"Доброе утро"

Дни незаметно и совершенно безвозвратно улетают, исчезают вместе с тонкими календарными листочками, последними проливными дождями, весенним ярким цветением, летней невыносимой жарою. Все происходит слишком быстро, но с Виктором по-другому и не вышло бы: он привык жить в вечной суете, постоянно идти впереди планеты всей и ни на секунду не останавливаться в своем стремлении достичь желаемого. Кацуки старается изо всех сил быть как он, идти рядом, плечом к плечу, но не поспевает ни физически, ни морально, потому что Кацуки другой. Его мир – спокойствие и гармония, вечная тишина и тепло, едва ощутимое при касании к рукам. События крутятся вокруг Юри, пока Юри крутится на месте и пытается сообразить что, куда и как. Он выкидывает пакет, полный оторванных календарных листочков, оглядывается назад – и на тебе: любимая фотография, на которой они с Виктором вместе, на полочке в комнате (стоит в чисто символически голубой рамочке), блестящее золотое колечко на безымянном пальце, которое уже почти перестало мешать, и сопящий прямо в ухо по ночам Никифоров, бесстыдно прижимающийся к юноше всем своим телом. Идея посетить Россию появляется у Кацуки внезапно и виснет в воздухе как насущный открытый вопрос. Ее никто не поднимает, но Юри переживает за Виктора, который все чаще и чаще вспоминает родной город, явно соскучившись, а Никифоров иногда говорит, что неплохо было бы потягаться Кацуки с другими русскими фигуристами, так сказать, на них посмотреть, себя показать, – а то что за радость в одиночку с утра до вечера раскатывать? – а заодно и воочию оценить прогресс Плисецкого. Юноша немного переживает, он никогда не был в России и совершенно ничего не знает о ней, но чего переживать, если рядышком постоянно будет находиться Никифоров – и, набравшись смелости, все же предлагает на некоторое время перебраться в Петербург. Упрашивать Виктора долго не приходится – он сомневается, говорит, что Юри будет непривычно, что это может отразиться на качестве тренировок, да и кто знает, как подействует на него смена климата, но он говорит это, а глаза его счастливо сверкают голубыми огоньками, и губы расплываются в улыбке. У них еще полно времени до следующего турнира, однако они решают не тянуть долго – спустя две недели, прощаясь с многочисленными родными и близкими Кацуки, они ждут в аэропорту своего рейса. Отпускать Юри никто не хочет, ведь, казалось, он только-только вернулся после длительного обучения в Америке, и юноша обливается слезами, обнимая родителей, слушая наставления Минако и подбадривания всей семьи Нишигори. Виктор обнимает его за плечи, успокаивая, но Кацуки лишь печалится – не паникует, не передумывает и все еще стоит на своем. Мужчина обещает Юри, себе и всем остальным – они обязательно вернутся вместе в Японию. Дорога оказывается долгой. Виктор привык к столь длительным перелетам и ведет себя спокойно, но Кацуки просто не находит себе места, постоянно вертится, заглядывает в иллюминатор и внимательно слушает улыбающегося тренера. Он ведет себя очень забавно, по-детски восхищается всем, что рассказывает о родине Никифоров и, читая в интернете статьи о России, удивленно спрашивает, все ли так на самом деле, и Витя не может не улыбнуться столь активной инициативе. Санкт-Петербург приветливо встречает их, уставших и измученных, ранним-ранним утром – часы в зале показывают почти ровно три часа утра. Еще минут сорок занимает путь на такси к дому Никифорова, и, наконец оказавшись на месте, первое, что они делают – кидают все вещи в прихожей и, уставшие, вымотанные и сонные, ложатся спать. Виктор затаскивает Юри за собой в спальню, зевая, указывает на кровать, тянет за собой и почти сразу же проваливается в царство Морфея – у них не хватает сил даже подумать переодеться в домашнюю одежду или расправить постель. Он просыпается уже за полдень, и чувствует себя как никогда отлично, пусть и у него слегка кружится голова. Он думает, что Кацуки, получив массу эмоций, до сих пор тихонько сопит рядышком, но в поле зрения его не находит. Подсказку ему дает шорох в соседней комнате – едва открыв глаза, Юри тут же пошел исследовать новое место проживания, попутно разгребая привезенные сумки, вытирая толстые слои пыли с мебели и гоняя веником по паркету пауков – в качестве домашнего животного им с головой хватает шкодливого здорового пуделя. Пошутить по этому поводу Никифорову не дают, сразу же вручают список и отправляют покорять ближайший магазин – запасаться продуктами на ближайшее время. Виктор живет высоко, на самом последнем, шестнадцатом этаже своего дома – Юри видел такие высокие здания лишь в центре Токио, но ни разу не бывал в них. Его настораживают темный подъезд, громкий дребезжащий лифт, огромное количество дверей и запахи еды, доносящиеся из соседних квартир, и Виктор переживает, что его ученик испугается, но у Кацуки во взгляде лишь капля волнения и целое море любопытства. Юноше приходится по вкусу жилище тренера – шикарные окна до пола в гостиной, светлые тона интерьера, уютно обставленные комнатки, огромное количество освещения – как естественного, так и в виде настольных ламп, люстр и бра. Квартира пусть и трехкомнатная, просторная, но все равно меньше родного дома Юри, однако он этого ни капельки не смущается и, кажется, даже чувствует себя вполне комфортно и потихоньку привыкает к новым условиям проживания. Первую неделю Никифоров решает устроить небольшой отпуск: показывает, что где находится дома, рассказывает о мелочах повседневной жизни, знакомит с соседями. Они каждое утро выбираются на пробежку, а заодно и выгуливают резвого Маккачина, и Виктор показывает Юри старый садик, в который он когда-то ходил, разрисованные яркими граффити обвалившиеся каменные заборы окрестного парка, киоски с журналами и выпечкой, где они каждое утро покупают к обеду свежий, только привезенный и еще теплый хлеб; серые стены школы, возле которой по утрам собирается толпа детишек в разноцветных курточках и еще много, много чего. Кацуки оказывается в просто нескрываемом восторге и, словно губка, впитывает абсолютно всю новую информацию, пусть у него и не получается найти логическую причину того, почему соль у Виктора находится в банке из-под кофе, а кульки с ягодами лежат в морозилке; лишь с помощью мужчины в качестве переводчика понимает ребят из соседней квартиры, чьи имена, запинаясь и краснея, произносит с пятого раза, и мало что запоминает на местности – хотя бы понимает, в каком из десятка совершенно одинаковых подъездов находится обитель Никифорова, на какие кнопки нужно нажимать в лифте и в какую из четырех дверей на этаже ломиться по приходе, и на том спасибо. Санкт-Петербург снисходительно встречает их осенним теплом и дает насытиться последними лучами согревающего солнца, но все хорошее рано или поздно заканчивается – спустя две недели начинаются дожди, объявляют штормовые предупреждения, а столбик термометра за окном резко падает до отметки в семь-восемь градусов. Кацуки начинает замерзать, шаркать тапочками по коридору, кутаться в махровый халат и шерстяной плед по ночам. Виктор, у которого будто открылось второе дыхание, бессовестно разгуливает по квартире босиком и в одних трусах, хлебает холодное молоко прямо из пакета, а во время сна и вовсе раскрывается, скидывая свое тонкое покрывало на все равно дрожащего Юри. Он беззаботно говорит, что отопление включат, в лучшем случае, в середине октября, и одни лишь только эти слова заставляют бедного японца мерзнуть еще сильнее. Когда на город надвигаются неожиданно сильные холода, в этот раз принесенные в подарок решившим неожиданно (на самом деле нет) нанести визит Плисецким, Виктор теряет Юри в слоях одежды и одеялах, ведь японец продрогает до мозга костей. – Какой же ты после этого фигурист? Холод и лед должны быть твоей стихией, а ты воротник до носа натягиваешь, – шутливо тянет он, тиская горячие щеки юноши. Отдает свои самые теплые свитера: все они очень длинные, достают Кацуки едва ли не до колена, свисают с узких плеч и до кончиков пальцев закрывают руки, но приятно пахнут Никифоровым. Юри пытается один из предложенных надеть на слишком уж не по погоде одетого мужчину, но тот мягко уворачивается и треплет по волосам – меня греют мысли о тебе, говорит он так непосредственно и просто, словно «доброе утро», и Кацуки действительно натягивает воротник как можно выше, только совсем не от холода – щеки горят предательским румянцем, а это приятно и согревает откуда-то изнутри, но это все еще немножко непривычно и стыдно. Он смотрит на Никифорова, тот все прекрасно понимает, улыбается самой мягкой и искренней из своих улыбок и подвигается как можно ближе, кладя голову юноше на плечо и тихо мурча какую-то старую русскую песенку – Юри ни слова не понимает, но она ему очень нравится. Виктор стягивает темные перчатки, которые Юри носит даже дома, берет его руки в свои, дышит на покрасневшие костяшки, аккуратно растирает их, и по тонким худым пальцам разливается вязкое тепло. Дыхание сбивается, и Юри пытается выровнять его, задержав. Он слышит, как гулко бьется его сердце об грудную клетку, слышит тихое размеренное сопение Виктора совсем рядышком, и внизу живота начинает сладко тянуть. Осторожно касается губами лба, наклоняется, приминая серебряные пряди щекой. Они слегка щекочут нежную кожу и совсем чуточку душу, но Юри это не мешает – впервые за долгое время согревшись, он проваливается в глубокий сон. И уже не слышит, как ухмыляется Никифоров, накидывающий одеяло на их плечи. Юри считает дни до пятнадцатого октября – Виктор перевел ему непонятное объявление, висящее в подъезде – и каждое утро бегает к батареям, проверяя, не потеплели ли они. Никифоров качает головой, подшучивает, но каждое утро просыпается на полчаса раньше Кацуки, идет на кухню готовить завтрак, включает подогрев пола и выкручивает конфорки газовой плиты, прогревая комнату. Юри собирается писать матери, дабы та уже начала потихоньку присылать зимние вещи – надеясь на сухую солнечную погоду, юноша брал с собой совсем немного теплой одежды. Никифоров отмахивается и тащит ученика на ближайший рынок. Они проматывают там целый день, без конца бродя от контейнера к контейнеру, но все же выбирают красивую демисезонную куртку с меховым воротником, ботинки, темную вязаную шапку и пару более-менее теплых свитеров. Вечером Никифоров переворачивает кладовку с ног на голову и находит в ней старый калорифер далеких советских времен. Он долго возится со старой проводкой, и несчастное приспособление в конце концов сдается, зажигая оранжевую лампочку на корпусе. Мужчина затаскивает его в гостиную комнату и ставит возле дивана, и все последующие вечера Кацуки проводит, завернувшись в одеяло, без конца читая книги и распивая чаи, закинув ноги на калорифер. – Куколка Юрия японского, вечно мерзнущего, – шутит Виктор, устраиваясь у юноши под боком и отхлебывая из чужой кружки под недовольное мычание Кацуки, – домашнего и тепленького. Почитай мне вслух, невероятно люблю твой голос. На следующий день им безо всяких предупреждений выключают свет. На улице уже поздний вечер, но в тусклом свете неполной луны и мобильного телефона Юри доползает до дивана, с ногами забирается на него и с тревогой вглядывается в темноту. В коридоре слышатся громкие шорохи, шум и неразборчивое шипение Виктора, который, наверное, впечатался лбом в полуоткрытую дверь кухни, направляясь в сторону гостиной. Кацуки обеспокоенно спрашивает, все ли в порядке, но тут мимо него галопом проносится черный силуэт Никифорова, который спотыкается об кофейный столик, треклятый калорифер и прилипает носом к окну. Кацуки встает с места, таща за собой ком сбитого одеяла, и становится рядышком, пытаясь понять, чего интересного так хотел увидеть мужчина. Тот треплет ученика по плечу и рукою описывает весь обзор из окна, восторженно выдав: – Смотри, Юри, у всего района вырубило! Афигеть! Это аж до утра, наверное, – качает он головой, улыбаясь, но юноша все равно не соображает, что же в этом такого классного. Несмотря на отсутствие электричества, они все же придумывают, как развлечься: Никифоров, вооружившись телефонным фонариком, отыскивает в глубинах буфета пару старых восковых свечек, они кое-как готовят и проводят весьма романтический ужин при свечах, а после находят себе занятие поинтереснее – и Кацуки, в общем-то, рад, что света нет, ведь Виктор непременно настоял бы на том, чтобы был включен хотя бы прикроватный светильник. Без очков он видит только размытый силуэт Виктора, нависающий над ним, и в основном только чувствует: мягкие касания, мокрые поцелуи и несильные укусы, громкое и горячее дыхание в области шеи, слабую тянущую боль где-то внизу, сладкую истому, накатывающее наслаждение и несдерживаемое возбуждение. Они не в Японии, не дома у Кацуки, где за стенкой слушает музыку Мари, которая в любой момент может снять наушники, а мама случайно зайти, распахнув не запирающуюся с недавних пор на замок дверь, и спросить о какой-либо мелочи, – и именно поэтому Юри позволяет себе шумно дышать и не сдерживать рвущиеся наружу стоны, царапать спину Виктора отросшими ноготками, бесстыдно разводить оголенные ножки как можно шире и прогибаться в пояснице насколько это возможно. В голову приходят не самые приятные ассоциации с его поведением, но Никифоров каждым своим движением ревностно заставляет напрочь забывать все на свете, думать только о нем и ни о ком больше, шепча на ухо всякие пошлости и совершенно глупые вещи. Он шутливо говорит, что свет им и не нужен – щеки Юри настолько сильно горят, что их бордовый оттенок хорошо виден даже в темноте. Кацуки протяжно стонет – сначала потому, что Виктор смущает его пуще прежнего и умудряется даже в подобных ситуациях строить из себя полного дурака, спустя пару секунд – потому что Никифоров просто чертовски хорош в постели. На выходных они собираются в гости к родителям Никифорова, которые, к удивлению Юри, живут совсем недалеко – всего лишь в соседнем квартале. Отец постоянно пропадает в командировках, поясняет Виктор, поэтому их встречает лишь невысокая худая пожилая женщина, о ноги которой трется жирный и пушистый полосатый кот. Она кратко приветствуется, радостно знакомится, и, не теряя зря времени, усаживает гостей за стол, уставленный огромным количеством разных блюд. Юри смущенно спрашивает у Виктора, почему он не предупредил, что кроме них придет кто-то еще, но тот лишь смеется – потому что никто и не придет, и Кацуки не понимает, зачем же столько еды. Юноше неловко, хоть он изо всех сил и старается вести себя как можно естественнее, постоянно роняет непривычные столовые приборы и смотрит на пол, на стол, на белоснежные шторы и на спящего кота – только не на насмешливую ухмылку Виктора и не на бодрую Ирину Львовну – так просит называть себя мама Никифорова, и Юри изо всех сил старается запомнить это имя как можно точнее. Женщина шикарно разговаривает по-английски, громко смеется, подбадривающе улыбается ему, и, все время подкладывая того или иного блюда на пробу, безустанно расспрашивает о его жизни, интересах, семье, приносит огромные альбомы с фотографиями и жалуется на ветреного сына. Юноша понимает, от кого Виктор унаследовал свою невероятную харизму, неиссякаемую энергичность и вечный оптимизм, и, понятное дело, устоять не может, пусть и болтать, когда тебе буквально набивают рот, очень сложно, а столь пристальное внимание утомляет. Он, поддерживая разговор, косит взгляд на странно довольного мужчину, но тот лишь подмигивает и улыбается еще шире, разделывая аппетитный кусочек мяса и половину откладывая на тарелку Юри. – Мамуля знает о том, что мы встречаемся, – говорит Виктор как бы между прочим на следующий день, и японец выплевывает весь свой чай на пол и давится бутербродом, из-за чего мужчине приходится хлопать его по спине. – И… что она? – почти внятно спрашивает покрасневший Юри, еще не откашлявшись. – Она сказала, что очень рада и ты невероятно милый, – улыбается Виктор, и Кацуки не знает, как дальше будет смотреть в лицо этой женщине. Проблема решается сама собой – вечером Ирина Львовна является к ним и приносит старые вещи сына, не принимает никаких отказов и перемеривает на юношу все до последних штанов. «Вздумал тут бедное дитя холодом морить, не приведи Боже, сляжет еще с ангиной какой, да ты и вылечить-то толком не сможешь», – отчитывает она Виктора, который не выглядит ну ни капельки виноватым и весело комментирует происходящее, сидя на диване в обнимку с Маккачином. – Мамуля теперь часто будет наведываться, так что готовься, невестушка, – смеется Никифоров, чеша за ухом у песика, когда его неугомонная родительница удаляется на кухню снять с плиты свистящий чайник. Юри кажется, что он обречен, ведь одного члена семьи Никифоровых он с трудом переносит, а два – это уже немножко слишком перебор. Это ты еще папку моего не видел, небрежно кидает Виктор, и Юри благодарит за это судьбу – с него на пока что хватит. Отведенная на отдых неделя в заботах пролетает незаметно, и уже в следующий понедельник русский тащит Юри на свой родной каток. Кацуки снова переживает, ведь ему предстоит встретиться с друзьями и знакомыми Виктора, показать им, на что он способен, отстоять честь и свою, и Никифорова, как его тренера, не упасть в грязь лицом и в лед – носом. Он боится, что его будут винить в неожиданной отставке Виктора, или, узнав об их отношениях (а, зная Никифорова, он мог с уверенностью сказать, что, по крайней мере, половина уже точно в курсе), начнут осуждать. У него всю дорогу предательски трясутся колени, потеет лицо и дрожит голос, но он старательно делает вид, что все в порядке. Судя по кислому и немного нервному виду Виктора, получается у него так себе, но говорить об этом не хочется, поэтому добираются они почти молча, лишь перекидываясь короткими фразочками и мимолетными взглядами. Никифоров закутывает ученика по самый нос в широкий вязанный шарф и затаскивает за собой в первую проезжающую мимо маршрутку. Они едут минут двадцать, мужчина делает какие-то пометки в своем блокноте, задумчиво потирая подбородок, а Кацуки выглядывает в окно, смотрит на мелькающие за ним высотные здания, на его взгляд совершенно одинаковые, пытается разобрать надписи на табличках и успевает понапридумывать кучу всего плохого и уже не так уж сильно хочет знакомиться с русскими спортсменами. Его ожидания ни капли не оправдываются: стоит им только зайти в здание клуба и пройти в зал с основным катком, как тут же все присутствующие обращают внимание сначала на машущего рукой Виктора, потом – на японца, и уже через минуту Юри окружают десятки пар любопытных глаз. Никифоров стоит неподалеку и на это никак не реагирует, лишь продолжает разговаривать с каким-то пожилым мужчиной, который первым подошел поздороваться – Кацуки его не знает, но проводя параллель между рассказами самого Виктора и внешностью незнакомца, догадывается, что он – тренер, и зовут его, вроде бы, Яков. Плисецкий, затаивший обиду, усердно делает вид, что ему совершенно плевать (будто не он это из столицы внезапно рванул на всех парах в Петербург, узнав о приезде своего соперника-номер-один), и спокойно продолжает расписывать лед, выглядя при этом ужасно недовольным и обиженным на все вокруг. Спустя час Юри демонстрирует всем присутствующим отрывок из старой программы, но переживания снова дают знать о себе, и он невероятно лажает везде, где только может, не попадает в такт музыке и спотыкается на прыжках. Однако его не отчитывают – со смехом подбадривают и хлопают по плечу, беззаботно уверяя не нервничать так сильно, спрашивают, все ли в порядке и не чувствует ли он себя плохо – эти люди напоминают ему родной дом, родных и близких, приятелей из Детройта. Юри это невольно успокаивает, и он даже немножко начинает смущенно улыбаться. Юноша знакомится по очереди со всеми, отвечает на многочисленные вопросы и уже уверенно задает свои, и краем глаза замечает, как симпатичная рыжая девушка – то ли Мила, то ли Мира, он не может разобрать ее сложного имени – активно строит ему глазки и подбирается все ближе, кокетливо улыбаясь и без конца дергая сползающие с плеч бретельки топика, с интересом разглядывает почти впритык и пытается поддержать любую завязавшуюся беседу. Юри не знает, как бы мягко намекнуть ей о том, что она уже пересекла дозволенную границу личного пространства, и лишь отводит взгляд, стараясь не краснеть от неловкости, и думает, как будет объяснять это все Виктору – Никифоров будто бы материализуется прямиком из мыслей, оказывается рядом, обнимает парня за талию и на русском что-то говорит девушке. Она выглядит удивленной, потом разочарованной, в конце концов обижается и разворачивается, уходя прочь – но напоследок бросает в сторону Кацуки игривый взгляд, от которого того будто током прошибает. Он поднимает глаза на Виктора и слегка пугается, ведь тот выглядит непривычно серьезным, но за доли секунды расслабляется и, снова беззаботно смеясь, тащит Юри по льду в сторону толпы. Кацуки чувствует, что напряжение Никифорова никуда не делось и, видно, у него действительно нюх на такие вещи – ночью мужчина не дает ему никаких шансов на побег и отыгрывается по полной, и всю следующую неделю Юри ходит в водолазке с высоким горлом, замазывая никак не желающие сходить следы бурной ночи купленным специально для этого тональным кремом – на всякий случай. Ему кажется, получается неплохо, но в один прекрасный день Бабичева посреди тренировки ни с того, ни с сего утаскивает его за собой в раздевалку, бормоча под нос что-то на русском – кажется, не сильно приличное. – Хоть бы поинтересовался, как тональником пользоваться, – роясь в вещах, шипит она, отыскивает какой-то тюбик, похожий на тот, что лежит дома у Кацуки, несмотря на сопротивление, стирает влажными салфетками весь слой крема и аккуратно наносит по новой. – Мой темнее немножко и под твой тон кожи не подходит, но я тоненьким слоем старалась, и сойдет пока что, – девушка вздыхает и вертит Юри перед зеркалом, показывая результат своей работы. – Было так заметно? – испуганно спрашивает юноша, глядя на Милу. Она весело хихикает, толкая его в плечо: – Ну, пошли слушки, что Виктор тебя избивает там, беднягу. Плисецкий постарался, наверное. Она оказывается очень даже ничего так собеседницей, и они, болтая о всяком, вместе возвращаются на каток, а у Юри совсем вылетает из головы, по какой причине в прошлый раз так взбесился Никифоров и какой впоследствии устроил ему разнос. Вспоминает только тогда, когда сталкивается с суровым, темно-серым, словно сталь, взглядом Виктора – и чувствует, как Бабичева сочувствующе хлопает его по плечу, шепчет «крепись, пацан» и тихонько ускользает к заскучавшему Поповичу. Следующим утром он, словно заправский спецназовец, вылавливает девушку в коридоре, затаскивает в туалет, вручает ей тюбик крема – уже своего – и без лишних вопросов снимает куртку, застегнутую по горло. Миле в этот раз приходится постараться заметно больше. Виктор с Юри и раньше, еще проживая в Японии, проводили большую часть времени вместе. Однако возможности побыть наедине им практически не представлялось: на катке туда-сюда сновали тройняшки, да и Юко с Такеши нужно было работать, дома – куча постояльцев, семья Кацуки и иногда наведывающаяся Минако, на улице – то и дело встречающиеся знакомые, хотя перед незнакомцами тоже неловко было. Сейчас же этого времени было куда больше, ведь дома не было никого, кроме самих фигуристов, и Никифорову, наконец, выпала блестящая возможность получше изучить поведение и привычки Юри. Он открывал довольно много интересного и любопытного для себя в юноше, пытался как-то использовать полученные знания на опыте, обращая внимание на то, как реагирует Юри, как ведет себя после. Иногда он ошибался, или же обнаруживал для себя то, чего никак не ожидал обнаружить в скромном тихом мальчике – к счастью или же к сожалению, это с какой стороны взглянуть. Виктору всегда все вокруг твердили, что Кацуки замкнутый в себе, что у него не так уж и много друзей, раз, два – и обчелся, что он не очень любит общаться и предпочитает проводить время в одиночестве. «Нагло врали, падлы», – недовольно думает Никифоров, наблюдая за тем, как Юри весело общается с приятелями из института по скайпу. Ладно, понятное дело, едва ли не ежедневные звонки семье, долгие беседы с чересчур навязчивой Юко и немногословным, но все же, Такеши, да Бог с этим, он готов был простить даже разговоры с Минако, которая, как ему казалось, больно уж сильно опекала своего ученика, пусть и любимого, но эти затяжные веселые диалоги с совершенно незнакомыми Виктору людьми, которые, подумать только, знали Юри лучше него, раздражали еще сильнее Милы Бабичевой, положившей свой густо накрашенный чернющей тушью глаз на его Юри. Кацуки чаще всего общался с тремя молодыми ребятами, которых Никифоров видел только на фотографиях и, иногда проскальзывая сзади юноши с чашкой чая, краем глаза заглядывая через его плечо в экран ноутбука. Одного из них Виктор просто терпеть не мог. Веселый и задорный темненький парень, таиландский фигурист по имени Пхичит выводил Никифорова из себя одной только улыбкой, кажется, даже похлеще того назойливого яркого ребенка, Минами. Лишь с этим Чуланонтом Кацуки разговаривал не на английском и не на японском – черт знает, что это за язык, Виктор никогда подобного не слыхал, но почему это Юри знает его, а великий и могучий русский, на котором разговаривает сам Никифоров (который, стоит приметить, поважнее всяких там тайцев будет), – нет? Виктор находит у матери дома старые школьные учебники по русскому языку и, довольный, приносит их Юри. – Будем с тобой культурно развиваться, – твердит он, листая пожелтевшие книжонки и доставая из них сухие растения и листики – Бог знает, сколько тому гербарию лет, Витя точно помнил, что эту ветку акации он сорвал, когда ему было двенадцать. Кацуки с интересом разглядывает листочки, аккуратно берет их в руки, боясь сломать, и весь оставшийся вечер они складывают все эти растения в отдельный альбом, потому что Юри они очень нравятся. Он сам никогда такого не делал, но ему приходится по вкусу идея, и Виктор обещает, что они завтра же нарвут свежих листиков, когда будут возвращаться домой, и засушат вместе – великий и могучий учить не хотят ни сонный юноша, ни лежащий в его объятиях Никифоров. Попытки «культурно просветиться» были предприняты после этого еще не один раз, но каждая из них с треском проваливалась по разным причинам. То Плисецкому внезапно захотелось в зоопарк, посмотреть на местных хищников, и его светлость снизошла до того, что решила простых смертных потащить с собой, чтобы его, засранца, те тигры за задницу покусали, и отказаться Виктор не смог – Юри ни разу не был в подобного рода местах, и ему было жутко любопытно; то они случайно чуть не затопили соседей, потому что Никифоров успешно захотел принять ванну и столь же успешно забыл об этом; то Юри захотел научиться готовить любимый пирог Виктора и пригласил Ирину Львовну в качестве учителя – конечно же, одним пирогом дело не обошлось, и Кацуки переписал себе половину рукописной кулинарной книги мамы Вити; то Пхичиту резко и неожиданно понадобилась помощь Кацуки, и юноша часа четыре просидел с ноутбуком в руках, внимательно выслушивая невнятную речь тайца и что-то задумчиво ему отвечая. Целый месяц Виктор тщетно пытался хотя бы основам научить нерадивого Юри, но всё будто разом обернулось против него. Было очень обидно, а, поскольку вымещать обиду было больше не на ком, под раздачу попадал Кацуки, наивно хлопающий глазами и не понимающий причин раздражения Никифорова, но спокойно молчавший и стойко сносивший капризное поведение мужчины – «ангел во плоти, даже слова поперек ни за что не скажет», – хмурится мужчина и дуется уже на самого себя. Виктор, в переводе с латинского, – победа, напоминал себе фигурист, умываясь с утра и сбривая уже появившуюся щетину – Юри терпеть не мог, когда Никифоров лез к нему обниматься или целоваться и царапал ею щеки юноши. В планах было опять и снова попробовать открыть учебник по русскому языку за первый класс начальной школы, научить юношу хотя бы основным словам и, заодно, немножко вспомнить самому – постоянно разговаривать на иностранном языке было тяжело. «Потом, все потом», – покачал головой он, чувствуя вкусный запах его любимых гренок с сыром – в последнее время Кацуки стал просыпаться куда раньше Виктора, дабы побаловать его вкусным завтраком, ведь с кухней Никифоров не дружил и ко всей кухонной утвари от сковородок до кастрюль обращался исключительно на «блять». Юри умиротворенно насвистывал себе под нос песенку, переворачивая не прожаренные кусочки хлеба на сковородке и поглядывая за заваривающимся чаем. Маккачин спокойно сидел у него в ногах, уже сытый, и наблюдал за действиями второго хозяина, покорно дожидаясь, пока его наконец поведут гулять в парк. Виктор на цыпочках, совершенно беззвучно подкрался сзади и мягко обвил юношу руками, уткнувшись в пушистые черные волосы. Юри дернулся от неожиданности, едва не выронив стекающий яйцом хлебец. – Дурак, – негромко выдохнул он, делая огонь тише и поворачиваясь лицом к мужчине, негромко смеясь. Он аккуратно обвил одной рукой шею Никифорова и притянул к себе, мягко поцеловав в губы. Отстранившись, юноша посмотрел прямо в глаза Виктору – в его черных бездонных зрачках плясали озорные чертики, а на губах играла загадочная улыбка. Пальцами правой руки юноша слегка дернул за влажную светлую прядку любимого – крупные капли воды, скопившиеся на кончиках, сорвались вниз, темными пятнышками расползаясь по темно-зеленого цвета футболке. – Зато любимый, – хмыкнул Виктор, пожав плечами, и взъерошил темную челку Юри, издал тихий смешок. Он взял лицо юноши в ладони и коснулся кончиком своего носа его, улыбнувшись. – Доброе утро, – негромко произнес Кацуки, опустив глаза в пол, и Никифоров застыл от удивления. – Прости? – непонимающе переспросил он, не веря своим ушам. Юри густо покраснел, прикусив нижнюю губу. – Доброе утро, – на ломаном русском произнес он как можно четче, смешно поморщившись, и поднял глаза. Краешки рта дернулись в слабой усмешке, – Витя. Юноша чувствовал себя слегка озадаченно и не знал, как реагировать – на лице у Виктора сейчас было просто невероятно глупое выражение. – Я сказал неправильно, да? – грустно спросил уже на родном языке Юри, немного склонив голову набок, – ну, я старался, честно. Никифоров в мгновение поднял Кацуки на руки и усадил на свободную кухонную тумбу – подставка с салфетками и зубочистками с грохотом упала на пол, но его это сейчас не волновало. Он смотрел на Юри, и на лице его расцветала счастливая улыбка. Он не сдержался, притянув юношу к себе и нежно поцеловал, сжав длинными пальцами его талию. Юри пискнул от неожиданности, негромко хихикнул и все же ответил, пальцами пройдясь по распушенным волосам. Сбоку послышалось шипение – Юри несильно пнул Виктора ножкой в живот, дабы тот отстранился, и резво схватив вилку, перетащил начавшую подгорать гренку на тарелочку к остальным. – Я еще и алфавит выучил, и до десяти считать научился, – подняв указательный пальчик в воздух, деловито приметил Юри, и вздрогнул – руки Никифорова опустились ниже талии и сейчас несильно сжимали ягодицы сквозь ткань тонких домашних брюк. – Алфавит, говоришь?.. – Виктор прикрыл глаза, снова касаясь губ Кацуки, но юноша не дал поцелую продержаться и десяти секунд – с плиты снова послышались какие-то странные звуки, Маккачин завыл от скуки, заметив, что про него все забыли, и Юри уже сильнее оттолкнул мужчину, спрыгнул с тумбы и, схватив снова столовый прибор, продолжил готовку. – Никифоров, имей совесть, – весело произнес по-русски парень, лучезарно улыбаясь, – иначе мы сейчас останемся без завтрака. И кто выгуляет собаку, а? Пушкин? Виктор, закатив глаза и скрестив руки на груди, громко цокнул языком. Ему уже хотелось обратно в Хасецу.