Полутьма

В миллионном по счету мотеле, если считать от сотворения мира, Дин снова сидит на полу, прислонившись спиной к кровати и широко расставив согнутые в коленях ноги. Между ног стоит бутылка, из которой он время от времени делает длинные глотки, а потом ставит ее на место - ровно по мокрому кружочку, оставленному дном. Дин смотрит перед собой остановившимся взглядом, но Сэму кажется, что на самом деле он смотрит внутрь себя. Смотрит на Чистилище, из которого он вырвался телом, но в котором осталась его душа. Сэм понимает, что это всего лишь фигура речи, потому что душа Дина вроде как осталась при нем. Формально. Всего лишь формально, потому что на самом деле Сэм подозревает, что Дин приволок Чистилище с собой. Так бывает. Сэм знает это на собственной шкуре, протаскав внутри Клетку бесконечно долго. - Дин, может... ты хочешь поговорить? - кидает он пробный шар. Дин ведет в его сторону сначала взглядом, а потом делает едва уловимое движение головой. Издает короткий смешок. - О чем? - О том, что тебя мучает. - Меня ничего не мучает, Сэмми. Расслабься. Но Сэм не может расслабиться. Он пытался весь прошедший год: завязать с охотой, не думать о Кевине Трене и всех тех людях, которых он не спас, думать только об Амелии, вести нормальную жизнь и не испытывать за это чувство вины. Он пытался расслабиться, но ничего не выходило. И сейчас не выходит. И, наверное, никогда уже не выйдет. В конце концов, чувство вины сожрет его изнутри, и он снова выкинет что-нибудь такое, от чего пострадают другие люди. Дин пострадает. Он сам пострадает, но это не важно. Дин берет бутылку и делает очередной длинный глоток. Сэм знает, почему все это. Дин хочет забыться и не видеть во сне кошмаров. Он пьет почти каждый вечер и далеко не всегда безобидное пиво, как в былые времена. Порой Сэм не уверен, что это его брат. Его Дин. Порой он думает, что вместо Дина из Чистилища вернулся кто-то другой. И этот кто-то пугает его до внутренней дрожи. - Дин... - зовет он, не очень-то надеясь на ответ. - Что? - устало и без эмоций. И тогда Сэм поднимается с кровати, подходит к брату и опускается перед ним на колени. Отбирает бутылку из сведенных пальцев и отставляет в сторону. - Отдай, - глухо приказывает Дин, но Сэм не слушается. У него есть еще немного сил, совсем чуть-чуть, до того, как чувство вины захлестнет его с головой и отключит тумблер критичности. - Нет. Нельзя столько пить. Это тебе не поможет. Дин отвлекается от созерцания Чистилища внутри себя, и впервые за очень долгое время в его взгляде мелькает не одержимость охотой, не стремление спасти как можно больше жизней, а что-то похожее на чувство. На боль и сожаление. - А что мне поможет? - тихо спрашивает он, - Что, по-твоему, мне поможет? У Сэма нет ответа на этот вопрос. Он сломлен не меньше брата. Сломан. Только сейчас это не главное для него. Главное вытащить Дина из одержимости, в которой он до сих пор пребывает после возвращения, из оцепенения, которое накатывает на него, стоит только осознать, что на данный момент сделать уже ничего нельзя и остается только ждать. Это – главное, и цена не важна. Сэм осторожно прикасается к щеке Дина, к пробившейся всего за сутки щетине, к коже, которая, кажется, обожжена Чистилищем. Несмело. Он не знает, какую реакцию получит в ответ. Дин его ударит? Оттолкнет, рассмеется и в очередной раз назовет Самантой? Или не сделает ничего? Сэм не знает, но знает, что должен попытаться сделать хоть что-то. Хоть что-то, что вытащит Дина из страшного ледяного кокона, в который он обернут после возвращения. Дин делает совсем не то. Он поднимает голову, отрываясь от созерцания бутылки на полу, между согнутых колен. Несколько секунд смотрит Сэму прямо в глаза, и в его расширенных зрачках полыхает огонь. Запредельный свет того места, из которого не удалось сбежать еще никому из смертных. Никому, кроме Дина Винчестера. От этого взгляда Сэму делается нехорошо. А потом Дин кривит губы в зверином оскале и выплевывает сквозь сжатые зубы: - От тебя пахнет сукой, Сэмми. Сэм думает, что ослышался, и глупо переспрашивает: - Что? - От тебя пахнет сукой, Сэмми! Дин кричит так страшно, так болезненно, как никогда раньше. Потом делает резкое движение, словно собирается вскочить на ноги, но вместо этого хватает Сэма за ворот рубашки и валит на пол. Бутылка, сбитая с места, катится куда-то к стене с глухим стеклянным перестуком. Остаток виски выливается на пол, растекаясь некрасивой дорожкой. Сэм ударяется затылком о деревянные половицы и на несколько мгновений утрачивает контроль над происходящим. Дину хватает этих нескольких мгновений. - Дин… - хрипит Сэм, - Что ты делаешь? - Где ты был целый год?! – снова кричит Дин, - Шлялся под юбкой? Почему ты не искал меня?! - Я не мог… прости… я не знал… прости, прости меня… Сэм повторяет это снова и снова, чувствуя, как весь мир разлетается на куски. Мир, который он с таким трудом собрал за год из разрозненных осколков. Мир, который был до того, где-то между Стэнфордом и Диком Роменом с костью в горле. Все миры, существовавшие в его жизни до сих пор. А еще ему кажется, что Дин его не слышит. Дин погрузился в инферно воспоминаний и переживаний, и собирается его убить. Сэм с трудом уворачивается от кулака, летящего прямо ему в лицо, и удар приходится в пол. А еще он знает, что сейчас лучше не сопротивляться. Лучше дать брату возможность сорвать на нем злость и отчаянье, чтобы потом все вернулось на круги своя. Если это, конечно, вообще возможно для них двоих. - Дин… я здесь, с тобой… Все будет хорошо, Дин… Он не замечает, что говорит ему то же самое, что Дин повторял перед тем, как Сэм шагнул в Клетку. Он просто подсознательно чувствует, что сейчас нужны именно эти слова, чтобы остановить брата, прекратить то безумное, что творится у него в голове. Они ведь всегда чувствовали такие вещи друг о друге, и это было так глубоко, где-то на уровне животных рефлексов, что ничто не смогло разрушить это знание. Ни Рай, ни Ад, ни Чистилище, ни целый год псевдонормальной жизни. Это срабатывает. Дин на мгновение замирает, и потусторонний огонь в его зрачках гаснет, замирает и снова превращается в темное зеркало отрешенности. Вместо удара Дин падает на него сам и с треском рвет на нем рубашку. Пуговицы сыплются в разные стороны мелким бисером. И в этот момент Сэма накрывает пониманием. Вот что ему нужно. Наказать младшего брата за год, проведенный в мирной жизни, пока сам он был на войне. За предательство. За то, что Сэм от него отказался. За то, что Сэм нашел путь в другую жизнь – без него. Это поможет ему придти в себя. Или нет. Да? Или нет? У Сэма внутри все клокочет, и рвется от боли, и рушится прямо на глазах. Он готов подчиниться, готов подставиться, раз Дин так хочет, но тело сопротивляется. Тело не хочет того, что Дин сейчас делает с его душой. Сэм пытается сопротивляться, но за год он утратил физическую форму, когда как Дин совсем наоборот – приобрел еще большую силу и мощь. За то время, что они борются, яростно срывая друг с друга одежду, они не произносят ни слова. Вокруг них словно образуется энергетическое завихрение, от которого не выдерживает и взрывается фонарь у изголовья кровати. Номер погружается в серо-лиловые сумерки позднего вечера. На самом деле Сэму кажется, что так даже лучше. В полутьме обостряются чувства. В полутьме он отчетливо понимает, что Дину нужно дать то, что он хочет сейчас. Или Дин сойдет с ума. Или они оба сойдут с ума. Возбуждения нет на самом деле. Когда Дин сдирает с него джинсы вместе с бельем, и прохладный воздух лижет его обнаженный пах, Сэм чувствует, как поджимаются яички и заползают под лобковую кость, как уменьшается член, как анус рефлекторно сжимается, стремясь не допустить насильственного проникновения. Никогда раньше, когда они занимались сексом, не происходило ничего подобного. Сэм всегда открывался навстречу брату, стремясь заполучить его целиком. Но только не в этот раз. Только не в этот раз. Дин с силой надавливает коленом ему между бедер и заставляет раздвинуть ноги. Наклоняется и хрипит прямо в ухо: - Скучал по мне, Сэмми? И Сэм выдает единственно верный ответ: - Да. Как бы там ни было на самом деле, сейчас Дин хочет услышать именно это. И лучше его не разочаровывать. - Я не слышу. - Да! – выкрикивает Сэм, а потом горло сжимает болезненным спазмом. - Тогда ты будешь рад, что я вернулся. Дин смеется, скаля зубы и запрокинув голову, и этот его смех явственно отдает безумием. Он облизывает ладонь, совершенно по-блядски, как будто в Чистилище насмотрелся низкопробной порнухи, и ласкает себя. Даже в полутьме Сэм видит, как член Дина наливается кровью, твердеет и увеличивается в размерах. И – господи боже! – он такой большой, что Сэм не представляет, как сможет принять его внутрь себя. Умом он понимает, что уже делал это раньше не раз и не два, что это все тот же Дин, но паника застилает ему мозг и заставляет все видеть в искаженном свете, как в кривых зеркалах. И здесь, в Зазеркалье, в котором они очутились после возвращения Дина, он огромен. Когда Дин приставляет головку к его анусу и надавливает, Сэму кажется, что его сейчас разорвет пополам. Раньше, когда-то в другой жизни, в целой цепочке других жизней, Дин всегда был с ним нежен и осторожен. Он брал младшего брата так аккуратно, что Сэму никогда не было больно. Даже в первый раз. Даже в те разы, когда они экспериментировали с позами и доходили до невозможной экзотики и экстрима. Сэм знал, что может ему доверять, что Дин скорее даст сам порвать себя на куски, чем причинит ему боль. Но не сейчас. Дин замирает всего на секунду, только для того, чтобы убедиться, что попал, куда надо, а потом вгоняет в него член до самого основания. Так глубоко, что задницей Сэм чувствует его напряженные яйца. Боль пронзает его белой электрической молнией от ануса до трахеи, и выбивает из сведенного горла невольное: - Блядь! Из глаз сыплются искры, а ресницы мгновенно намокают от слез. Сэм не знает точно, текут ли эти слезы от физической боли или от душевной, но точно знает, что от той, что внутри. На самом деле ему все равно. На самом деле он и сам замер на целый год, который играл в нормальную жизнь, и вот сейчас кокон треснул. Сейчас весь мир раскололся, и на его месте образовалась кровоточащая рана, в которой они с Дином снова остались вдвоем. Дин вбивается в него с такой яростью, с такой силой, что Сэму кажется, что и ему тоже невыносимо больно. И он не удивляется, когда движения вдруг идут легче. Он думает, что Дин его порвал, и иллюзорная кровь обернулась настоящей. Лопатки, всегда похожие на сложенные крылья, бьются о деревянный пол. Закусив губу, Сэм отдается брату, чтобы оба они смогли жить дальше. Дин кончает с глухим рычанием и замирает над ним, возвышаясь на вытянутых руках. Они все еще соединены, Сэм все еще сходит с ума от боли, жгущей его неумолимым огнем, но что-то неуловимо меняется, когда Дин спрашивает с усмешкой: - Тебе понравилось? - Да, - шепчет Сэм, с трудом заставляя голос не дрожать от слез, которые он не может сдержать. - Я не слышу. - Да! Дин расслабляет руки и медленно опускает тело вниз. Голова ложится Сэму на грудь, и вдруг Сэм чувствует, что губы Дина мягко целуют ему ключицу. Так, как он всегда любил. Так, как Дин позволял себе очень-очень редко, когда хотел, чтобы Сэму стало легче от невыносимости их бытия. - Вот и славно, - произносит Дин и больше не говорит уже ни слова. Они лежат в полутьме бесконечно долго и слушают, как их сердца бьются в унисон. Снова.

Декабрь 2012