хороший-плохой, плохой-хороший

«Помни, бро-бро, будь аккуратен. Ты всего лишь маленький костемалыш, ты ещё ничего не понимаешь», — твердил брат Сансу. Но он не был «костемалышом». Он всё понимал. Он видел, что всё плохо, что он намного умнее сверстников своих, а ехидность его так и пляшет на языке.

Ребёнокребёнокребёнок

У ребёнка шестнадцать лет жизни оседают чёрным густым маревом за спиной. У ребёнка улыбка шире даже, чем у безумца, а мысли тёмные и мутные, как у самого настоящего взрослого. У ребёнка замашки садиста и в кармане небольшой пакетик амфетамина. «Мораль лишь рамки, ограничивающие возможности. Будь злой сукой, мой мальчик, вгрызайся в плоть чужую, и не щади, не щади!», — твердил голос извне всего возможного, извне их вселенной. Твердил из другого, ч у ж о г о мира, сквозь дыру в мир Голубики. И Блу вторил ему, ведь этот голос был схож на его собственный, ведь он родной был, ведь лишь ему доверять можно. «Я Даст, Блу. Я твоя кара и твоё помилование» Ярко-алый свет глазниц отсвечивает кровью, а чужой череп с громким стуком приближается к лицу Голубики, целуя прахом других монстров. Быть тварью, быть убийцей, быть тем, кого ненавидят, ведь по-другому не выжить. Так говорил Даст. А Голубика ему верил, ведь л ю б и л.

Л ю б о в ь лишь очки опыта

«Ваша вселенная сама приняла меня. Я заставлю всех вас месть понести».

Но не тебя

Даст бил беспощадно. У Блу сердце останавливалось. А у Даста и останавливаться было нечему.

Ведь сердца у меня Н Е Т, ха-ха

Как и у тебя

— У тебя вместо сердца огонь злости жгучий, ягодка, дыра чёрная, засасывающая все тёплые чувства, — вокруг стелился тонкий шлейф праха дымчатого, Даст ухмылялся, улыбка его была злобной, оскалом отсвечивающей. Он был плохим, он смертью искрился.

«Блу, не ввязывайся в п л о х и е компании!»

— Я — твоя чёрная дыра, Блу. Твой Бэрри. Твоя часть, — смех его — злой умысел, улыбка — конец твоих дней, магия — месть всему живому, а любовь убийство.

Но ты сам виноват в этом, не так ли, Голубика?

Блу тонул в этом омуте злости и гнева так долго, что и падать уже было некуда, а всплыть - и возможности нет. Даст поглотил его, прахом покрыл, расцеловывая каждый миллиметр костей, обнимая вуалью смерти, сея в самой душе искру мрака беспросветного. Когда Даст п р о п а л было поздно. Он поселился внутри, загрязняя всё доброе и чистое, омрачая прежнюю жизнь. Голубика плакал, рыдал взахлеб, завывая и кусая подушку от досады. Голубика рвал монстров на куски, разбивал душу человека раз за разом, кровью упиваясь и рыдая, как сучка последняя. Голубика убивал, принимал л ю б о в ь, ножи затачивал, а после рассыпал всех в прах, улыбаясь жизнью-смертью и искрясь ненавистью. Голубика собою не был. Не был больше хорошим мальчиком, с улыбкой-солнцем и добрым взглядом: «хорошего дня». Он был Дастом, Дастом-«самый плохой мальчик месяца», с фразой на языке: «пошёл нахуй» и атаками быстрыми. Хорошего мальчика не было. И кажется, никогда не существовало. Не сейчас. Не после всего.

БлуБэрри