженно выдыхает только-только переставший скрежетать жвалами червь. — А ещё я чувствую, что буду единственным, кто пойдет назад на своих ногах. Ощущаю его слабую улыбку на своей коже и, разумеется, не слышу ни слова в ответ. *** Не уснул всё-таки до самого Голдвилля. Но и сказать, что в сознании оставался, нельзя. Плавал, переставляя ноги, и покорно двигался туда, куда я его вёл, будто околдованный. На деле же просто выбившийся из сил. На границе поместья, вместо того чтобы продолжать вести под руку и ловить после очередной неловкой попытки пропахать носом мощёную камнем дорожку, осматриваюсь и, убедившись, что утро достаточно раннее, подхватываю его на руки и доношу уже так. До самого порога их временной комнаты и доношу, по уже оформившейся привычке мазнув взглядом по малоприметным рунам. Дверь открываю, прижав княжну к стене, и рассчитываю найти комнату пустой, но судьбе суждено меня удивить. Лука, больше прочих презирающий скучную монотонную работу, всё ещё перебирает свитки, развалившись на шатком стуле и скинув сапоги. Оборачивается ко мне без малейшего энтузиазма, каким-то чудом удерживается от едких комментариев и, наблюдая за тем, как я пытаюсь стащить меч со спины и одновременно с этим не уронить княжну, отпивает из щербатого, добытого невесть где, стакана. Должно быть, кто-то из служанок поделился. И стаканом, и графином с чем-то фруктово-ягодным, судя по запаху. Спиртом тоже тянет, но решаю не спрашивать, решила ли какая-то отчаявшаяся дурочка таким образом попытаться выйти замуж, или он сам долил. Встречаемся взглядами, и даже любопытно: мои глаза такие же красные? Только от пыли и грязи, а он, надо же, читал. Отрицательно мотаю подбородком, будто сам с собой не соглашаясь, и, мельком осмотрев комнату, понимаю, что княжну и положить-то некуда: вся кровать завалена книгами и разрозненными листами. Лука прослеживает направление моего взгляда и поднимается со стула, на который я тут же усаживаю свою негордую ношу, согласную спать и грудью на бесценных, истёртых до состояния тряпиц страницах. — Нашли? — Киваю в ответ и не знаю, стоит ли ещё задержаться. Стоит ли остаться здесь или тащиться в дом напротив и отмываться перед официальным завтраком, на котором мне всенепременно надлежит присутствовать. — И что внутри? — Понятия не имею. — И правда же, не имею. Даже мысли не возникло вскрывать её, наверняка хитро запертую, прямо там. — Позже посмотрим. Отвечает мне, опустив подбородок, и, снова потерев шею, оборачивается к кровати. Глядит сначала на неё, а после на Йена. Снова на кровать… И будто не знает, что и с тем, и с другим делать. И мне вдруг становится так паршиво. От его растерянности, от всего этого бардака, от того, что нужно снова возвращаться в спальню, которая моей давно быть перестала. И солнце, заглядывающее в окно, только усиливает это ощущение. Будто шепчет о том, что ночь закончилась и пора становиться тем, кем мне положено быть днём. Опускаю взгляд на свои пыльные, заляпанные грязью по середину голенища сапоги и опять оборачиваюсь на княжну. Лежит щекой на одной из раскрытых книг и почему-то сжимает пальцами край плаща. Неосознанно держится за него, будто иначе могут украсть. Будто иначе его самого украдут. А не пошло бы оно всё… В старую шахту? Червям на завтрак? Выдыхаю всю скопившуюся за ночь каменную пыль и, стащив с себя куртку, бросаю её прямо на пол, в угол около двери. Там же оставляю сапоги и следом закатываю рукава. Лука ходит за мной следом, как привязанный, но странно молчит, предпочитая только смаргивать, наблюдая за тем, как я наскоро умываюсь холодной водой, принесённой не то им, не то кем-то из слуг. После так же следует за мной к кровати и молча же, в том же порядке, что были разложены ранее, собирает листы и книги. Перекладывает их на стол и подоконник, и всё молча, молча, словно опасаясь, что вякни он что, как тут же останется разгребать в одиночестве. Можно подумать, боится бумаги… Княжна спит, мы оба ходим по комнате. Сначала по этой, после жестом зову его во вторую и там, уже не церемонясь, скидываю все их сваленные на кровать, на которую никто так ни разу и не лёг, вещи на пол. — Помоги мне. — Что помочь? Не понимает сразу, но хватается за низкое изножье, стоит мне только встать к изголовью. Обе кровати узкие, на таких если вдвоём, то только на боку и спать, а вот если сдвинуть… То, может, что-то и получится. Например, страшно неудобное ложе с широченной щелью посередине, от которой будет разламываться спина. Мне подходит. Протащить кровать в дверной проход оказывается не так сложно, как развернуть, не снеся стол и спящего Йена заодно. Лука посмеивается себе под нос, но так ничего и не говорит. Даже, потянувшись, поправляет низкие подушки и откидывает одеяло, когда я возвращаюсь к стулу, для того чтобы забрать княжну. Снимаю с него плащ, стаскиваю сапоги, едва не завалив назад, но успев придержать за куртку, и избавляю и от неё, и от потяжелевшей сумки тоже. Помедлив, уношу прямо так, но, уложив, раздеваю, полностью оставив ему лишь привычную рубашку, которая прикрывает уродливую, никуда не девшуюся печать, и оказывается моей. Уголки рта сами ползут вверх. Едва-едва, но против моей воли. И вместе с этой вымученной улыбкой, наблюдая за перевернувшимся на бок и поджавшим босые ноги мальчишкой, понимаю, насколько устал. Не только физически. Мышцы не так ноют, как гудят виски. — А меня ты тоже разденешь или… Вяло шутит где-то за моим плечом, собираясь, видно, надавить на него подбородком, но не успевает. Оборачиваюсь и, схватив за рубашку, сжав расслабленный ворот в кулак, тащу ближе и заставляю его молчать. Хочу ещё немного этой живой, не такой, как под землёй, но тишины. Передышки. Пускай на пару часов, но она мне нужна. Без соревнований и ехидства. Передышкой со сладковатым привкусом. Я хочу, чтобы он молчал, и да, раздеваю, начав с застежки на одном из ремешков, удерживающем его правую согнутой в локте. Снимаю эту штуку, после — его рубашку и, дождавшись, пока поможет сделать то же самое и упрётся левой в мою грудь, расстёгиваю его штаны. Хмыкает, покусывая губы до припухшего красного, но увы, ни на какие игры сил уже нет. Меня уже нет ни на какие игры. Только раздеть и уложить спать. Без намёков и скрытого подтекста. Пока нет. Пытаюсь усадить его, но крутится и пихает меня в середину. Хмыкает что-то, бормочет в шею о том, что я сдвинул, и страдать тоже мне, а после упорно пытается раздеть до конца. Победить застежку на ремне своей левой. Терпеливо жду, пока наиграется, и оставляю всю эту грязь на полу. Жаль, не помыться, но с короткими волосами оказывается в разы проще. Большую часть пыли можно и стряхнуть. Падаю затылком на мягкую, едва возвышающуюся над матрацем подушку и закрываю глаза. Наконец-то закрываю. И ощущаю давление на своё левое плечо. Медленно, не открывая глаз, сгибаю руку и запускаю пальцы в чужие жёсткие спутанные волосы, ощущая, как на ладонь попалась и лента. Подумав, так же вслепую тянусь и правой, находя ей сначала худые выступающие лопатки, а после линию позвонков. Там же рядом измявшийся ворот и прижатую шеей петлю из звеньев косы. Нажимаю на тонкое плечо и ключицу, и княжна, завозившись, сама перекатывается сначала на спину, а после ко мне под бок. Забрасывает руку поперёк груди и, вдруг, тянется выше и закидывает на меня ещё и ногу, умудрившись ткнуть острым коленом в бедро. Хмыкаю в ответ на его неосторожность и глажу по спине, куда медленнее и спокойнее, чем в шахте. — Ну? — Голос, раздающийся с другой стороны, немного глуховатый и уже тяжелый. Сонный. — Расскажешь мне что-нибудь? Но от этого не менее любопытствующий. Поворачиваюсь к его хозяину и долго смотрю сверху вниз, изучая так, будто давно не видел. — Я пока и сам не знаю, есть ли мне что рассказывать. — Наверное, это не совсем правда, но пока я не хочу говорить ни о тварях под городом, ни о Кёрне. Пока я хочу просто побыть здесь. В этой самой безопасной тишине. — У тебя?.. Качает головой и толкает меня своим подбородком. Становится задумчивым и, потянувшись левой, зачем-то цепляется за рукав спящей княжны. Нужно ему что-то теребить, когда думает. — Книжная пыль. Много книжной пыли… Тянет на выдохе и почти сразу, едва закончив, протяжно зевает. А я улыбаюсь, пользуясь тем, что он не видит. — Ты из-за неё такой смирный? Кивает и, оставив Йена в покое, решает, что будет удобнее перевернуться на спину. — Из-за неё и из-за спирта в компоте. Проговаривает, глядя в потолок, и снова зевает. После оказывается, что и так неладно, и в итоге и вовсе укладывается ко мне спиной. — Я так и понял. — Сдерживаю смешок в голосе и борюсь с желанием потянуться за одеялом, чтобы укрыть если не обоих, то хотя бы одного из них. Того, который не развопится на весь дом о том, что не калека и сам справится. — Поспи. Молчит, а когда я уже решаю, что и его сморило, поворачивается снова. Долго глядит в упор и в итоге, наконец, выдаёт: — А тебе идёт. — И пальцами тянется к моей голове и ерошит грязные от каменного крошева прядки. — Мне нравится. Вместо ответа склоняюсь к нему поближе и прежде, чем ухватит первый, целую. Успеваю урвать секунд пять или шесть до того, как сомкнет зубы на моей верхней губе, и после этого сразу же отстраняюсь. Смотрит всё так же, но ничего не добавляет больше. По лицу вижу, что хочет. Как лупленного его знаю, но не лезу с расспросами. Захочет сказать — так не заткнешь. А пока молчит… Пусть. Пусть… Так и засыпает чуть поодаль, касаясь моего плеча своим лбом, и я долго лежу между ними, только слушая доносящиеся со двора выкрики. Слушая, наблюдая за тенями, перемещающимися по стенам… Занавески слишком тонкие, для того чтобы сдержать солнечный свет. Помнится, я уже думал об этом. Поворачиваюсь к княжне, и рука сама тянется отвести от лица выбившуюся прядку в сторону. Чтобы не мешала, щекоча нос, заставляя его морщиться. Дожидаюсь, пока спина совсем онемеет, и только после с сожалением поднимаюсь, умудрившись если не разбудить, то не растолкать полностью открывшего один глаз и тут же откатившегося ближе к княжне, Луку. Не выдержав, накидываю на них обоих тонкое одеяло и уже влезаю в штаны, с которых насыпалось на добрую урну на пол, как снова вспоминаю про шкатулку. Любопытство не подталкивает меня, но шепчет, что, возможно, глянь я внутрь прямо сейчас, что-то могло бы стать проще. Яснее. Любопытство шепчет, что пора, и я решаю, что можно и поддаться. Особенно, когда тянуть не ради чего. Поднимаю сумку княжны с пола и, открыв её, сразу же натыкаюсь пальцами на деревянные бока с потрескавшейся полировкой и хитрой, забившейся пылью резьбой по бокам. Конечно, оказывается заперта, но замок совсем хлипкий, для того, чтобы сломать механизм, хватает лезвия ножа. Поддеть немного и повернуть до треска. Ломается с обратной стороны, не замком. Пожимаю плечами и открываю наоборот. Первым взгляд цепляют переливающиеся на свету многочисленные драгоценные камни, оправленные в ожерелье, которое и должно было быть подарком для «души моей». Ожидаемо и бесполезно. Собираюсь уже захлопнуть крышку, как кое-что ещё привлекает моё внимание. Какие-то изображения внутри, прямо под крышкой, умудрившиеся мало того, что не смазаться, но даже не выцвести за столько лет. Отставляю шкатулку на стол и так же, поддев ножом с одной из сторон, вытаскиваю из тонкой рамки чей-то портрет. Первым испытываю смятение. После — забытую уже растерянность. Последними приходят понимание и вытесняющая всё прочее злость.