Посвящение

С севера надвигалась буря. Горизонт застлали низкие свинцово-лиловые тучи в иссиня черных прожилках теней. Под тучами еще виднелась узкая полоска лазоревого неба, стремительно исчезавшая под могучим натиском, а сам широкий фронт кое-где подсвечивался отблесками не до конца съеденного солнца. То и дело посверкивали разряды молний, и до чуткого уха доносились пока негромкие и ленивые раскаты грома. Чанелер Ильхэйн замер посреди галереи-перехода, огибавшей широкий древесный ствол. Взгляд ясных светло-серых глаз эльфа был обращен на верхний северный край столицы. Контраст трепещущей под порывами ветра медно-золотой листвы и стремительно надвигающейся по небу темной бури завораживал молодого мага. Впрочем, не такого уж молодого, просто юное, лишенное морщин лицо легко вводило в заблуждение. А меж тем, он был на пороге своего третьего посвящения, события, к которому готовился не один год. Умом Ильхэйн знал, что продолжит самосовершенствование, став Архонтом. С его образованием и сообразительностью не составило бы большого труда занять высокое положение в Совете. В этом были уверены и близкие, и наставники Ильхэйна. Но все ли? Ильхэйну вспомнился взгляд его наставника по духовным практикам. Хитрый, испытующий, насмешливый. А потом совет — перед посвящением почувствовать истинную стихию воздуха. Отдаться буре. После многих лет стальной дисциплины и жестких тренировок воли, слова наставника звучали крайне неожиданно, но Ильхэйн мало того, что не стал спорить — в конце концов, это был просто совет, а не задание или испытание, и ученик не обязан был ему следовать, — но почувствовал непривычное, волнующее возбуждение. Сердце забилось быстрее, по коже пробежали мурашки, в груди будто что-то на миг сжалось, а потом разлилось дразнящим теплом. Это было предвкушение чего-то удивительного. Не спокойное ожидание посвящения в Архонты, о котором он знал достаточно, к которому готовился, и к мысли о котором свыкся. Но предчувствие прежде непознанного. И вот Ильхэйн был здесь, на галерее, и яростные порывы ветра трепали его жемчужные волосы, в этот раз не покрытые убором. Буря приближалась, и Ильхэйн ощущал что-то похожее на опъянение. Голова была легкой и будто самую чуточку кружилась, кровь разливалась в венах игристым вином. Дыхание участилось, сердце нет-нет, да пропускало удар-другой, но этот пропущенный удар тут же отдавался в висках, в шее в основании больших пальцев пальцев рук. Хотелось сбросить с себя тяжелые наплечники, рвануть на груди мантию вместе с рубашкой и дышать, дышать, дышать! Вплоть до того, чтобы захлебнуться этим чистым, холодным, напоенным озоном воздухом. И самой силой, бушевавшей в буре и отдававшейся теперь в кончиках пальцев, пробегавшей змейкой дрожи по позвоночнику, щекотавшей затылок, игравшей в крови. Окутывая землю под собой тенью, штормовой фронт приближался, молнии сверкали ярче, гром уже не ленился и гремел оглушающе, словно совсем рядом. На фоне этой разворачивающейся стихии пришли в движения лопасти колеса над Элементариумом, ловящие грозу, ветер, саму стихию, заключенную в ней магию. Сначала обороты были нарочито медленными, но с каждым новым скорость возрастала, видимые линии лопастей слились в один сияющий белый диск, собиравший на себя все молнии. И Ильхэйн был так близок к ним в этот момент. Элементариум — место, где собирались теурги, повелитель грома и молний. Последователи традиций диких племен, пришедшие когда-то в столицу вместе с Главнокомандующим. Обращаясь прямо к силам природы, они призывали на головы противников лавины града, и тот разбивал даже самые крепкие доспехи. Воспитанному в аристократических традициях Ильхэйну они казались чужими, непонятными и немного безумными. Но в тоже время он часто ловил себя на том, что до странного долго заглядывается на грозовую мельницу Элементариума, возвышающуюся в сплетении северных сучьев столичного дерева. А когда Ильхэйн творил магию и чувствовал, как по его рукам бегут молнии и через миг ослепительной вспышкой перебрасываются на врагов, он ловил себя на мимолетной мысли, скользящей по краю сознания. Не крепить волей, но слиться со стихией в желании уничтожить врага, стать её проводником. И сейчас он испытывал то же самое. Одним легким движением он перескочил через перила галереи и пошел вперед, к Элементариуму. Выросший среди этих ветвей, Ильхэйн безукоризненно держал равновесия и не глядя чувствовал дорогу. Одна из ветвей зацепила его мантию цвета бури, и ткань соскользнула с крепких плеч, оставив эльфа в одной длинной белой рубашке. Но он словно не замечал этого. Ветви раскачивались, сучья скрипели, листья пытались сорваться прочь, но Ильхэйна это не волновало, вернее, не пугало. Сейчас он был частью всего этого, с наслаждением принимая удары ледяного ветер в лицо, чувствуя всем телом близость молний, бьющих совсем рядом. «Вот оно, посвящение», — вспыхнуло в мозгу грозовой вспышкой. И Элементариум призвал эту бурю для него, Ильхэйна. Хитрый наставник знал, что в душе ученика было запрятано то, что могло сроднить молодого мага со стихией. Сделать настоящим теургом. Пугающим, но могучим. Новая молния ударила совсем рядом, угодив в вертящийся громоотвод. Тучи, казалось, можно было потрогать руками, если потянуться вверх. Раскат грома сотряс все вокруг, но Ильхэйн улыбнулся ему и воздел руки к небу. Новая молния угодила прямо в него. Еще одна, и еще, и еще… Магия внутри единилась с магией извне. Так рождался новый теург. «Что ж, — промелькнула у Ильхэйна последняя мысль, когда буря отступила, так и не проронив ни единой капли, а сам он, утомленный и обновленный стал соскальзывать в глубокий сон, — надеюсь, мне пойдут татуировки на лице и костяные украшения».