Седьмая

У нее смех - провокация: жесткий, частый, почти истерический. Но она никогда не смеется над его шутками, лишь цокает язычком и закатывает глаза Высокомерно, да, но его не колышит. У нее голос - густой и тесный, очень теплый. Он похрустывает у нее в горле, словно щербет, из-за простуды. И акцент такой южный-южный. Девушка слегка манерничает, когда говорит: растягивает слова, ставит долгие паузы, замолкает посреди разговора. Голос-патока. У нее взгляд - лихорадка, битое стекло, сонное маренго. Ничего примечательного, но Фред пропал в этом сизом омуте и не видел причин отрицать. * Рядом с ней всегда Блейз. Молчаливый и замкнутый Блейз Забили рядом с наглой и грубой Морри Яксли. Им скучно на публику, однако жизнь неестественно бойкая в их глазах. Такая, словно каждый из них в любую секунду мог сорваться с места и вытворить что-нибудь эдакое, словно еще одно слово и они рассмеются тебе в лицо. Но этого никогда не происходило. Им было скучно на публику, однако было в этом что-то опасное, роскошное, почти дерзкое. Такое, словно каждый из них может вызвать тебя на дуэль, если посмеешь косо на них взглянуть, словно еще одно слово и ты уже точно труп. В этих скучающих подростках тлела агрессия. У этих подростков был свой собственный, теплый мирок, где нет этих шепотков за спиной и нет пределов доверию. Фред Уизли сотни раз мечтал оказаться на месте Блейза и потому не сводит с нее взгляда. * Сегодня она вновь весела, хоть и выглядит помято, вновь вертится за завтраком, словно юла, кидается в Паркинсон кусочками хлеба и ничего не ест - лишь кружка сладкого зеленого чая. Фреду иногда казалось, что она приходит на завтраки только ради утренней речи Дамблдора: каждое утро она одна слушает ее, затаив дыхание, даже моргает редко, точно от этих слов директора зависит ее жизнь. В тот день Большой Зал кипел и плавился, буквально утопая во всеобщем ажиотаже: Слизерин-Когтевран - победа одного из факультетов на данном этапе задавала темп всем последующим играм. Она была охотницей, единственной девушкой в команде, похожей больше на клоуна, чем на полноценного игрока, однако матчи со Слизерином были опасны как раз поэтому: седьмой номер недооценивался противником и зачастую даже не брался капитаном в расчет при расстановке сил, а она просто пользовалась этим фактом. Протаскивала на игру палочку, кидалась под бладжеры, напропалую флиртовала с вратарями, совершенно немыслимым образом прятала квоффлы и кидалась шальными заклятиями. И каждый раз смеялась. Она не раз была дисквалифицирована во время того или иного матча, не раз была и вовсе отстранена от тренировок, но каждый семестр выходила на поле в числе последних, всегда в паре с Забини, всегда хохочущая. Однако за прекрасным всегда скрыта какая-нибудь трагедия. Сейчас Фред отдал бы все на свете, лишь бы не получать ту чертову записку за завтраком, лишь бы после не чувствовать себя виноватым, лишь бы не знать. Но он знал. Его предупредили. Послание было написано небрежно и торопливо, на измятом клочке пергамента с изрядным количеством клякс и, увы, анонимно. "Не дай ей сегодня выйти на поле. Она этого не заслужила." Тогда Фред оставил его без внимания, посчитав очередным неудачным подколом от Ли. Тогда Фред не знал, что после будет жалеть об этом еще долгие годы. * Трибуны ликовали, когда седьмая упала. За минуту до этого она устроила дивное шоу, обведя вокруг пальца самого Хогана, то пикируя вниз, то взмывая на уровень Астрономической башни и все это - стоя на сыром от дождя древке метлы. "Очень натурально упала. Мне бы ее актерский талант," - подобные реплики доносились из каждых уст, пока Панси Паркинсон со всех ног неслась к центру поля, к замершему седьмому номеру. Опасения преподавателей подтвердились, когда ревущая на коленях слизеринка с паникой и страхом в голосе позвала Забини, что как и все остальные члены обоих команд просто завис в воздухе, скованный необъяснимым чувством тревоги и восхищения - слишком естественное падение. Даже для нее. - Блейз, она не дышит! Не дышит! Трибуны смолкли. * Так много людей на похоронах Фред не видел еще никогда. Однако ни один из них не скорбел по ней искренне, разве что отец, в отдалении разговаривающий с фактически убитым Блейзом, да Пэнси, будто бы стрятавшаяся за спинами всех этих лицемеров, стоя дальше остальных, точно собираясь уйти. - Привет, - Фреду было до ожути неловко вот так здороваться с ней. Они ведь даже и не знакомы толком. - Да, привет, - голос девушки был пустым и тихим, такими обычно бывают бесхозные поместья или замки. - Ты представляешь, я только сейчас узнала ее полное имя - Джордан Мораг Яксли. Красивое, правда? А мы с Блейзом всегда звали ее просто Морри. Она говорила только для того, чтобы не заплакать. Все так же глухо и неживо. - Хотя он-то знал, - Пэнси кивком головы указала на Блейза. - Он всегда все про нее знал... Она смолкла на несколько долгих мгновений и как-то особенно жалостливо всхлипнула. Так, что Фред вдруг почувствовал острую боль в подреберье. - Понимаешь, этим летом нам всем пришлось несладко, однако она... Для нее все это было слишком. А после смерти матери и вовсе. Отец вечно в Министерстве, брат во Франции, а она здесь... совсем одна. Если бы не Блейз... Он ведь буквально спас ее, Фредерик. Вытащил из того притона в Лютном, заставил бросить курить и пить, начать есть. Это он собирал ее первого сентября: покупал вещи, учебники, упаковывал чемоданы, гладил мантии, заплетал ей косы в конце концов. Это все он. И единственное, что Блейзу было не под силу - это снять ее с иглы. Мы с ним все перепробовали. Мистер Яксли должен был забрать ее послезавтра утром. В лечебницу. Но он... Он опоздал. Потому что Морри всегда мало, понимаешь? Ей не нужен контроль над ситуацией, ей нужны ощущения, драйв чтоб его! Последний месяц мы с Забини только и делали, что следили за ней, но... Она снова перестала есть, следить за собой. Единственным, кого она слышала был Дамблдор и то это распространялось только на утренние речи. Мы просто не знали, что с этим делать. Мы не знали, не знали! По мере ее рассказа в Фреде что-то обрывалось. Ему вдруг стало необъяснимо жалко этих двоих - Блейза и Панси - настолько, что он даже осмелился обнять последнюю. Осмелился задать вопрос: - Какой она была...? Ну, до всей этой истории с наркотиками, - голос близнеца дрожал на холоде, однако мозг отказывался принимать эту информацию во внимание, пребывая в неком подобии транса. - Я не помню. Честно, не помню. Ощущение такое, словно это было тысячу лет назад. Но могу сказать одно: не такой, Фредерик. Совсем не такой, - фраза, оказавшаяся горше самого крепкого огневиски. С этими словами Паркинсон мягко выскользнула из объятий гриффиндорца и неожиданно твердым шагом направилась к дожидавшемуся ее Блейзу. Блейзу, для которого последние полгода смыслом жизни была Джордан Яксли. Джордан Яксли, скончавшаяся посреди матча от остановки сердца, вызванной передозировкой психотропных веществ. Они потеряли цель, но обязательно вновь обретут ее. А пока что ему в спину несется горячее: - Я счастлив от мысли, что был влюблен в нее, Фредерик! Для меня это честь. Блейз улыбается, почти смеется, чуть приобняв за плечи Панс. Корбен Яксли не сводит внимательного взгляда с этого волшебника, прячет сухие слезы. - И я, Забини. Я тоже. - Никогда не думай о том, какой она была, Фредерик. Никогда, слышишь? Гордись тем, что знал ее именно такой. Солнце рассеивало свой тусклый свет сквозь густые тучи. Панси плакала, голос ее был охрипший, но радость в глазах буквально бесновалась. - Никогда, мисс Паркинсон. Никогда. Они отпустили ее. Быстро и легко, как она прокалывала вену каждое утро. Фред то же отпустил, однако чувство вины он так и не смог вытравить. Они ни разу не говорили, но она слышалась ему в каждом девичьем хохотке, виделась в каждой ухмылке и тревожила сны, не давая забыть того самого матча и цифру семь, что священным знаком была высечена на его рыжем сердце.