Глава 2
12 ноября 2016 г., 01:04
Май 1707 г., Эль-Ферроль
Адмирал Рук не стал нападать на Виго, трезво оценив надежность укреплений города. Да и к чему? В окрестностях было, чем поживиться. Разорив близлежащие деревни и несколько монастырей, захватчики обнаружили также сундуки с золотом и серебром, которые не успели отправить в Мадрид, и, удовольствовавшись этим, покинули залив Виго.
Вскоре, после отплытия англо-голландской эскадры, больного адмирала де Эспиносу перевезли в Эль-Ферроль.
Много дней он лежал там, безучастно разглядывая полог кровати. В груди разливалась тупая боль, и дыхание самой Вечности касалось его лица. Беатрис брала его холодные руки в свои, согревая их, и даже в забытье он ощущал ее рядом с собой. Что же не дало погаснуть тусклому огню жизни в изнуренном болезнью и отчаянием теле? Травяные настои жены? Ее любовь? Или его собственное упрямство?
Как бы то ни было, де Эспиносе вновь удалось отступить от ледяной бездны. Но она оставалась близко, очень близко. И хотя к весне 1703 года он поднялся с постели, даже прогулка по саду стоила ему немалых трудов.
Два чужеземных принца спорили за трон и, как хищные птицы, разрывали Испанию на части. Война шла полным ходом, но для адмирала де Эспиносы она закончилась. Погруженный в раздумья, он подолгу сидел в кресле на берегу крошечного пруда или в зале, возле разожженного камина. Перед его глазами бесконечной лентой разворачивались события прошлого, а настоящее, напротив, отодвинулось и будто подернулось пеплом.
Приходила Беатрис и, устроившись на скамеечке рядом с ним, склонялась над пяльцами с вышивкой. У них вошло в привычку молчать, однако для него было как никогда важно ее присутствие — жена, подобно якорю, удерживала корабль его души, не давая де Эспиносе окончательно заплутать в зыбких видениях.
И только известие о потере Гибралтара вызвало у него вспышку ярости. Он гневно упрекал Небо в несправедливости. Как бы он желал сражаться в том бою и с честью принять смерть! Но Господь судил ему медленно дотлевать в немощи и бессилии...
Затем, де Эспиноса устыдился своего малодушия и в тот же вечер попросил жену вновь читать ему. Он вслушивался в ее голос, и ему казалось, будто в окружающем его мраке брезжит свет.
***
Галисия в меньшей степени оказалась затронута военными действиями, и здесь жизнь брала свое. В прошлом году произошло немаловажное событие для дона Мигеля де Эспиносы: руки его дочери попросил дон Хуан де Кастро-и-Вильальба. Дон Мигель осознал, что еще способен радоваться и... удивляться: его малышка Изабелита выросла. Дон Хуан происходил из хорошего рода, его земли, лежащие вблизи Ла Коруньи, приносили неплохой доход даже в нынешние печальные времена, но де Эспиноса не хотел неволить дочь, ведь той едва минуло пятнадцать. Однако, Изабелита подозрительно легко согласилась, и он удивился еще больше, когда выяснил, что молодые люди уже знакомы. «Мы слишком ее баловали. Как они ухитрились?!», — возмущенно сказал он жене. «Разве у нас было иначе? Главное, дон Хуан ей по сердцу», — лукаво ответила она, и де Эспиноса улыбнулся, догадавшись, что дело не обошлось без ее участия. Свадьба состоялась в апреле этого же года, сразу после Великого поста, затем Изабелла уехала в дом мужа, оставив своего отца в некоторой растерянности — тому еще предстояло привыкнуть не слышать ее смеха... Впрочем, именно смех он сейчас и слышал. — Диего! — раздался возмущенный возглас, и де Эспиноса узнал голос Алонсо Гарсии — учителя фехтования, которого он недавно нанял для сына. Снова приглушенный смешок. Гарсия с треском продрался сквозь подстриженный кустарник и выбрался на лужайку. Поверх камзола на нем был надет кожаный нагрудник — судя по всему, Диего удрал прямо с урока. — Диего, выходите, я знаю, что вы здесь! Из кустов показался смущенный Диего. Оба не замечали сидевшего в тени деревьев дона Мигеля, а тот ничем не выдавал своего присутствия, с интересом наблюдая за разыгравшейся сценой. — Вы самовольно покинули место поединка, а это недопустимо для истинного кабальеро, — сурово произнес учитель. Диего опустил голову, но все-таки решился возразить: — Но ведь это не был настоящий поединок, сеньор Гарсия! А упражнения так скучны! Сколько можно держать шпагу на вытянутой руке и стоять неподвижно?! — Эти упражнения могут весьма и весьма пригодится вам, Диего. — Я хочу рубить проклятых еретиков! И командовать кораблем. Как мой отец! — Что будет стоить ваша жизнь в настоящем бою, если вы не умеете защищать ее? Да и к тому же, если вы не способны подчиняться приказам, кто доверит вам корабль и солдат? — нахмурился Гарсия. — А вот мой отец и дядя... Они вовсе не подчинялись... — Диего, — окликнул сына де Эспиноса. Диего обернулся, и слова замерли на его губах, а щеки густо заалели. Гарсия тоже обернулся и немедленно склонился в поклоне: — Дон Мигель... — Продолжайте, сеньор Гарсия, — усмехнулся де Эспиноса. — И я уже не говорю, что вы нарушили покой вашего почтенного отца, — пробормотал тот. — И сейчас я попрошу дона Мигеля самого назначить вам наказание. Де Эспиноса приподнял бровь, но кивнул: — Оставьте нас. Позже Диего вернется к так опрометчиво прерванному занятию. Учитель фехтования поклонился еще раз и отошел от них. Дон Мигель дождался, когда он скроется за живой изгородью, затем, опираясь на трость, встал. — Пройдемся, сын. Понурившись, Диего шагнул вслед за ним, и они пошли по огибающей пруд дорожке. — Ты собирался сказать, что ни я, ни твой дядя не подчинялись приказам, — начал дон Мигель. — От кого ты узнал это? Диего лишь еще ниже опустил голову. — Ну же, я жду ответа. — Я... дал слово, отец, — выдавил Диего. — Вот как? И ты осмелишься перечить своему отцу? Ты же знаешь, что я накажу тебя. — Даже если вы велите наказать меня... И даже если выпороть, я... не могу назвать вам его имя. Потому что... это недостойно истинного кабальеро! — Диего гордо вскинул подбородок и в упор посмотрел на отца. Тот окинул сына внимательным взглядом, но Диего не опустил глаз. Тогда дон Мигель серьезно проговорил: — Что же, держать слово — это весьма похвально и делает тебя честным. Впрочем, подозреваю, что это был старый Паскуаль. — Но вы же не прогоните его? — заволновался Диего, мгновенно превратившийся из гордого кабальеро во взъерошенного десятилетнего мальчишку. — Еще он сказал, что вы оба были великими моряками. И полководцами... — Премного ему благодарен... — хмыкнул дон Мигель. — Но к делу. Знай: сеньор Гарсия прав. Во взгляде Диего появилось удивление. — Да, Диего. И еще — приказы могут быть разумны, или глупы. Или казаться таковыми. Самое точное следование им не убережет тебя от поражения. А ослушавшись, ты можешь обрести славу. Или покрыть себя позором... Дон Мигель остановился и замолчал, глядя прямо перед собой.***
Май 1686 г, Сан-Хуан де Пуэрто-Рико — На рейде бросил якорь прекрасный корабль. Представь мое изумление, когда я узнал, что он принадлежит тебе, — адмирал де Эспиноса испытующе взглянул на своего брата. Диего, меланхолично потягивающий из высокого бокала золотистую мальвазию, при этих словах встрепенулся: — «Синко Льягас» наконец-то пришел из Кадиса. Хорош, правда? — Не знал, что ты решил обзавестись еще одним кораблем. — Хотел удивить тебя. — И весьма преуспел в этом. Судя по обводам, у «Синко Льягас» должны быть замечательные ходовые качества. — Еще бы! Его же строили на лучшей верфи! Я ждал его еще в марте, но отплытие запоздало. К тому же, как ты знаешь, у меня только один корабль, — Диего криво усмехнулся. — Теперь, когда «Сан Фелипе» так поврежден, что вряд ли имеет смысл заниматься его ремонтом. Но с таким кораблем, как «Синко Льягас»... — он замолчал, и в его глазах вспыхнул мрачный огонь. — Диего, есть ли еще что-то, что я должен знать? — нахмурился Мигель. — Что именно? — с нарочитым безразличием спросил Диего. — Я понимаю, ты взбешен потерей галеонов, но... Сейчас не самый удачный момент для необдуманных действий, да еще и в одиночку. Так что прошу — будь осторожен. — Слушаюсь, мой адмирал, — в шутливой клятве поднял руку Диего, но отвел взгляд...***
...В последствии, адмирал де Эспиноса не переставал корить себя: почему он не проявил достаточной настойчивости и не выяснил намерений брата? Не предвидел того, что Диего, глубоко уязвленный потерей кораблей, не смирится с унизительным поражением? Ведь в его власти было запретить Диего тот злосчастный налет на чертов Барбадос... Видимо, он молчал слишком долго, и сын начал переминаться с ноги на ногу. Дошел ли до Диего смысл слов его отца? — Запомни, Диего: никто не пройдет свой земной путь, ни разу не ошибившись. Ценой ошибки простого солдата может быть его жизнь. Полководец же за свою ошибку заплатит цену намного — намного! — выше. А теперь ступай. Сеньор Гарсия ждет тебя. — И вы не накажете меня? — недоверчиво спросил Диего. — Нет, если ты дашь слово не совершать впредь поступков, недостойных истинного кабальеро, — ответил дон Мигель, пряча усмешку. Мальчик резво припустил в сторону дома. Де Эспиноса смотрел ему вслед. Диего все больше напоминал ему брата. Тот же взгляд из-под темных кудрей, та же лукавая улыбка. Но дело было даже не во внешнем сходстве. Он был уверен, что сын не выдал бы старого пройдоху Паскуаля, несмотря даже на самое суровое наказание...***
Август 1649, Кордова — Дзынь! В центре витража с изображением Святого семейства на пути в Египет появилась дыра с зубчатыми краями. Разноцветные осколки посыпались на камни мостовой. Мигель остолбенело взирал на дело своих рук. Он слишком рано отпустил свободный конец пращи, и камень, вместо того, чтобы ударить в стену, разбил центральный витраж в их замковой часовне. — Мигель... — в округлившихся глазах младшего брата был испуг. — Ох, Мигель... Из-за угла часовни донеслись шаркающие шаги. Наверняка, отец Матео услышал звон бьющегося стекла. — Бежим! — Мигель дернул Диего за руку. Они побежали к конюшне, где, никем не замеченные, забрались на сеновал. Снаружи раздавался сердитый голос отца, и сердца мальчиков замирали. Однако, в конюшню так никто и не заглянул. Постепенно все стихло. Приподнявшись, Мигель некоторое время прислушивался, затем оглянулся на Диего. — Все ушли. Пора выбираться, — но тот отрицательно покачал головой. — Тебе-то чего бояться, трусишка? — Младший брат обиженно насупился, но решения своего не изменил. Тогда Мигель досадливо махнул рукой. — Ну и сиди тут, пока тебя мыши не загрызут, - он съехал с груды сена, и, отряхнув с одежды сухие травинки, гордо прошествовал к дверям. Мигель бродил в окрестностях замка около часа. И ему неоткуда было знать, что вскоре, после его ухода, отец догадается обыскать конюшню. Конечно же, Диего нашли, и он предстал перед разгневанным отцом. Однако, мальчик упорно отрицал их с братом причастность к произошедшему. Придя еще в большую ярость, дон Алехандро приказал Лопе, их конюху, выпороть Диего. Но все было тщетно. Стойкость младшего сына, судя по всему, явилась неожиданностью для дона Алехандро и поколебала его уверенность в виновности кого-то из детей. Он остановил наказание и велел Диего убираться на все четыре стороны. Лопе и рассказал обо всем этом вернувшемуся Мигелю. Потрясенный, тот бросился на поиски брата и насилу отыскал его в самом дальнем, заросшем жасмином и свинчаткой уголке сада. — Диего... — Диего смотрел исподлобья, и на его чумазых щеках еще не просохли дорожки слез. Это еще больше усугубило терзания Мигеля. — Я сейчас же пойду к отцу и все расскажу! Однако, Диего запротестовал: — Не надо! — Почему? Ты терпел боль из-за меня! — Тогда получится... — Диего всхлипнул, но сказал твердо и уверенно. — Что я терпел зря. Мигель изумленно уставился на брата, не зная, что возразить, а тот добавил, пытаясь улыбнуться: — Я не хочу, чтобы и тебе пришлось... терпеть. Да и не очень-то было больно. Лопе меня жалел. К удивлению Мигеля, отец не стал расспрашивать его. Он лишь сообщил им с Диего свой вердикт: поскольку виновника не представляется возможным выявить, а проступок слишком серьезный, чтобы оставаться без последствий, оба непочтительных отпрыска целый месяц будут соблюдать самый строгий пост, дабы смирить гордыню и задуматься о пагубности греха лжи. На том все и закончилось...
