Письмо

Газеты действительно приносили в камеру Дофламинго ежедневно, но вот писем в корреспонденции прежде не встречалось. Он с любопытством разглядывал узкий белый конверт, на котором не значились ни отправитель, ни получатель, и не спешил заглядывать внутрь. Развлечений в тюрьме было не то чтобы сильно много, так что ему не хотелось проникнуть в тайну письма слишком быстро. Сначала он внимательно осмотрел и ощупал конверт. Никаких пометок или надписей, впрочем, вряд ли письма в Импел Даун можно отправить обычной почтой. Наверняка это исключение из правил, так что письмо доставлено практически из рук в руки. Он ещё раз пробежался пальцами по бумаге и улыбнулся. Конверт не запечатан. Безопасность. Они всё ещё его боятся, несмотря на то, что он сидит в камере, скованный цепями. Это ли не радость? Но кто мог ему написать? Кто-то из старых врагов решил позлорадствовать? Кто-то из старых друзей решил поддержать? Но кто из тех или других обладал властью отправить письмо узнику Импел Даун? Внутри не прощупывалось ничего кроме сложенного вдвое листа бумаги. Дальше тянуть было невозможно, и Дофламинго вытряхнул письмо из конверта. Почерк он узнал моментально, и удивление только усилилось. От этого человека письмо он ожидал в последнюю очередь. Ему казалось, что, учитывая обстоятельства, Виола, наследная принцесса Дресс Розы, должна желать только как можно скорее забыть десять лет, проведённые в качестве одного из Лидеров Семьи Донкихот и — особенно! — в качестве его, Дофламинго, женщины. Он облизнулся. О, да, за эти десять лет было много такого, что согревало его жаркими воспоминаниями в холодном сумраке тюремной камеры… «Как живётся в тюрьме, Доффи? — писала Виола, — Если я хоть немного знаю тебя, то сейчас ты с самодовольной улыбкой вспоминаешь наши ночи». Он почти слышал её голос — томный, мягкий, каким она говорила только наедине с ним этими самыми ночами, когда никто не мог их увидеть и услышать. «Я пишу тебе, чтобы между нами не осталось недомолвок, — продолжала Виола. — Есть кое-что, о чём я бы хотела тебе сказать, именно по поводу этих самых ночей». Дофламинго осклабился. Неожиданная откровенность для наследницы трона. Она ведь должна была понимать, что это письмо пройдёт не через одни руки, и наверняка многие не преминули заглянуть в открытый конверт. Зато становилось понятно, почему тюремщик отдавал ему почту с каким-то очень странным выражением лица. «Слухи о порочности и испорченности бывшего шичибукая и короля Дофламинго, полагаю, будут ходить ещё долго, — писала Виола. — Но моё мнение на этот счёт сложилось не по сплетням и домыслам». Дофламинго нетерпеливо перевернул лист. Последняя фраза, написанная резко и размашисто, с истиной страстью женщины с Дресс Розы, ставила в их общей истории жирную точку: «Утром того дня, когда твоё правление закончилось, заглянула я в голову одному хорошо воспитанному девственнику и поняла, что ты, Доффи, скучный неудачник, и я зря потратила на тебя десять лет!»