An Empty Cavern

Мы умираем из-за того, что вечно себя накручиваем. Мы медленно убиваем себя мучительными размышлениями обо всем на свете. Думаешь, думаешь, думаешь — и даже в таком случае тебе никогда не научиться истинному доверию. Это смертельная ловушка. Энтони Хопкинс

Энви лежал на холодном каменном полу, жалобно постанывая. Его когда-то прекрасная сильная форма была обращена в мерзкого никчемного червя, который едва ли мог подняться из-за веса собственной головы. Уродец с выпученными пурпурными глазами, обтянутый кожистой чешуей и разинувший огромный рот, из которого выглядывали острые, как бритвы, зубы. Какими только способами не был предан огню излюбленный облик Зависти: его сжигали, его кипятили, заставляя бурлить и испаряться каждую каплю крови, его развевали пеплом… Если адское пламя реально, он только что прошел через него. Если бы окраска не отдавала глубоким изумрудным оттенком, не было бы и крупицы сомнения в том, что весь он сделался обугленно-черным. Энви не мог заставить себя не то что подняться — тщетной была попытка даже отползти. Он истратил все жалкие остатки энергии, пытаясь вырваться из хватки Стального алхимика. Гомункул упрямо пытался увильнуть с самого того момента, когда послышалась речь мальчика, который только крепче вдавил в Энви пальцы, не позволяя выбраться. У него все не получалось разгадать, что таил в себе мир Эдварда Элрика. Гомункул был ошеломлен его злобой, поражен его решимостью, сбит с толку его сочувствием. Но больше всего внушало страх его милосердие. Оно сокрушило Энви. Поставилo его на колени. Что бы сейчас ни содрогалось в его груди — будь то настоящее сердце или холодный камень — оно уже дало глубокую трещину. Эдвард с самой первой секунды их знакомства не придерживался ничего более презрения к нему, горькой желчи и рьяной ненависти, а гомункул щедро отвечал ему тем же, но… Но сейчас, видя, как алхимик со столь отчаянным блеском в глазах идет на сделку и ставит на кон собственную жизнь за жизнь существа, которое не заслуживает всего этого… Это было невероятно. Удивительно. Потрясающе. Энви был готов на все, чтобы сдаться. Он бы ринулся обратно в когти пламени, если это сулило ему спасение от реальности, он бы не менее прогнулся под ударами обычного человека — ведь дух сломлен, подобно утраченному телу… А Эдвард осмелился на то, что не под силу было никому другому: он проявил сострадание. К нему, к Зависти, к бессердечному убийце… Теперь он не мог уйти так просто. Раз так, ничего не оставалось, кроме как во что бы то ни стало восстановиться и изорвать на куски каждого, кто решился противостоять Гомункулу. И не имело никакого значения, таково ли желание Энви или нет: выбора попросту не было. Это его предназначение, дело всей жизни — служить Отцу и беспрекословно выполнять его волю. Он бы обрек на погибель мир каждого из этих людей, только бы сделать чуть менее похожим на сущий Ад свой собственный. Если же Энви отступится, отвернется от своего создателя, подобно Гриду… Это верная смерть. Один-единственный приговор — и Гордыня вдоволь насладится, вбирая в себя его силу. Зависть знал, что его ждет. Вкусить жгучей ярости от огня или непримиримого отвращения — от Прайда. Нет… Ему отныне не по силам было смириться ни с тем, ни с другим… Напрягая маленькие слабые лапки, гомункул разорвал свое тело надвое. Проглядывающий сквозь плоть философский камень бился, как настоящее сердце. Человеческое сердце. Зависть собрал крупицы сил, что у него оставались. В мыслях беспорядочно раздавались слова Эдварда, сверкало пламя Мустанга, проявлялись глумливый оскал Прайда и холодное безразличие Отца… Зажатый в когтистых пальцах рубин раскололся. Мгновенно нахлынула слабость. Он осязал, как силы вытекают из мышц через рваную рану. Тонкая кожа больше не различала ни жара, ни холода. Каждый мелкий вдох доводил до абсолютного истощения. Это смахивало на попытку дышать под водой. Даже звуки казались искаженными, смутными, как если бы доносились, заключенные в редкие пузырьки воздуха. Он почувствовал отраду. Невыносимая тяжесть отступила. Наконец после долгих лет удушающей, ревностной злости Энви дышал свободно — еле-еле, с болью наперевес, но свободно. Сознание прояснилось. Вспомнились рассказы Расса, поведанные давным-давно — о том, каково это, чувствовать себя человеком, будучи гомункулом. «Это похоже на гигантскую бездну, как если бы ты оказался заточен в бесконечной беспросветной пещере. Неважно, что произнесешь, — твой голос поглотит ледяной ветер и обратит в пустоту». И в то время, как собрат говорил об этом, как о кошмаре наяву, Зависть был глубоко благодарен за эту пустоту. Он мыслил как никогда ясно, и более всего — о дарованной пощаде врага, о подлинной братской любви Эда и Ала, о том, как Огненный алхимик усмиряет пыл мести во благо своим ближним… Энви предстал чужаком перед самим собой. Слезы сходили по его щекам. Гомункул в последний раз повернулся к юноше, тотчас ощущая, как начинает испаряться. Беря начало из глубины его сущности, из первых секунд его существования и пробираясь вверх в нынешний миг, его молекулы разъединялись и рассеивались с воздухе невидимой пылью. Это небольно, только покалывает немного. Гомункул глядел на Эдварда. Глядел на этого алхимика-коротышку — мальчика не только с золотыми глазами, но и золотым сердцем… Повсюду заносились мелкие черные точки, постепенно разрастаясь и скрывая все вокруг завесой мутной темноты. Последние тени мыслей были только лишь об этом взгляде прямо напротив — теплом, полном милосердия, но тонущем в сиреневом холоде одолевшего Энви отчуждения. Последним, что слышал гомункул Зависть, было имя Эдварда Элрика, мертвым шепотом разносящееся по мраку пустой пещеры.