Развод по-амовски

      Рауль страдал. Он до сих пор не мог понять, как же вышло так, что он женился на Гидеоне, ему казалось, что его напоили до бесчувствия или обкурили до полной невменяемости. Он, нормальный, молодой, красивый, умный, позволил вползти в свой дом этому удаву! И хуже всего, что жуткий брак устроила LikeIason! Вот от кого он не ждал такого подвоха! Ведь она всегда так симпатизировала ему, в скольких её работах он был так счастлив с Ясоном, а теперь! «Frailty, thy name is woman!» — простонал Ам шекспировской строчкой и продолжил инвентаризировать свои несчастья.       Всё началось на следующий же день после свадьбы. Ранним утром Рауля разбудили грохот, сотрясавший весь дом, противный треск и забористая ругань. Не успев протереть глаза, Рауль натянул штаны и спустился в гостиную. Боже! Целая бригада рабочих стаскивала мебель в одну кучу, сдирала обои и шныряла из дома во двор и обратно, каждый раз по возвращении сваливая на пол пило-, лако- и прочие материалы. Во дворе тарахтел самосвал, принимая спиленные в саду сучья засохших деревьев и кустарников, ворота были распахнуты настежь, к дому подъезжал второй внушительный фургон с очередной порцией банок с краской, мешков с цементом и другими строительными премудростями. Посреди этого столпотворения носилась Гидеона и зычным рыком раздавала ценные указания. Настроение у неё было прекрасное: Гидеонша раскраснелась, волосы растрепались, халат был искусно полузастёгнут так, что половина силиконовых прелестей вылезла наружу, не менее бойко с чересчур толстых от пластмассовых вставок губ слетали весёлые матюки. Рауль опешил и онемел, потребовалось несколько минут, чтобы он пришёл в себя.       — Чёрт возьми, что тут происходит? — И новобрачному удалось схватить новобрачную за полу халата.       — Солнышко, с новой жизнью! — И Гидеона влепила дорогому мужу очередной засос.       Рауля передёрнуло: когда он целовал Ясона, то всегда погружался в дурманящий изысканный аромат его волос, губы любовника были нежны, а дыхание — свежо; Гидеона же работала своим ртом как хороший поршневой насос и, судя по амбре, уже успела позавтракать рыбой и напиться пива.       Чёрт побери! Молодой гениальный учёный, конечно, знал, что дом, доставшийся ему по наследству, нуждается в кое-какой переделке, но рассчитывал, что займётся ею сам и сделает всё по своему вкусу, — новоявленную супругу же мнение хозяина не интересовало.       — Ты хотя бы спросить меня могла?!       — Котик, не злись! Ты мне ещё благодарен будешь! — И удавище так обвило Ама своей конечностью, что её пальцы пришлось отцеплять по отдельности.       Раулю нравилось его жилище. Оно не поражало ни элегантностью, ни изысканным интерьером и было слегка мрачноватым, но полностью гармонировало и с воспоминаниями об отце, и с работой генетика, и с его характером. Ам любил тишину, нарушаемую только тиканьем будильника, — в ней так хорошо думалось; свою постельку со старыми мягкими перинками — в ней так сладко мечталось о Ясе, а уж как приятно было на этом ложе кувыркаться с ним в полном согласии! В кабинете рождались смелые научные идеи, в глубоких древних креслах перед горящим камином с лучшим в мире экономистом распивалось прекрасное вино, а, когда они, проголодавшись после жарких разборок, мастерили в кухне что-то на перекус, Яся обнимал его сзади, дышал в любимую шейку и спрашивал:       — Ты ведь познакомишь меня со своими мышками? Слышишь, как они в погребе шуршат? Час полночный, у них, наверное, тоже время любовных игр.       Ам оборачивался и лил изумрудное сияние на чудно блиставшие сапфиры…       А теперь? Гидеона омерзительно жужжала что-то, от чего звенело в ушах. Брр!.. Пакость, грязь, Ам — извращенец! Невыносимо!       — Только посмей тронуть моих мышек! — взревел Рауль с перекошенным от гнева лицом, бросился в свой кабинет и заперся там.       Увы! Через минуту в дверь уже тарабанила Гидеона:       — Пупсик, почему ты оставил свою цыпу? Я уже так истомилась! Иди же, мой котёночек, приласкай свою кису! Скажи, здесь и правда есть мыши?       — Отстань, я работаю! Лучше завтрак приготовь! Только не эту рыбу, от неё воняет за километр!       Молодожёнка вернулась через пять минут, принеся… тьфу!.. чашку кукурузных хлопьев, залитых молоком, которые Рауль терпеть не мог.       — Ты бы спросила, что я люблю, прежде чем с рабочими материться!       — Котя, это полезно!       — Эта дрянь застревает у меня в зубах, от шума голова раскалывается, а от твоего жаргона воротит!       Чёрт бы побрал эту бесхуёвую стерву! Или бесхуйную? Сучка крашеная!       Прошла неделя, несчастья Рауля множились. Ясон так увлёкся Рики! А, спрашивается, что же ему ещё оставалось делать, когда верный друг так предательски поступил? Конечно, только забыться в других объятиях… Теперь он там, далеко, стонет в чужие губы, его дивные платиновые волны омывают чужие плечи… Родной, любимый, спаси же своего несчастного! И нет ответа, и нельзя даже упиться печалью, выйдя в час вечерний в тихий запущенный сад под умолкающий щебет птиц, шелест листвы и тихое потрескивание сухих веточек! Нет больше густых зарослей, узкой тропки к небольшому озерцу, удобной ветхой скамеечки под раскидистой ивой — вместо всего этого, такого привычного, знакомого, родного, милого, папиного, своего, разбиты мерзкие клумбы, усаженные гадкими цветами, тут и сям раскиданы аляповатые безвкусные беседки, поставлены выкрашенные в дикий цвет алюминиевые скамейки с ужасными резными спинками, развешаны километровые гирлянды лампочек, каких-то фонариков, флажков, шариков, чёрт знает чего ещё! Аму до слёз было жалко исчезнувшей красоты, и даже призвать убийцу к ответу нельзя было: поганка делала большие глаза, как бы недоумевая, фальшиво улыбалась и уверяла, что всё сотворённое — последнее слово моды. Гидеона относилась к тем сиськоносным, объём мозгов которых был меньше куриных, но это было только половиной беды; вторая же, бо́льшая часть её заключалась в том, что недостаток извилин с избытком компенсировался лавиной энергии, бьющей через край и приводящей окружающих к столь печальным последствиям.       Сад было очень жалко, но по сравнению с домом он ещё легко отделался: сам особняк был изуродован ужасающе. Стены, некогда спокойно дремавшие под милых, тёплых, умиротворяюще действовавших на глаз тонов обоями, были изувечены фотообоями с агромадных размеров котятами и щенятами всех мастей, пород и окрасов и панорамами ночных мегаполисов; поверх них были развешены чёрные квадраты (1*), голубки (2*) и прочая хербедень, всё это соседствовало с канделябрами с бесчисленными висюльками, змеиными спиральками лампочек и ароматическими свечами. Включённое и зажжённое, освещение звенело и жутко воняло.       Ам критически оглядел картинную галерею и сухо поинтересовался:       — А «Закат над Адриатикой» не хочешь повесить?       — А что это такое? — Гидеониха навострила уши.       — А это холст поставили позади осла, к его хвосту привязали кисточки и обмакивали их в разные краски, он махал хвостом — из этого полотно и получилось. За бешеные деньги продали, кстати, — это по поводу ценности и гениальности остального, тобой приобретённого.       — Шедеврально! — восхитилась Гидеона. — Где достать-то можно?       Рауль скептически вздохнул (про себя):       — Понятия не имею. Может, кто-то себе на память оставил после того, как историю рассекретили…       — Эх, жаль! Кто же из частной коллекции такое сокровище отдаст!       Ценой огромных усилий удалось отстоять кабинет, но это было очень небольшое утешение на фоне великих бедствий…       На третью неделю чудовище увлеклось скульптурой, и к её исходу по дому нельзя было ходить, не спотыкаясь о чугунных истуканов и не задевая отвратительных конструкций, скрежетавших шестерёнками, скрипевших тросами и долбивших голову неимоверно. Пластик склеенных бутылок, не поддающиеся идентификации лохмотья и деревянные чурки, непонятно что символизирующие, гордо именовались кубизмом, авангардом, постмодерном и прочими бранными словами, которые раньше в доме Ама не употреблялись. Дело приняло катастрофический оборот, когда удавище ударилось в гигантоманию, — и бедный сад был погребён под целой сворой хищных мерзопакостных пришельцев. Вечерами Рауль тихонько подвывал в подушку, отлёживаясь в кабинете. Он знал: стоит ему покинуть своё единственное убежище, на него свалится очередное несчастье. И предчувствия его не обманывали…       Сердце его не выдержало, когда свадьба отпраздновала месячный юбилей. Дело было вечером, Рауль давился ужином, приготовленным прекрасной хозяйкой и по вкусовым ощущениям состоявшим, скорее всего, из недоваренной резины и пережаренного полиэтилена, Гидеонша сидела напротив и пялилась в трещащий головизор. Внезапно она задышала часто-часто, Ам поднял голову, проследил её взгляд и… Нет, о боже, пронеси! Жёнушка просто пожирала алчно горящими очами рекламный ролик о туризме в России с впечатляющими кадрами. Объектив наезжал, на экране во всей красе в полный рост вставало нечто столь же невообразимое, сколь и огромное, стоящее на Москве-реке. Вообще-то это похоже было на человека на паруснике, хоть и поименованного Петром Великим, но, судя по облачению, более походящее на нечто среднее между Колумбом конца XV века, придворными пажами при французском дворе XVI и корсарами XVII. Лоб гениального генетика покрылся холодным потом, а Гидеона уже терзала сеть, забивая в поисковую строку контакты министерства культуры Российской Федерации…       Рауль опрометью выскочил из дому. Что он делал потом, вспоминалось плохо. Кажется, жадно ел пирожок с мясом и запивал кока-колой, купил пакетик чипсов и пил что-то ещё в какой-то забегаловке, плача и объясняя бармену, что больше так жить не может. Кажется, отыскал среди сотни мечетей чудом сохранившийся христианский храм и поставил в нём огромную свечу, прося боженьку отвести несчастье. Кажется, ходил по пустой по случаю ночного часа ярмарке, рыдал, бил себя в грудь, матерно ругался и искал верёвку, чтоб повеситься, потом отправился в Цереру, выпил в баре целую бутылку стаута, обнимал кого-то за плечи в очередном трактире и заплетающимся языком пытался ему что-то доказать, а под конец пристал к какому-то монгрелу и увязался за ним в его квартиру. Монгрел всю ночь сладко стонал в объятиях зеленоглазого совершенства и до конца жизни не узнал, кому был обязан таким счастьем…       Рауля спасли санкции. (3*)       После конфуза с неудавшейся транспортировкой шедевра архитектуры конца ХХ века, так и оставшегося стоять на насыпном острове у слияния Москвы-реки и Водоотводного канала, страсть Гидеоны к устройству домашнего очага не стихла, на что робко надеялся удручённый муж, а обратилась на оказавшегося чисто номинальным владельца некогда прекрасного особняка, и Рауль был вынужден признать, что предпочёл бы продолжающееся насилие над своим имуществом сексуальной агрессии.       Гидеона была мощной здоровой бабой, одной соплёй которой можно было перешибить нескольких монгрелов. К лужёной глотке, силиконовым сиськам, пластмассовым губам и резиновой заднице добавлялось вечно во всех смыслах голодное чрево. Дом, над которым она вдосталь поиздевалась, стоял в отдалении от плотной застройки, только поэтому постоянно страждущая оргазмов Гидеона не переводила в супружеское ложе полсотни кавалеров, но и её невольная верность била Ама хуже любых самых грязных измен. Мадам отчаянно висла у Рауля на плечах, обтиралась о его бёдра, заходила спереди и сзади, захватистыми наглыми пальцами лезла в брюки и изводила печалящегося по Ясону Рауля своими приставаниями.       Спать с Гидеоной было отвратительно: в пипиське у неё мерзко хлюпало; она любила активную позицию и тряслась на Аме так, что кровать под ними ходуном ходила. Молодой генетик дрожал от боли, морщился от едучего женского пота и непередаваемого чувства гадливости, видя прыгающие перед его глазами буфера с тёмными сосками, извалявшиеся в стольких постелях; собственный оргазм не перекрывал и сотой доли негативных эмоций и как-то терялся, зато удавище кончало так, что впору было подстилать брезент… Рауль ждал только конца экзекуции и потом целый час торчал в душе, смывая со своих достоинств жижу ненавистной Гидеонихи. Конечно, единственным выходом было поменьше попадаться чёртовой супружнице на глаза — Рауль всё время ссылался на завалы на работе, торчал на службе допоздна, домой возвращался украдкой, неслышно проскальзывал в свой кабинет, разворачивал завёрнутые в салфетку нарезанные в институтской столовой бутерброды, включал кипятильник, кидал в закипевшую воду чайный пакетик, жевал хлеб с сыром и выкуривал на ночь полпачки сигарет. Протянул так пару дней, но и эта относительно привольная жизнь закончилась. Гидеониха смекнула, что муж увиливает от исполнения супружеского долга, и решила переломить ситуацию.       На следующий день Рауль клонил повинную голову на расширенном партсобрании, удавище обличало подсудимого, взяв на себя роль прокурора. Бедного генетика склоняли и спрягали нещадно Юпитер, Орфей, Аиша и прочая руководящая и направляющая сила общества, Ам только изредка позволял себе поднять на Ясона изумрудные глаза и послать самому главному признательный взгляд; Минк молчал, тайно страдал, сопереживая печалям друга, но пока ничем помочь не мог. Раулю пришлось переселиться в свою спальню и на ночь отправиться из неё в соседнюю, к мадам. Громадная пиявка всосалась в него так, что молодой генетик едва не разделил печальную участь фурнитуров…       На второй день Ам заперся в своей спальне — на третий Гидеона прорубила дверь из своей опочивальни в мужнину. На четвёртый Ам послал на три буквы решение товарищеского суда, уединился в кабинете, ввёл для своей должности семидневную рабочую неделю и объявил всей братии, что готовит многомиллионные контракты, и, если элита хочет и дальше наслаждаться всеми благами цивилизации, пусть оставит в покое его личную жизнь, ибо вечерами после рабочего дня он должен проводить по несколько часов за компьютером, анализируя результаты проведённых исследований. Блеск денег и собственное благополучие победили соблюдение приличий — и сливки общества оставили цвет науки в покое.       Два дня прошло тихо, но Гидеона не дремала. Удавище пораскинуло двумя своими извилинами и решило призвать постельные радости обратно, просто перенеся их на утренние часы, и стало ломиться в кабинет мужа с шести утра.       Естественно, Ам заперся — конечно, Гидеона нашла второй ключ. Естественно, Рауль поменял замок — Гидеона вызвала слесаря, сняла слепок и заказала себе два ключа; Рауль поставил электронный — Гидеона связалась с хакером. Ам плюнул на новые технологии, разыскал в антикварной лавке здоровый амбарный замок и повесил его на дверь в кабинете, прикрутив дужки такими шурупами, что даже удавищу они оказались не под силу, а для надёжности приспособил под замком не уступавший ему по величине засов. Гидеона поняла, что только наметившаяся тропка заросла травой, но разве даже две извилины не могут измыслить очередного хода, когда у предмета поклонения такие зелёные глаза, а собственное чрево так жаждет! Страстная жена удовлетворила колбасой своё влагалище, содрав с неё кожуру, сожрала, сгрызла на закуску половину ногтей и стала ждать очередного рассвета. Небо только начало окрашиваться более светлыми тонами — а мадам уже тащила садовую лестницу под окно кабинета…       Избавиться на заре от Гидеоны у Рауля не было никакой возможности: утренняя эрекция давала о себе знать — и жена с разбега от окна кинулась на своего благоверного и оседлала его. Амазонка насаживалась так усердно, что у дивана сломалась одна ножка и погнулась вторая; когда всё было закончено, Ам кинулся в ванную и, пустив воду, стал отплёвываться и отмываться.       — Пупсик! Котя! Я стеклорезку купила, так что не закрывай окошка на ночь, а то погоды нынче такие душные…       Бедный Рауль застонал и подумал, что ни ставни, ни дубовые доски, прибитые дециметровыми гвоздями к оконной раме, не помогут: удавище просто вооружится стеклорезом и ломом. А, кроме того, оставался ещё дымоход…       Конечно, можно было зайти в какой-нибудь супермаркет или торговый центр пороскошнее, спереть оттуда вещь подороже и попасться на выходе — тогда ему представится великолепная возможность полтора-два года отдохнуть в тюрьме, но он не сможет видеться с Ясоном так часто, как делает это сейчас, не сможет безмолвно изливать на него из своих изумрудов печаль, любовь и тоску по потерянному раю…       Надо было что-то делать. Но что?       Рауль отправился к Ясону и весь вечер проплакал у него на плече. У Минка сердце разрывалось, когда он слушал:       — Ты пойми, я ведь с тобой даже переспать не могу, я весь замаран этой дрянью, тебя заражу, я запятнан, я ничего не могу с этим поделать!       — Не волнуйся, мы тебя отмоем, — по бодрому тону своего возлюбленного несчастный влюблённый понял, что у Ясона в голове уже родилась какая-то идея.       — Ты что-то придумал?       — Есть у меня мыслишка, — подтвердил Яся. — Скажи только, твоё удавище от тебя не залетело?       — Нет, вот уж насчёт этого я абсолютно спокоен: она глотает какие-то таблетки, чтобы трахаться без живота.       — Оно и понятно: если к её дыням снизу ещё и брюхо приставить в противовес тыквам, то зрелище выйдет ещё то… Не переживай, положись на меня!       Ночью Ясон стал обрабатывать Рики и резко снизил темп уже в середине первого захода.       — Ясь, ты чего? — удивился Дарк.       — Рики, ты можешь выполнить одну мою просьбу?       — Какую?       — Небольшую.       — Ты продолжай!       — Ты сначала скажи.       — Да я же не знаю!       — Сущая безделица на полчаса.       — Ты продолжай!       — Нет, ты сначала согласись!       — Да хорошо, ну давай же!       Естественно, когда после вступления Ясон изложил Рики свой гениальный замысел, тот только скривил губы:       — Ещё чего! Много чести!       — Ты пойми, что речь идёт о спасении моего любимого друга!       — И бывшего любовника! Спасение утопающих — дело рук самих утопающих!       — Рики!       — Яся!       — Помнишь, как тебе тот байк понравился, на который ты сегодня на Экспо пялился? — не жалея красок, Ясон начал превозносить великолепные характеристики очередного шедевра автопрома. У Рики заблестели глаза, но уговорить и подкупить упрямого монгрела было не так-то просто.       — А при чём тут твоя просьба?       — Услуга за услугу.       — Сравнил: с тебя только бабки, а с меня… Да ещё для Ама!       — Рики!       — Яся!       Пришлось бить более крупным калибром:       — Ты знаешь, что через пару недель стартует Первая Межгалактическая регата?       — Ну?       — Ты знаешь, что отбор в основную сетку зверский?       — Ну?       — Хочешь wild card?       — А?! — И в избытке чувств Рики даже выпустил из своих пальцев член Ясона.       — Именно. Участие напрямую без всякого отбора, а мою яхту ты уже видел.       — Яаа!.. ууу!.. маа!..       — Па! Так согласен?       — Да!       — Вот и славно.       И Ясон взял быка за рога.       На следующий же день, вернее, раннее утро, в час предрассветный Гидеона напялила на себя крайне фривольный пеньюар, откровенно блядские трусы, вышла во двор, приставила садовую лестницу к заветному окошку и отбросила за ненадобностью в сторону заранее заготовленные стеклорез и лом.       — Гуля моя! Твой котёночек к тебе идёт! — заворковало удавище, поднимаясь по лестнице.       Как только её голова показалась в окне, Гидеона жадно оглядела представшее глазу зрелище и алчно клацнула зубами, увидев посередине дивана вздымавшийся под простынёй предмет своего вожделения. Мадам тяжело перевалилась, стукнулась жопой о пол и, потирая ушибленную тыкву, ринулась вперёд:       — Пупсик мой! Зайчик мой! Котя моя! Цыпа моя! Уточка! Снегурочка! Златовласка!       Крышу у Гидеонихи сносило моментально, стоило ей завидеть хоть намёк на будущее удовольствие. В мгновение ока знойная женщина набросилась своим насосом на источник наслаждения. Под золотой волной коротко вскрикнули и отбросили в сторону искусственные локоны.       — Но я вовсе не златовласка! — недовольно проворчал Рики, морщась от прогиба своего тела под бешено прыгающей на нём прелюбодейкой. — Я Рики!       — Что? А? Ну да! — Дорвавшуюся Гидеону невозможно было остановить, она относилась к тем особам, которые сначала сжирают и только потом разбираются, что именно проглотили.       — Я Рики! Слезь с меня! Я с Ясей поссорился, а Рауль пустил меня переночевать.       — Ну да, то-то я чувствую, что у тебя членик поменьше, но и такой сойдёт! Ах ты, моя черножопочка!       Рики страдальчески кряхтел, его тошнило от слюней Гидеоны, стекающих из её рта по подбородку, задевающих буфера и падающих на его живот. В голове мелькнула мысль, что за такие телесные страдания не грехом будет выбить из Ясона и ещё какую-нибудь мзду… Наконец всё было закончено, удавище разразилось победными криками и разлилось целой лужей. Рики взвыл, кинулся в ванную комнату, заперся там, отблевался в унитаз, отплевался в раковину и полчаса отмывался в душе.       — Смугляночка, а ты мне понравился! Ещё не хочешь?       Рики похолодел, вылез из ванны и вытащил схороненный под умывальником мобильник:       — Ясон! Мать твою, где тебя черти носят? Быстрей давайте, она тут нацелилась на второй акт.       — Рики! Ты моё солнышко! Держись, мы уже у ворот.       Подъехавшие Ясон и Рауль вызволили Рики, не обращая внимания на что-то верещащую Гидеону. Сняли камеры видеонаблюдения (впрочем, запись телесигнала, поступившая на комп Ясона, уже была скачана на флешку, так что копии прелюбодеяния уже имелись) и отправились в суд подавать на развод.       — Не захочет по-хорошему за один день развестись — будет за неделю, но по-плохому, со всем этим позорищем, — излагал по дороге Ясон.       — Ты чего, Ясь, меня ещё и в суд потащишь? — ужаснулся Рики. — Хорошо, что Гай читать не умеет и головизор у него сломался.       — Вот про Гая ты верно вспомнил, мой святой долг остаться с Раулем и вернуть его к нормальной жизни.       Рауль только счастливо улыбался…       Орфей так отодрал дочкину жопу солдатским ремнём с металлической пряжкой, что не помогли даже резиновые нахлобучки, Гидеона истошно вопила и целую неделю не могла ни нормально сесть, ни спокойно лечь. Это, однако, не помешало ей устроить при разводе такой концерт, что вслед за полицией пришлось вызывать спецназ, на помощь спецназу — группу МЧС, а для страховки — пожарную команду с брандспойтом наготове. Брандспойт оказался веским убеждением, и через пару дней Рауль бережно, не смея дыхнуть, держал в руках вожделенное свидетельство о расторжении брака.       — Ясь, как я счастлив!       — Ну, теперь к тебе! У нас работы невпроворот!       Первым делом Рауль заказал два самосвала и три бригады рабочих. Несколько часов вместительные кузова набивались отвратительными скульптурами, погаными картинами, безвкусными гирляндами. Обои пришлось отдирать чуть ли не циклёвкой. Беседки были разломаны и вывезены на свалку, у клумб сняли окантовку, землю вместе с цветочками насыпали в мешки и тоже загрузили в самосвалы, к ним прибавились скамейки, канделябры и всё остальное, что Гидеона успела натаскать из торговых центров и заказать по интернету. В последний раз самосвал загрузили одеждой и косметикой Гидеоны, машину отправили к Орфею вместе с адвокатом и нотариусом, наказав юристам вернуться с бумагой, подписанной отцом или дочерью, о том, что всё получено в полной целости и сохранности. На дом Гидеонша, конечно, претендовать не могла, потому что Ам получил его в наследство ещё до брака, — и старый особняк счастливо вздохнул вслед за его обладателем.       — Ясь, ты ведь простил меня? Честное слово, я не хотел!       — Я знаю, ты ни в чём не виноват. — Ясон ласково перебирал медово-золотые локоны.       — Ты ведь останешься? Нам ещё обои надо клеить…       — А до этого их выбирать. И ещё там пара царапинок на полу осталась…       — И старую скамеечку у дуба проверить…       — И мышек покормить… А завтра Рики стартует в регате. Это минимум на месяц.       — Как же я счастлив, любимый!       — И я. Только вместе с тобой! Пошли в спальню! И вино не забудь…