Нарисуешь мне?

— Почему ты больше не рисуешь? — Женя привычно сидит за компьютером, когда в зал входит Саша, держа в руках несколько альбомных листочков. Он перекладывает их в руках раз за разом, увлеченно разглядывая, разглаживает загнутые уголки и смотрит на Женю с любопытством и искренним недоумением. — Какого черта? Это мое! — Женя узнает их — богомерзкие высеры его собственных пальцев тех времен, когда он еще думал, что умеет рисовать. Парень не знает, зачем сохранил кособокие и неловки наброски непонятно чего, и то, что Саша их нашел, злит и вгоняет в краску. Подскочив с кресла, он вырывает листы из рук и несется на кухню, сразу же отправляя их в мусорное ведро, с наслаждением смотря, как листы с маркерными линиями пропитываются влагой от чайного пакетика и безнадежно портятся. Васильев неспешно идет следом, смотрит какое-то время на взъерошенного и явно раздосадованного парня, а после прислоняется плечом к косяку, сложив руки на груди. — Прости. Не думал, что ты так отреагируешь. В его голосе — не столько извинение, сколько непонимание. — На будущее: если что-то лежит в самом дальнем углу тумбочки, старательно прикрытое другими бумажками — это что-то не стоит вытаскивать, ясно? — Женя все еще обижается. Ему стыдно и неприятно, что такой талантливый человек, как Саша, увидел его убогие потуги. Если он брался за что-то, то, как правило, доводил начатое до конца, оттачивая любой навык, но с рисованием не сложилось. Собственные линии казались кривыми и неправильными, и те странные лица и здания, что оставались чернилами в бархатистом лабиринте, были слишком отвратительными, чтобы существовать даже как часть чьей-то фантазии. — Ясно, — мужчина явно имеет собственное мнение насчет произошедшего, но озвучивать его не спешит. Он подходит ближе, обнимает, не давая отпрянуть и убежать куда-то. — Не обижайся на меня. Он теплый, родной, привычный и понимающий, и конечно же Баженов больше не может обижаться, даже если бы хотел. — Как будто ты мне даешь возможность, — он кладет подбородок Саше на плечо, замирает на какое-то время, чувствуя ласковые пальцы, путающиеся в волосах, а затем отодвигается и уходит обратно к компьютеру. Он не слышит тихую фразу, слетевшую с родных губ: — Я думаю, что твои рисунки не стоят того, чтобы оказаться на свалке. На следующий день Женя смотрит фильм — не для обзора, просто, чтобы расслабиться — когда мужчина валится на диван рядом и, взяв Баженова за руку, принимается писать маркером на тыльной стороне предплечья очередные слова, пришедшие ему «с потолка». Он никак не комментирует свои действия — просто водит грифелем по бледной коже так, будто делал нечто подобное до этого не один десяток раз. Жене щекотно, он в полном недоумении, но руку не отдергивает. Смотрит, как история расцветает на его теле обычными черными росчерками, как персонажи наполняются жизнью и становятся реальными. Его немного будоражит то, что сейчас происходит: и задумчивый, сосредоточенный вид Саши, и мелкий почерк, стелющийся таинственными узорами у него по руке. Пальцы мужчины нежно поглаживают ладонь — очевидно, неосознанно, но это приятно и расслабляет. Фильм пролетает мимо сознания — парень следит внимательно за процессом написания, не желая отрывать глаз, а Васильев не прерывается ни разу, пока не заканчивает песню. — И что это сейчас было? — Женя наконец получает руку обратно, рассматривает ее, пытаясь прочитать то, что написано. Выглядит странно, непривычно, небрежно — иногда Саша зачеркивал слова и начинал писать заново, — но в целом — неожиданно прекрасно и завораживающе. Ему даже нравится. Он поворачивается с улыбкой к Васильеву, подчиняясь жесту, подползает ближе, откидываясь на грудь и оказываясь в кольце объятий. — Маленький эксперимент, — они встречаются взглядами, и Саша легко чмокает парня в переносицу, а после «шагает» пальцами по только что исписанной ним же руке, пока Баженов хмурится и пытается понять, что происходит. Теперь не проходит и дня, чтобы мужчина на написал что-нибудь у него на руках. Кажется, любимый блокнот и карандаш он променял на Женину кожу. Все руки у парня исписаны, буквам мало места и они уже везде, не только около локтевых сгибов и запястий. Они оплетают кольцами, свиваются, как змеи, и расцветают то тут, то там странными, невиданными растениями. Постепенно и плечи тоже оказываются в их плену. Васильев может прибежать буквально на пару минут, исписать его всего и уйти, а нежную кожу у самых кистей он будто использует как ежедневник. Маркер стирается плохо, рисунки и буквы наслаиваются одни на другие, и Женя ходит будто с татуировками. Рассматривая себя в зеркале перед сном парень не может удержаться от того, чтобы не провести по этой странной вязи пальцами, задумчиво прослеживая линии. Он стоит в ванной так долго, что Васильев проходит проверить, все ли в порядке, и их отражения, обнимающиеся и целующиеся, смотрятся до странного гармонично, когда Женя закидывает практически черные руки мужчине на плечи, а затем обнимает за шею, предоставляя свое тело и душу в полное распоряжение, открываясь. — Зачем все это? — спрашивает он каждый раз, когда они в постели. Он обводит лицо Саши пальцами, а тот мимолетными поцелуями касается запястий, не прекращая при этом двигаться Жене навстречу. Ему не отвечают. Движения становятся напористее, жаднее, точнее, и в голове не остается ничего, кроме восторженных, довольных стонов. — Задери рукав, места уже нет, — на нем опять что-то пишут, пока парень читает книгу. Это стало уже таким привычным, что Женя и не замечает. На протяжении недели его руки покрываются все большим и большим количеством слов, каждый раз Саша при этом щекочет ладонь, или колет шею поцелуями, и в итоге они жмутся друг к другу с жадностью, в очередной раз быстро избавляясь от одежды в самых разных точках квартиры. И вот сейчас он покорно закатывает футболку и, отложив читалку, устраивается удобнее, пока Васильев метит его влажным грифелем. — Ты мне все руки исписал, а до груди или спины еще не добрался. Это как-то странно, — Женя хмыкает и не может сдержать улыбку, когда маркер делает особенно легкий и щекотный росчерк. Саша ожигает на мгновение хитрым взглядом, а после продолжает свое дело. Благо, хоть вдохновение у него есть. Ночью Баженов просыпается от того, что по спине стекает что-то прохладное. Сонный, он приподнимает голову в попытке понять, что происходит, ведет лопатками на пробу, и чужая рука тут же утыкается в затылок, принудив вновь лечь ровно. — Не шевелись, — голос у Васильева отдает сосредоточенностью, а после по спине опять растекается что-то холодное и чуточку влажное. Это что-то чертит линии и точки, пересекается и остается островками на шее и линии позвоночника. Его используют как холст. — Черт, ты что, и правда рисуешь на мне? — он, посмеиваясь, прячет лицо в подушке. — Я ведь пошутил тогда, — Женя чувствует, как по спине скользит кисть, вымазанная в краске — очевидно, Саша специально пошел в канцелярский магазин, потому что гуаши у него точно не было. — Ты совсем рехнулся, кажется… — парень зажмуривается и расслабляется, когда слышит довольное фырканье. Это все очень, очень странно, но он соврет если скажет, что происходящее ему не по душе. Спина — гораздо чувствительнее, а кисточка — мягче. Она ласкает, она скользит, она оставляет свой след на нем, след, которым ему пытаются что-то сказать. — Что ты пишешь? — он говорит тихо, опасаясь разрушить этот момент. От прикосновений хочется выгнуться, как коту, подставляясь. Он взбудоражен, сердце бьется мощно и сильно, а внезапное смущение добавляет остроты ощущений. — «Я тебя люблю». На двадцати языках. Прости за ошибки, — Васильев хмыкает и пишет очередную букву. Рисунок расползается все дальше и шире, с плеч стекая на поясницу и бока. Росчерки и завитушки сливаются в самый настоящий узор, в масштабное полотно, призванное восхищать. Черная краска подчеркивает бледную кожу, а буквы мягко огибают родинки, делая совершенство еще более совершенным. — Я ведь не могу оценить твою работу. Да и двадцать языков не знаю. Так что про ошибки сам думай. — О нет, ты оценишь… — мужчина заставляет Женю издать довольное мычание и подобраться всем телом, когда влажно касается губами и языком копчика.

~~~

— Чего ты этим добивался? — Баженов смотрит с любопытством, примостившись у мужчины в объятьях. Спину чуть стягивает, и он может ощущать каждую линию так явно, что рисунок и правда проступает на сетчатке, завораживая его. — Я просто писал буквы, так? — Саша дожидается кивка, и с улыбкой смотрит на нахмурившегося парня, уже ожидающего подвох. — И это было красиво? Женя хмурится сильнее, поняв, куда клонит мужчина. Он выглядит раздосадованным и опечаленным, и Васильев тянется, чтобы легко коснуться губами морщинки между бровей. — И твои рисунки тоже были красивыми. Странными — как и идея писать на твоих руках, но красивыми. Рисуй еще, прошу, или я распишу тебя всего с ног до головы, — парень расслабляется, кажется смиряясь, и Саша, хмыкнув, спускается ниже, чтобы прихватить зубами кожу на животе. На следующий день Женя берет в руки небольшой блокнот и ручку.