Так поступают матери

Луффи подхватил простуду в начале октября — и Чоппер привычно переносит его вещи в спальню к девочкам. Там капитан будет медленно, но верно поправляться, под неспящим взглядом самой главной женщины на корабле. Нами перенесла стол и карты в рубку. Там тепло и уютно — и мандариновые заросли видны. Робин топит камин в их спальне и меняет Луффи одежду — собственными руками, не силой фрукта. Она знает — он чувствует прикосновения, и так будет лучше. Луффи для нее почти ребенок — и мужчина больше, чем кто-либо. Робин с нежностью гладит отросший пушок на лице, стирает его одежду и меняет компрессы на лбу. Луффи силится сказать что-то хорошее, но вспоминает только тесные своды храма Арабасты и страшные слова про смерть — образ ее меркнет и гаснет, он уже не помнит, с кем именно сражался там и за что — но помнит Робин, и теперь она кажется ему собственной игрой воображения, вдруг он вообще выдумал ее, вдруг ее нет?.. — Робин, не умирай, — просит он ее в горячечном бреду, и Робин с нежностью и жалостью смотрит на него. Теплые ее пальцы гладят его спутанные волосы, губы шепчут обещания жить вечно. Она лжет — и Луффи об это знает, поэтому его пальцы держат край ее темной одежды, чтобы удержать ее хотя бы теперь. На всякий случай. Робин — мать — и ее тепла хватит всем. Санджи, вернувшийся, одинокий теперь, сам просит ее прийти ночью на кухню — она пьет его кофе и всякий раз напоминает, как сильно он нужен команде. Зоро, который потерял свои ориентиры, засыпает на ее плече, потому что никто больше не выдержит тяжести его ноши. Нами просит Робин-нее-сан перебрать ее волосы и помочь с одеждой — хотя прекрасно справляется и сама. Луффи же — очередной среди ее детей — и самый главный. Прожитые раны не проходят бесследно, сердце бьется грубо и гулко, отдавая в самый низ. Робин с тревогой гладит руку Луффи, зная о том, что однажды она станет холодной и уже не согреется. В этом вся суть жизни — никто ее не остановит. И Роджер знал. И Саул. Треклятая трижды Ди — все ее обитатели умирают с улыбкой — и никто из них не вечен. Сил Робин же хватит только на историю мира и обрушение канонов, а спасти маленького человека от простуды — нет. Поэтому она смотрит на Луффи не как на лидера или капитана — она видит в нем саму себя и целый мир тоже. Она была там, на Вертиго. И Драгон, человек номер один, кружил ее в легком танце, угощал кофе, делился планами и рассказывал тайны мира. Однажды она даже осталась с ним на ночь — но не потому что он стал дорог ей — потому что именно он дал жизнь ее Луффи, и материнское ее сердце требовало узнать его лучше. Тогда-то она и услышала сдавленный рассказ о дешевой потаскушке, подарившей ей Луффи, о плохой, как сказал Драгон, женщине — и почувствовала себе лучше. Если на свете нет той, чья кровь бежит по венам Луффи, а отец его сам открыл ей свой мир — она сможет стать лучшей матерью на свете — и на законных основаниях ухаживать за ним во время простуды. Как поступают матери. Луффи просыпается на рассвете, кашляет — и Робин привычно подает ему теплой воды. Он пьет много и жадно — выздоровление не за горами — потом смотрит на своего археолога и качает головой. — Побледнела, — замечает он. — Не надо так, Робин. Она радостно кивает, пряча улыбку — помогает ему снять влажную одежду и баюкает его на своей груди, потому что так поступают все любящие матери. Наступает рассвет. Кризис миновал.