Плавятся звезды

Говорят, солнце осыпало кого-то крошками пригорелого хлеба, чтобы приманить к нему счастье. Этим «кто-то» была Марта. С самого рождения она ощущала тепло. Не обычное — сердечное. Как будто это самое сердце на маслице поджаривали. Но, оказалось, не зря пришлось счастье приманивать — ленивое попалось и рассеянное. Заплуталось в Отчаянных лесах. — Эгегей! — кричала Марта, вся в объятьях пушистых дубов. — Где ты, моё счастье? Пригородное шоссе, жалобившись, шептало: «Открой книги прабабушки твоей, ответ в них отыщется…» Буквы одной из книг, старой, пыльной, но тёплой, как сердце Марты, кружились в хороводе. Вредничали, не хотели открывать истину. Хоть Марте и не хотелось, пришлось нагнуться над книгой и сказать буквам: — Если правду не поведаете, сдую к чертям, — и поморщилась от грубого слова, плохо на душе стало. Но буквы от страха вскочили на место. Марта узнала, чтобы счастью силы придать и желание к ней прийти, нужно открыть тайну своего рождения. — Ну вот… Ничего так и не узнала!.. И Марта, огорченная, день ото дня молчала, беззвучно плакала. От горя перестала понимать язык деревьев, шоссе, буковок. И угасло внутреннее тепло… А через три года Марта впервые жарила семечки. И подумала, что, наверное, им хорошо сейчас, семечкам. Тепло у них на душе. И поняла, не нужно обижаться на ее заплутавшее счастье. Все у неё и так хорошо. И вновь горячо стало внутри, глазки загорелись, заветные языки опять пониматься стали. Марта чуть не оглохла от отчаянных воскликов леса и шоссе: «Посчитай родинки! Свои родинки!» И она послушалась. Сотня родинок, тысяча, миллион. И Марта вспомнила… …Как склонилась над ней мамочка-солнце, осыпая поцелуями, кроша ржаной и пахнущий гарью хлеб. И все приговаривало: «Счастье ты моё!» Миллион, миллиард родинок. И Марта воскликнула: «Вот это да! Это надо же! Я ведь и сама — счастье! Заплутавшее… Заплутавшее в Отчаянных лесах… Наконец-то теперь я это знаю. И я найду выход. К тому, кто меня зовёт».