Обо всех и каждом

— А помнишь, как мы познакомились? Случайно столкнулись в суде. Я влюбился в тебя с первого взгляда и так и не смог забыть. Ты был великолепен: идеальный костюм, укладка и эта ярость в глазах. Я даже не обратил внимание на твою злость, я был весь обращён к тебе, твоему телу, лицу и этому запаху. Ах, милый, из-за того, что я всего лишь бета, я не могу в полной мере прочувствовать твой аромат, но они похожи на парфюм «Айзенберга». Я просто схожу с ума, — мужчина прижался к расслабленному телу, игнорируя неприятную влажность на одежде. — Ты никак не можешь назвать меня по имени, милый. Но ничего, всё в порядке. Важно лишь то, что мы теперь рядом, и я больше никуда тебя не отпущу. Ты прекрасен даже сейчас, когда спишь. Люблю твоё лицо, твои скулы, линию челюсти, острый нос… я так счастлив, что ты выбрал меня, а не этого надоедливого… омегу. Сколько мерзости в этом слове, не правда ли? Они ведь хуже животных! Почему ты был с ним? Он заставлял тебя?! Знай, Джонатан, я проучу его и больше тебе не придётся с ним встречаться.       Собеседник молчал, не шевелился и даже, кажется, не дышал. За спиной беты раздался тихий стон, шуршание одежды и скрип старого стула. Он обернулся, уставившись на связанного по рукам и ногам человека, взгляд его сделался холодным и даже злым, губы скривились, обнажив зубы. Омега смог различить в полутьме высокую фигуру в чёрном и лысую голову, задёргался и попытался закричать, но крепко приклеенный скотч не давал раскрыть рта. — Что ж, Игнатц, — голос похож на рычание огромного зверя. — Как ощущения? Что-нибудь болит? Если нет, то я добавлю.       Бета медленно приближался к стулу, и в его руках блестнули кастеты. Игнатц забился в ужасе, пытаясь растянуть скотч и вытащить хотя бы руки, в его глазах застыл страх. Он боялся этого человека. Шаг за шагом бета становился все ближе, и омега мог разглядеть кровавые разводы на его футболке. Из глаз Игнатца покатились слёзы, когда бета упёр массивный ботинок в стул между ног омеги. Он замотал головой, замычал и затрясся, боясь представить, что будет дальше. — Боишься меня, да? — прорычал мужчина, проведя перед носом омеги старым кастетом. — Бойся. Ты забрал у меня то, что я так долго искал. После двух сроков он был единственным, кто, несмотря на мою внешность, был ко мне добр и поддерживал со мной связь. Не как адвокат, а как человек. Человек, которого я хотел сделать своим. Пока не появился ты!       Бета ударил омегу по лицу, голова мотнулась в сторону, и ошарашенный Игнатц замер, боясь лишний раз вздохнуть. — Ты очаровал его своими феромонами, ха? Они для меня всё равно пахнут гнилью. Ты — гнилая сука, отнявшая у меня мою надежду. Джонатан потерял голову, потому что ты соблазнил его! Животное! — ещё один удар пришёлся в тоже место, и омега взвыл. — Таких как ты надо уничтожать! Кто дал вам права?! Вы обязаны сидеть в своих маленьких домиках и не рыпаться! Хочется жизнь испортить другим?! Так будь готов к карме!       Он схватил Игнатца за волосы и заставил посмотреть в свои глаза. Он видел страх и отчаяние, видел боль, и это ему нравилось. Нравилось быть сильным, быть главным. Он — охотник сейчас, а не жертва. — Сейчас ты будешь кричать, — хриплый шёпот вызывает новую порцию слёз. — Так громко, как только сможешь. Будешь звать на помощь, молить о пощаде и верещать как девка.       Бета резко сорвал скотч с лица омеги, но тот молчал, испугано таращился на мужчину и давил я собственными слезами. Тогда новый удар пришелся в солнечное сплетение, и только после этого, задыхаясь, Игнатц захрипел: — Джо… Джонатан!.. Кха! Джонатан! Джонатан! — омега судорожно втянул ртом воздух, попытался выпрямиться, но глаза сталкиваются с коленом беты. — Помогите! Помогите! Джонатан! Очнись, Джонатан!       Бета смеётся, эти крики — услада для его ушей. Ему нравится беспомощность и страх, нравится, как отчаянно несчастная жертва кричит и зовёт на помощь. И он снова бьёт, вырывая из чужого горла крики боли, кашель и новую порцию слёз. Бета резким движением армейского ножа разрезал скотч на ногах и руках, но лишь для того, чтобы схватить за голову омегу и ударить его лбом об пол. Игнатц с трудом держался в сознании, у него болело всё тело, болело сердце и лёгкие. — Я покажу тебе как сильно люблю его, — Игнатц, готовый был закрыть глаза и провалиться в спасительную темноту, резко вскинулся и закричал от боли, срывая голос.       Нож, словно в масло, вошло в его икру. Бета пнул его в бок ногой и двинулся к Джонатану. Альфа был привязан к старенькой трубе. В полумраке подвала сложно было увидеть, что с ним, но омега силился разглядеть хоть что-то. Сил звать его не осталось, горло разрывало от боли, нога постепенно немела. Мужчина ловким движением развязал верёвки, которыми удерживался Джонатан, и поймал падающее тело. Медленно, с эдакой странной нежностью, Джонатан был уложен на пол, рядом упали и кастеты. Глаза Игнатца расширились от осознания.       Под тусклой лампой он смог разглядеть ненормальную бледность кожи, мокрую тёмную рубашку. — Господи… Джонатан… — прошептал омега, не пытаясь сдержать слёз. — Джонатан…       Бета раздевал мужчину, снимал с него одежду, раскрывая изуродованное колотыми ранами тело. Джонатан был мёртв. Игнатц закашлялся, заскулил от боли и медленно начал терять сознание, последнее, что увидев, так как лысый с маниакальной улыбкой проталкивает свой член в мёртвого альфу.       Этот персональный ад для Игнатца продолжался так много времени, что он перестал звать на помощь и хоть как-то сопротивляться. Он не знал, который сейчас час или день недели, утро или ночь, какой пошёл месяц или год. Когда же трупное окоченение не дало бете насиловать бездыханное тело альфы, он переключился на омегу. После пробуждения он получал новую порцию ударов, смотрел на тело Джонатана, медленно разлагающееся в этом сыром подвале, чувствовал член в своей заднице и мечтал лишь о скорой смерти. В такие моменты Игнатца рвало, он чуть ли не захлёбывался собственной рвотой. У него уже не было слёз, не было чувств, лишь отвращение. К самому себе, к бете, к этому миру. Его питомцами стали крысы, которые вылезали из своих нор и грызли подгнивавшее тело Джонатана. Лысый отчасти заботился о нём, но лишь для того, чтобы продлить его страдания.       Всё стало хуже, когда Игнатц почувствовал первые признаки беременности. Впервые у него появились чувства, которые спали так долго. Он чувствовал жалость к той жизни, которая зарождалась в нем. Если этот ребёнок родится, то он разделит участь Джонатана и Игнатца. Омега не хотел этого допустить, у него впервые за столько времени появилась цель.       Ему потребовалось немало усилий, чтобы хотя бы подняться. Игнатц ползал на четвереньках по грязному подвалу, пытаясь отыскать что-нибудь острое для убийства. Омега не хотел убивать, но это было единственным, что спасёт его ребёнка от такого омерзительного существования. Наверху послышались тяжёлые шаги и, закусив нижнюю губу, Игнатц поднялся на ноги и, шаркая, быстро добрёл до одного из углов подвала. Он искал любой тяжёлый хлам. В горле застряли рыдания, которые он научился прекрасно сдерживать. Игнатц, направляясь в другой угол, споткнулся о что-то твёрдое в чехле. Наклонившись и раскрыв молнию, омега увидел старую швейную машинку. Немецкая «Мимоза», такая же, как у его бабушки, была вся ржавой и грязной, а ещё она была тяжёлой.       С трудом омега поднял чехол за ручки и пошёл к трупу Джонатана. На вдохе он поднял швейную машинку выше и уронил на грудную клетку альфы. Раздался неприятный хруст и чавканье. Игнатц поспешил столкнуть чехол в сторону и порыться в мягких гнилых внутренностях Джонатана. Он уже, кажется, давно привык к запаху гнили, пытался не обращать внимание на извивающихся личинок под ладонями. Его передёрнуло, к горлу подступил ком, но он не успокоился, пока не нащупал более менее длинное ребро. Шаги громче и ближе, звон ключей. Омега посмотрел на лампочку над головой и, поднявшись на ноги, немного выкрутил её, обжигая пальцы о горячее стекло. Свет погас, погрузив подвал в темноту. Крепко сжав кость в руках, он отковылял к лестнице и спрятался под ней.       Дверь открылась, полоска света осветила лестницу и кусок пола. Омега задержал дыхание, поборол дрожь и принялся ждать. — Эй, псина! — голос беты ударил словно хлыстом, — Сдохла или ещё нет?       Омега молчал, дожидался, когда же бета начнёт спускаться. Первый шаг и первый скрип ступеньки. По телу Игнатца прошла дрожь нетерпения. Бета спустился и ступил на холодный бетонный пол, грязный, весь в крысином помёте, крови и блевотине. Омега сделал тихий шаг из-под лестницы, в то время как мужчина подошёл ближе к лампе. Перехватив удобнее ребро, Игнатц подкрался за спину бете, пока тот вкручивал лампочку обратно. — Вот же сука, — прорычал он. — Заткни пасть! — Игнатц вонзил ребро в шею бете, навалился всем телом, ударил под коленями и заставил упасть на пол.       Бета захрипел, схватился за ребро, резко его вынул и зажал шею руками, пытаясь остановить кровотечение. Игнатц схватился за чехол со швейной машинкой и поднял его над бетой. В глазах его плескалась ярость и отвращение. — Сдохни, псина, — прошипел омега и уронил тяжёлую машинку на голову лысого.       Он не стал проверять, действительно ли умер мужчина, а сразу побежал наверх, по скрипучей лестнице, споткнувшись о порог и вылетев на старый деревянный пол. Здесь было так же холодно, как и в сыром подвале. Игнатц побежал по комнатам, разыскивая для себя хоть какую-нибудь одежду, а после выскочил на улицу, по щиколотку погрузившись в снег. — Снег… Господи… Сколько я пробыл там?.. — омега вернулся обратно в дом.       Ему пришлось спуститься в подвал, чтобы забрать ботинки у замеревшего беты. Под его телом расползалось кровавое пятно, но Игнатц старался не смотреть туда. Сорвав ботинки и надев их на свои ноги, он выбрался из дома и как можно быстрее пошёл прочь.       Он выбрался на трассу лишь когда стемнело. Истощение и постоянное насилие лишили Игнатца сил, и он, не успев даже поднять руку, рухнул на дорогу. Визг тормозов, голоса, которые он слышал, звали его, но держаться в сознании было невозможно.

***

      Он старался забыть всё как страшный сон, но растущий живот не давал этого сделать. Игнатц остался хромым, его эмоции граничили с постоянным отвращением, и он отказывался к себе подпускать людей без надобности. Омега был осуждён за убийство, но его беременность стала смягчающим фактором. Он знал, что ребёнка отправят в интернат, а сам он останется досиживать свой срок, но Игнатц ни о чём не жалел. — Он заслужил, — говорил в суде омега. — Он заслужил смерти и я помог ему в этом.