Любимец моих дьяволов

Казалось, что в эту бездну я летела вечность. На душе был полный покой, не было ни страха, ни испуга, ни сожалений. Я лишь смотрела вперёд, ожидая что будет дальше. Когда эта бесконечная темнота начала надоедать, я увидела отдалённый белый свет. И чем ближе я была к нему, тем ярче проявлялся интерес. Что там? И вот он — момент пика. Глаза невероятно слепило и, оказавшись, у белого света я, как на батуте, отскочила обратно в эту бесконечную темноту. И так монотонно вверх-вниз… Вниз-вверх. Потихоньку я начала приходить в себя. Первое, что я почувствовала — это раздавшаяся боль по всему телу. Я хотела пошевелить конечностями, отдав себе отчёт, что я действительно жива, но руки и ноги затекли и пошевелить ими было практически невозможно. Пищание всяких аппаратов давило на виски и головная боль усиливалась с каждой миллисекундой. Боль достигала своего пика и была невыносимой. Мне было тяжело открыть глаза и произнести хоть что-то. Я начала паниковать. Как позвать кого-то на помощь? В палате хоть кто-то есть? Видимо, моя паника подействовала на аппараты, они начали ещё громче пищать, и уже через минуту я ощутила что-то острое, впивающееся в кожу. Опять эта бездна? Ну нееет…

***

С трудом я открыла глаза. Белый потолок, голубые стены, большое окно, слева от кровати, с видом на больничный парк. Знакомая палата. Аккуратно поворачиваю голову вправо. У двери стоит врач и Егор. Они даже не заметили, что я очнулась. — И когда она придет в себя? — психует Булаткин, эмоционально размахивая руками. — Егор Николаевич, с ней все будет в порядке. Мы сделали все необходимое, — врач стоит с невозмутимым выражением лица. — Она уже сутки в отключке! Это по-вашему нормально? — Егор все никак не угомонится. Мужчина на секунду отворачивается в сторону двери и закатывает глаза. — Вполне. У организма своего рода перезагрузка. Все показатели в норме. Не переживайте вы так. Егор тяжело вздыхает и плюхается на кресло, роняя голову на руки. Павел Петрович переводит свой взгляд на меня и, улыбаясь, подходит ко мне. — Как вы себя чувствуете, Алина Алексеевна? — с помощью фонарика врач осматривает мои глаза, легонько щупает синяки на лице, а потом отходит к капельнице, проделывая с ней какие-то манипуляции. Все это время я чувствовала шоковый взгляд Егора на себе. — Лучше. Можно воды? — еле слышно прошу я. Говорить громче сил пока что не было. Булаткин подбегает ко мне, переводя меня в полусидячее положение и протягивая стакан воды. — Егор, руки онемели… Блондин кивает и подставляет к моим губам стакан, одной рукой придерживая мою голову. Чувствую себя беспомощным маленьким ребенком. А что, если я теперь всегда буду такой обузой? Вдруг мне захотелось плакать. На глаза выступили слезы и первым их заметил Павел Петрович. — Алина, что с вами? После вопроса врача, Егор испугано посмотрел на меня и сжал мою руку. — Я всегда будут такой… Лежачей? — дрожащим голосом спрашиваю я и сжимаю ладонь Егора сильнее. — Что вы такое говорите! — отмахивается Павел Петрович. — Просто организм еще не окреп, дайте ему сутки на восстановление и все будет в порядке. Сейчас вам нужно просто лежать и копить силы. Без нервов. Хорошо? — мужчина ласково гладит меня по волосам и киваю, слабо улыбаясь. — Я зайду к вам через час. Егор Николаевич, Алине нужно восстанавливаться. По… — Понимаю, — перебивает блондин. — Дайте 10 минут. Павел Петрович кивает и уходит, закрывая за собой дверь. Я прикрыла глаза, готовясь к 10-минутному аду. Сейчас Егор начнет читать нотации, обвинит меня во всех смертных грехах, психанет и уйдет, хлопнув дверью. — Я знаю, что я виновата. Да, я ничем не думала. Вот такая дура! Прости, — начала парировать я. Егор улыбнулся и собрал руки в «замок». — Солнце, я понимаю, ты хотела спасти Милу. Но разве так сложно было дождаться утра? Я не понимаю… — Я думала, он ее убьет, — я кусаю губу и трясу головой, отгоняя воспоминания вчерашней ночи. — Он бы хотел убить меня, но никак не ее, — блондин горько усмехается. — Как ты сказала, он нас провоцировал, — Егор обхватывает мою ладонь двумя руками и прикладывает ее к своим губам. — Алин, я пообещал ради тебя измениться, изменись ради меня и ты. Перестань быть такой самодеятельной. Давай будем решать все вместе, это же не так сложно? Я слушала Егора и поражалась. Обычно в такие ситуации Булаткин все рвет и мечет, но сейчас он был таким спокойным. Я вижу, как ему это дается тяжело, но он пообещал и сделал. И все это ради меня. Или он просто повзрослел? — Обещаю. Егор наклоняется ко мне, оставляя на губах легкий поцелуй. — Вечером заеду, а сейчас отдыхай, — Булактин вешает халат на вешалку и открывает дверь. — Егор, — окликаю блондина и тот останавливается, — я люблю тебя. — И я тебя.

***

Выписали меня только через три дня. От той ночи остались пару еле заметных синяков на скуле, бедре, животе и два шрама на правой руке. Насчет Никиты завели уголовное дело по нескольким статьям и в скором времени будет суд. Узнав об этой новости, я не знала радоваться мне или грустить. С одной стороны, он когда-то был прекрасным и близким мне человеком, а с другой… Вы и так знаете. Оказывается, Мила лежала в соседней палате и отделалась всего лишь пару синяками, ведь она до последнего сопротивлялась Никите, когда он затаскивал ее в машину, а потом в квартиру. Вчера она, выписавшись, пришла ко мне и долго благодарила. А сегодня она уехала на реабилитацию к маме в Подмосковье. Егор уехал на небольшие гастроли, радовать своих поклонников. Я опять осталась одна, но на душе за долгое время был полный покой. Я больше не жила в страхе, в ожидании чего-то там. Целый день я сидела дома, смотря свои любимые сериалы. Врач прописал мне полный покой и пока что у меня отлично получается соблюдать его указания. По комнате раздался телефонный звонок и я схватила телефон с журнального столика. Увидев кто звонит, я удивилась и насторожилась. — Привет, Андрей, — приветствую брата и ставлю сериал на «стоп». — Что случилось? — Привет. Почему сразу что-то случилось? Я не могу позвонить и узнать, как у моей любимой сестры дела? — театрально произносит брат и я улыбаюсь. — Когда? — вдруг раздается звонок в дверь, и я тяжело вздыхаю. — Видимо, уже сейчас. Раньше не мог предупредить? — Я сам только час назад узнал. Потерпи, я тоже уже в пути. — Еще лучше, — с сарказмом произношу я, и брат усмехается. — Ладно, до встречи. Я кинула телефон в карман кардигана и поплелась открывать дверь, попутно зарывая волосами синяк на скуле. Открывать дверь очень не хотелось, но надо. Как никак, это мои родители. — Мам, пап, привет, — без восторга говорю я и отхожу от порога, облокачиваясь об стену. — Люша, солнышко, здравствуй, — в оба голоса приветствуют меня родители. Репетировали что ли? Усмехаюсь от своих мыслей. — Я просила меня так не называть. Ладно, идите на кухню, я сейчас. В спальне я замазывала синяки и через 10 минут зашла на кухню, где вовсю хозяйничала мама. Я уселась на самое дальнее место от родителей и пристально наблюдала за ними. — Может хватит приезжать ко мне только тогда, когда у вас проекты в Москве? Родители успешные архитекторы, у которых проекты по всему миру. В Москве они бывают раз пять-шесть в год, а лучше бы их вообще не было. Я уехала с обидой на них и до сих пор с ней живу. И, возможно, она бы прошла, если бы родители увидели корень проблем, а не продолжали «играть» с этим. — На этот раз мы просто приехали погостить, — говорит мама и ставит на стол кружки, а папа кивает головой, как болванчик. От удивления у меня приоткрылся рот. — На Москву не насмотрелись? Я знаю один хороший отель. — Люш, мы понимаем почему ты обижаешься, но почему мы не можем совмещать проекты в Москве и видеться с тобой? — спрашивает папа, и я хмурюсь. — Вы серьезно? Вы четыре гребанных года пытаетесь наладить со мной общение, говорите, что понимаете причину моих обид, но… Да о чем речь! — я встаю из-за стола и быстрым шагом направляюсь к себе в спальню. Утыкаюсь лицом в подушку и начинаю рыдать, вспоминая один из самых главнейших для меня день.

Flashback

— Мам, как тебе это платье? — со счастливой улыбкой до ушей, медленно спускаюсь вниз по лестнице, воображая из себя принцессу. В этом небесно-голубом платье, расшитым камнями на груди, я и правда чувствовала себя принцессой. Мама отворачивается от плиты, смотря на меня. — Люш, ты невероятная! — восхищается мама и я подхожу к ней ближе, вертясь в разные стороны. — На выпускном буду самой красивой, правда? Улыбка пропадает с лица мамы и она вытирает руки об полотенце, садясь на стул с виноватым видом. — Кстати, о выпускном… — теперь улыбка исчезла и с моего лица. — Нам с папой нужно будет улететь в Екатеринбург. Там важный проект, прибыль с которого 60% наша. — То есть деньги вам важнее, чем выпускной дочери? Отлично! -я начинаю психовать и беру в руки папину газету, махая перед лицом. — Дочь, мы хотим обеспечить вам с Андреем счастливую жизнь. — Андрею уже 23, он сам обеспечивает свою жизнь. А я и так счастлива. Была, — больше сдерживать слезы я была не в силах. На родителей это никак не подействовало и они уехали. Только Андрей сидел на моем последнем звонке; аплодировал мне, когда вручали аттестаты; вытирал мои слезы после выпускного. И только он знал, что это были слезы обиды.

***

Может быть, я бы уже давно их простила, но они всегда ставили свою работу выше меня. Они пропустили множество важных для нас с Андреем событий из-за своей работы и даже эти чертовы 4 года они приезжали ко мне только когда в Москве был проект. И только сейчас они решили просто погостить! Неужели! Я не заметила, как по спине меня гладили мужские руки. Я оторвалась от подушки и передо мной на корточках сидел Андрей. — Систр, успокойся… Расскажешь? — Да нечего рассказывать. Ты и так все знаешь. Они, как всегда, ничего не понимают, — брат протягивает платок и я беру его, вытирая им мокрое от слез лицо. — Может сейчас, пока мы все вместе, ты захочешь сесть и нормально все обсудить? Ты же даже не пыталась с ними нормально поговорить, а мне не даешь объяснить. — Да, не хочу, чтобы ты лез. Почему ты не обижаешься на них? — А зачем? Кому от этого легче? Алин, родители на самом деле мучаются, они даже приезжать не хотели, говорят, что устали добиваться твоего нормального отношения… Типа попыток было много, а результата нет. В первый раз я задумалась над поучениями Андрея. Не знаю почему я стала такой сентиментальной, но во мне в первый раз за 4 года появилось чувство стыда перед мамой и папой. — Подожди… Значит, это ты их уговорил? — легонько бью брата в плечо и он, пожимая плечами, улыбается. — Они на кухне? — Да. Очень грустные, — брат встает с корточек и протягивает мне ладонь. — Идем? Следую примеру брата и кладу свою ладонь в его. Моя гордость меня буквально душит, но Андрей звучал слишком убедительно. — Идем.