hangover for us

После неудачно опрокинутой бутылки соджу он безбожно пьян, возбуждён и опасен в отельном номере, окнами выходящем на оживлённый цветастый город. Но прежде, чем понять, что не так, он ощущает, как оборот во влажном рту идёт по счёту где-то на шестой, а под свитером уже хозяйничают разгоряченные гладкие ладони, откровенно оголённый живот начинает закипать. Ослабленное тело подстраивается под собственнический инстинкт, прибирающий к рукам, и, следуя зову, Юнги вряд ли способен остановиться. Он пытается оказать посильное содействие, а Его - испытывает на прочность. Сняты предохранители, накрылась связь со здравым смыслом. Юнги вздрагивает, проглотив полустон, заглядывая в будущее, которое отстраивал поэтапно, доверившись однажды и уже не сумев найти иного выхода. Кроме как просочиться сквозь пальцы в самое чрево преисподней, объятий и ласки, внимания. И всё - задаром. И никогда в избытке. Им нужно разбиться, разбиться и лететь, как те самые бутылки, что Юнги оставил позади, задев нечаянно. Сам же задет нарочно. Поэтому сторонней помощью - снова склеивает. Восстановлению не подлежит. Так родилась мания, и звучного названия ей Юнги не придумал. Он всегда хотел съесть Его, откусив от сочной ляжки кусок пожирнее, потом смыть его родинки, прыщики, укусы и царапины, дотошно прикасаясь, но не смея улыбаться. Потому что улыбка подобна благословению. ...Юнги переползает на колени партнёра, бережно закусывает зубами острые пики верхней губы напротив и слегка теряется, обнаружив упирающуюся в промежность твёрдость. Лукаво ухмыльнувшись, Юнги елозит и чуть выгибается, растворяясь со вздохом у ювелирно выточенных ключиц. Какими нужно быть паршивцами, насколько они оба нуждаются друг в друге?... От сомнений его отвлекают, возвращают к высотам, прихватив за волосы, вжимаются в губы и осторожно задевают под джинсами ягодицу, пальцем проползая по ямочке. Мурашки вспыхнули и погасли. Юнги сломается, точно. Он целуется отчаянно, как под дулом пистолета. Если и раздался бы выстрел, успел бы оторвать зубами лакомый язык, чтобы больше никому не достался. Устал заигрывать. Не то зефирная девочка, не то безумный шляпник. Признаётся: крайностей нет, он, в целом - не совсем нормален. Кроткий вздох. Понимания там - чересчур, а под одеждами плавится, плавится и горит. Юнги забывает предупредить, что совсем не умеет выпивать и никогда не научится. Особенно в компании человека, претендующего на него с минуты чуть ли не сотворения Вселенной. Обвинять его немного смешно. Юнги хотел надраться до беспамятства, но чувствует, что запомнит всё, как назло, но не в наказание. Они запомнят. И надолго. Пока в затылок не впечатались чужие ногти, Юнги бы не подумал приоткрывать глаза. Весь этот поцелуй, от начала до конца, казался потрясающей хмельной феерией. Ответственность за безумие нёс не кто иной, как Чон Чонгук. На его преданном лице отражается небывалое восхищение, прерываться ему не хочется совершенно. — Боже… — содрогаясь, Юнги дышит ему в губы, понимая, что вглядывается в них без ожидаемого ужаса. Давно не растление, давно не тайна. — Что мы делаем? Пожалуй, Чонгук подыскивал нужный ответ, поэтому и вид напустил забавно задумчивый, но с плохо скрываемой в глазах похотью. То, что именно похотью повеяло от Чонгука, Юнги сообразил на лету. Ещё с той минуты, когда следом за первой рюмкой, порозовевший и славный, начал липнуть к его плечу, держаться за локоть, хихикать и ластиться. Следом за второй он пытался массировать младшему плечи, хвалил и гладил по голове, а дальше… Приятный туман, обволакивающее тепло: Чонгук нёс его назад на закорках, а завтра расскажет, как хён напевал ему гимн и резко перешёл на «A to the G, to the U, to the STD…», а язык его заплетался и выворачивал бессмертные слова задом-наперёд. Никакого Гонконга таким речитативом, но знатный анекдот, а после, когда одумаешься, распробуешь, смекнёшь - ещё и возбуждающий, потому как читка хёна явно куплена у дьявола. Сейчас Чонгуку не смешно, часто дыша, он придерживает Юнги за талию и глубоко смотрит в глаза. Юнги нежно улыбается и поглаживает его запястья, растягивая время максимально. Для него, взвинченного градусами, оно ещё медленнее, вязкое. Наклонив голову, он прислоняется лбом ко лбу Чонгука и держит его за шею, щекочет ресницами, палит дыханием. Погибают нервы. Он всегда возьмёт своё, но хён - святыня, только с его позволения, с невидимого согласия. Юнги проводит горячими губами вдоль щеки, а задом протирает младшему колени. Ввязывает в игру, где нужно разбираться, как управлять мечтой. Игры в терпение для Чонгука - штука немыслимая. Юнги дразнится, извивается и приглашает, давая понять, что алкоголь не помеха, его дозы достаточно, чтобы донести их по течению и сбросить с водопада. И никто не сможет оправдаться чем-то вроде: «Ничего личного», поскольку личное здесь сплошным текстом. Чонгук осторожно льнёт к сладкому надплечью. Кусает и довольствуется стоном. Запрещённый приём. Юнги запрокидывает голову и хватается за выпирающие из-под рукавов бицепсы. У Чонгука особое пожелание срочно разобраться с его крутостью, присмирить, овладеть. Он спешно валит его на кровать, Юнги разводит ноги и притягивает тугие бёдра теснее. Чонгук давит на него скульптурой мышц, он обалденно тяжёлый, пышущий жаром, так и хочется, чтобы размазал о простыни. Из глотки Юнги частые глухие вздохи, Чонгук шуршит его одеждами, освобождает и припадает к губам. Присасывает, облизывает и кормит, пока Юнги рассеянно водит руками по его спине, а потом копошится у ширинки, забывая, как действует молния. С Чонгуком он забывает многое, сам себе не хозяин, не господин. И даже не самаритянин. Сегодня ему нужна альтернатива не для заслащенных девочек. Жёстче. По ролям не расписано. Схождение по линиям, голова кружится, удовольствие от соприкосновений обнаружилось перманентным явлением. Чонгук вдыхает ванильный запах нежного тела и с упором на руки плотно проезжается по члену, затем долго давит, клеит, нашёптывает и... допускает. Что можно сдвинуться с привычно рокового эпицентра, хотя бы затем, чтобы оправдать лёгкий остаток допитой за хёном порции. Юнги хочет однозначного. Он садится сверху и гладит накачанную грудь, вглядывается в полуприкрытые глаза. — Чонгу-ги, Чонгу-ги... — он напевает ему колыбельную и размазывает большими пальцами соски. — Чонгу-ги... Когда он успокаивается или теряет бдительность, а позже просыпается от бьющего вулканом потока воздуха, разрывающего глотку - чёрная макушка уже мечется вверх-вниз между ног. Юнги заглатывает по основание, и Чонгуку мерещится, будто все вибрации клубком собрались под рёбрами. Нализавшись, покрутив язычком, Юнги поднимает сальный взгляд, и Чонгук замирает. Ему неожиданно странно представить, чему суждено случиться, явлению редкостному, но всегда дробящему. — Give it to me, — с придыханием напоминает Юнги и прикусывает сухожилие его бедра. И Чонгук разведён на забаву, Чонгук вырван острыми пальцами из-под мягкого кокона своего неповторимого и нерушимого амплуа. Воина и защитника. Хотя именно этот самый хён, что проползает ладонями по бокам и целует в живот - научил его не бояться, не сдаваться и пожирать то, что мешает, обтекать препятствия холодной речкой и становиться скалой посреди бушующих океанов. Ему преподали уроки, выучили, но не выдрессировали. Юнги можно в качестве самого дикого исключения. Можно подпустить к себе и простить пальцы, измазанные лубрикантом, затем его тишину, его таинственную полуулыбку. Расслабившись, Чонгук нисходит на бархатистые вздохи, какие Юнги ласкают слух. Он растягивает его и наблюдает за покрасневшими щеками, присматривается к кнопкам твёрдых сосков, гладит облюбованные кубики пресса. — Тебе хорошо? — хрипит Юнги. Чонгук хватается за его ладонь и шепчет: — Да, хён. Опрометчиво надрывает терпение. Юнги просит перевернуться, Чонгук исполняет и впечатывает острый подбородок в подмятую под себя подушку, врезается в неё руками и слегка раздвигает ноги, потом вздыхает, ощущая невесомое тело сверху, соприкосновение с гладкой кожей. Несколько секунд Юнги отчётливо и шумно дышит, скользя головкой по ложбинке, ему кажется, они взорвутся, если этого не произойдёт прямо сейчас. Уверенно входит, оплетая младшего объятиями. Содрогнувшись, Чонгук придерживает стон, но тот пробивается сквозь закушенную ткань. Движения у Юнги развязные и почти ленные, от смачных ягодиц Чонгука отрыв - едва ли в сантиметр, он вытягивает для них столько кайфа, сколько способен выторговать у придирчивой нирваны. Сегодня много подсчётов. Десятый прорыв бёдрами, и Юнги чувствует, что зацелует Чонгука насмерть, раздобрев и обезумев на хмеле. Поддаваясь, младший расточает звуки, источает запах, и если вести кончиком языка по его челюстной косточке, несложно и порезаться. Поцелуй. Даже пьяным Юнги соблюдает ритмику и затачивает новый бит, разгоняясь и вдавливая Чонгука в матрас. Юнги занимается сотворением музыки, Юнги занимается созданием всего того, до чего Чонгуку так пристало тянуться. И только с ним Юнги занимается любовью, зажимая на повтор их общее ноющее нечто, приоритеты, эмоции, проглоченную отраву, запаянные на одного мысли. И это не зажёванная плёнка кассеты или какой-нибудь затёртый диск, а восхождение на Везувий за пять минут до извержения. ...Хён наедается шейными позвонками и замачивает слюной ухо, оттягивая зубами серёжку. Такая же, как у него. Значит, парный комплект. Мелочь, а приятно. Кольца на пальцах вызвали бы нежелательные подозрения и толки. Ужасно щекотно, возбуждающе. Никто не сделает Чонгуку настолько же хорошо, не взволнует его и не прикончит словами. — Ты, — заводит Юнги, — мой. Отвертеться бы, не наталкиваться на него, обгрызая собственные костяшки. Повернув голову, Чонгук снова выпрашивает поцелуй, на этот раз тоньше, дольше. Хён выдыхается быстрее, но аппетиты его колоссальны и пугающе взрослые. Чонгук обязательно выучится на отлично, чтобы делать с ним так же, опаивать и препарировать на запчасти. Вдруг Юнги останавливается и покидает, осиротело застревая посреди кровати и массируя стоящий член. Чонгуку пусто, он садится и спрашивает, что случилось. Хён смущается? Поглядывает исподлобья, но раскованно. Не то чтобы. Скорее, переводит стрелки. В груди у Чонгука колючее остриё. Заметная перемена, как щелчок: Юнги всё так же брутален, но призывает с ним побороться за разделение власти. Оскалившись, Чонгук прихватывает его за зад, придвигает и поднимает на руках, словно возносит. Закатив глаза, Юнги зарывает пальцы в его волосы и жертвенно прогибается назад, впадая в трагичное исступление, возвращается, нападая своей пьяной красотой и втираясь в него, обхватывая конечностями. Падение. Юнги наверняка думает, что ему конец, спасаться необязательно. Чонгук толкается вовнутрь, перекусывает его кадыком, венами, он ослепителен, он душит и долбит без остановки, притормаживая именно тогда, когда Юнги готов растянуться под ним и кончить. Пошло и грязно - кончить, запачкав всё, до чего доберётся. Чонгук мучает его язык и мучает вкупе, загубив образ, зажав тисками, пока Юнги не перешёл в дотошное нытьё, пока не соизволил растрескаться. Нарастающий голос прокуренных связок, Чонгук продолжает гасить и поливать водой разогретых мышц. Оказывается, всё прежнее зеленоватое стекло вдыхалось вместо кислорода и успело покалечить лёгкие. Юнги кашляет и задыхается, выписывая зигзаги ногтями по лопаткам, пояснице и тугим ягодицам младшего, закапывающего их обоих в песок подгоревших пружин. Влепив ладонями по его плечам, Юнги дрожит, кричит и западает в пространство между тем, где априори ничего не происходит и тем, где постоянно кишит жизнь. Он западает на той грани нетрезвости, перетекающей в чистый оргазм, где порами и клетками получает Чонгука и слипшиеся от слёз ресницы, потом его короткие и частые поцелуи, уютную близость. Юнги знает, что наутро снова исстрадается похмельем. Но то похмелье другое и хроническое, гарантированно болезненное.

***

Чонгук сквозь удивительный сон слышит, как шуршит одеяло, крадётся по плечам, ощущает, как прохладные пальцы прокатываются подушечками по лбу, виску и щеке. Потом на губах остаётся привкус Юнги. Он сглотнул. И целует ещё раз, напряжённо отсчитывая отведённые секунды. А после уходит, осторожно прикрыв за собой дверь. Как и всегда, когда наступает ясность, и разум подсказывает, что невозможным следует насыщаться залпом. Пока дозволено.