Насильник

Вдох. Выдох. Воздух словно бы разом вытолкнули из лёгких одним резким толчком, а зад болит, неимоверно болит, и Санс удивляется, как вообще можно привыкнуть к этой боли, рвущей на части буквально изнутри. Такое чувство, что его анальное кольцо уже треснуло, забрызгав мошонку или яйца нависшего над ним парня свежей тёмной кровью, сладко-горьковатой на вкус, с этим противным металлическим привкусом. Ему хочется заплакать, как маленький мальчик, хочется хвататься за чужую одежду, рвать её в клочья и громко кричать, моля о помощи, пока ягодицы мёрзнут на минусовой температуре, а внутри всё горит. Но он не может, он просто не может выдавить из больших голубых раскрасневшихся сухих глаз и капли, горло так же высохло, образов невидимую стенку для любого звука, кроме неразборчивого хриплого кашля, а руки дрожат, руки предательски слабы и едва могут сжимать рукава чёрной кожаной куртки, чтобы окончательно не упасть и не удариться головой об стену, чтобы быть сильным и держать сознание до победного конца, когда с его телом наконец наиграются, наконец бросят в местами красный снег и уйдут, оставив низкого паренька помирать. Им на зло, он не умрёт, он подтянет штаны и поползёт туда, где больше народу, где его увидят и, возможно, помогут. Хотя бы те, кому за это платят. Ведь так забавно - строить из себя слабого и беззащитного, а после нанести ответный смертельный удар в самую наглую рожу, заливая свои девственно чистые руки кровью. Ему очень больно. Нежные тонкие губы, посиневшие на морозе, дрожат, нуждаясь в тепле и заботе, нуждаясь в других губах, чтобы хоть немного снизить боль. Рот приоткрыт, со стороны - так эротично и пошло, как его приоткрывают "невинные" проститутки, когда берут намазанными накаченными губами очередной половой орган, заглатывая его на всю длину с первого раза. А Санс так не может, и он понимает, что до этого ещё были цветочки, а ягодки начались с очередным толчком, когда в него вогнали остатки просто гигантского, по его мнению, члена, срывая не успевшее восстановиться дыхания. Писклявый, словно бы ультразвук, но очень тихий крик вырывается из его горла сквозь сухую заслонку, и, беспомощно передвигая губами, он произносит несколько слов, сильнее впиваясь пальчиками в куртку. - И это... Кхкх... Всё-Апх!.. Ммм... Чт-т-то т-ты ммможеш-шь?.. - нервный, как истерика, смех оканчивает его насмехающийся вопрос, к несчастью, не сбивший насильника с толку, не заставивший его остановиться, а лишь усиливший едва начавшиеся толчки, вызывая болезненные стоны Главы Королевской Гвардии, так небрежно прижатой к стене, с органом в кровоточащем заду. План не удался, этот высокий кусок мусора будто бы знал, что именно это спросит Санс, что ему будет смертельно больно, но он будет смеяться над врагом до последнего вдоха. Может быть, именно этого он и хочет? Наконец прикончить паренька и занять его место. Тогда, если он собрался выжить, стоит расспросить его о чём-нибудь. - З-з-за-Ах!... Зач-чем?.. - он говорит не громко, чтобы другие не слышали, чтобы слышал только он, тот, который буквально схватил его за запястье и, бормоча что-то про то, как ему нужно отвести братика домой, увёл Санса в переулок, не нарушая молчания стянул с него и с себя штаны и начал нещадно трахать паренька. И сейчас он не нарушает молчания, он тяжело дышит, стараясь скрыть даже это, оставаясь невозмутимым, как слон перед крохотной псинкой. Это бесит Санса. - Зачем!? - сильно постаравшись, выкрикивает он, а голос даже не разу не дрогнул, чтобы вновь сбить дыхание и прикрыть глаза, ловя холодный, просто леденящий и колющий изнутри воздух. И снова никакого ответа не поступило. Наглая ещё более ненавистная бледная рожа приближается к его раскрасневшемуся лицу. Глаза скрыты под чёрным капюшоном, и даже с такого расстояния их не видно, а мех на этом самом капюшоне лезет в глаза, рот и нос, затрудняя дыхание и обозрение. Он ловит расплывающимся взглядом лишь одну знакомую деталь - золотой клык, немного торчащий из-под верхней губы. У его братца был такой. Но тот подох уже давно, он утонул в водах Ватерфола, и спасать этого жалкого пса уже было бесполезно. Ходили слухи, что его затянул Ониосан, что парень просто оказался не в нужном месте не в нужное время. Тогда ещё молодой, ещё едва достигший шестнадцати лет Санс долго, много и горько плакал над одной оставшейся деталью, напоминавшей ему о когда-то существовавшем самом дорогом родственнике - ошейник. Тогда Папайрус снял его, будто бы предчувствовал свою глупую смерть и не хотел исчезать бесследно. Младший с тех пор носил этот ошейник в качестве ремня, довольно большой, он неплохо подходил на него, как пояс, и парень чувствовал себя защищённее и спокойнее, когда ошейник был с ним, его золотые шипы переливались на свету, а кольцо для поводка мелодично бренчало при каждом шаге. Лицо было настолько близко, что почти потерявший контроль над телом Санс мог чуять прокуренное дешёвыми сигаретами дыхание насильника, мог разглядеть его довольную улыбку и слышал каждый выдох и вдох, вскоре поймав такт и дыша в таком же ритме. Как бы мерзко это не было, как бы ему не хотелось этого признавать, но ему это нравилось. Тело привыкло, зад больше так сильно не жёгся, а вокруг этих двоих уже не было того колючего холода, был свой ореол тепла, какой-то больной любви, которой не было и в помине между насильником и его жертвой. И уже закрывающий от наслаждения глаза, стонущий чуть ли не на всю улицу Сансик смог обхватить чужое тело двумя руками, прижимаясь к нему, насаживаясь на его член, как всё закончилось, и паренёк упал на холодный снег, ощущая, как противно собственная кровь бежит из конца толстой кишки, как предательски слабо его тело, как разум отрубается под гул сирены и обеспокоенные голоса тех, кто остановил насильника, кто спас Главу Королевской Гвардии, кого Санс проклинает на остатках сознания, не зная даже его имени, внешности и намерений. *** Было страшно. Чертовски страшно вновь подойти к нему, после не такого уж большого количества лет ожидания и разлуки, после литров пролитых в его сторону слёз и тонны проклятий и просьб вернуться, неловко приоткрыть дверь старого дома, виновато улыбнуться и присесть на колени, склонившись перед младшим братом, пробормотать заветное "Милорд" и осторожно взять дрожащие руки, нежно целуя их, чтобы успокоить. Но тогда этого не произошло, и Санс смирился, Санс смог отпустить утонувшего брата, и стоило ему это сделать, как этот кусок ленивых костей появился в его жизни вновь. Привязанный к стулу, всё с тем же капюшоном на лице, в свете лампы намного более различимый. Та же грязная засаленная куртка с какими-то грязными жирными пятнами, всё тот же красный свитер, наверняка пропитанный кровью всех оттенков красного, от нежного, почти розового, до бордового, настолько тёмного, что кажется совсем чёрным, те же рваные извечные джинсы, который парень никогда не снимал, и те же кроссовки, в подошву которых уже въелся пепел мёртвых монстров. Санс дрожит и кутается в данный ему плед. Не только внешне, сейчас он и внутренне ужасно слаб, сейчас Глава Королевской Гвардии должен будет поговорить с преступником, допросить его. Но почему именно он!? И почему он не возразил, почему, не смотря на страх, ему так хочется ступить за порог, попасть в эту комнату и встретиться наконец с Папайрусом? Глубокий вдох. Он справится. Он делает несколько осторожных шагов, ступая в комнату, попутно сбрасывая плед на пол, словно мантию, и выпрямляя спину. Вот он, весь в своей красе. И именно так парень предстаёт перед нерадивым братцем. У обоих, незаметно для них, но слишком явно для наблюдающих, учащается дыхание. Санс сглатывает, протягивает руку, облачённую в красную перчатку, к капюшону, но та словно соскальзывает и бежит вниз, к шее. Он сжимает её, так привычно и страстно, оставляя явные следы на зажившей коже, ощущая каждый выдох и вдох, проходящий сквозь шею, и даже вибрацию голоса, когда насильник пытается что-то сказать. Санс переводит на него насмешливый взгляд голубых глаз и видит, что тот откинул голову, что тот с наслаждением зажмурился и облизывает сухие губы, что из-под век его пробираются солёные слёзы, что это и вправду он. - М-м-мил-л-лорд-д-д, - вот оно. Заветное, желанное слово, и Санс останавливает, опуская руку, предварительно вытерев её об свитер. - И что за херню ты себе позволяешь? - он вновь чувствует эту власть, эту сладкую победу, он вновь может насмешливо улыбаться, а в глазах снова играет этот блеск детской радости и любопытства. - Милорд, - отдышавшись, продолжает Папайрус, и его голос будто бы режет уши Санса, оглушает, и он не слышит, да и не хочет слышать, ничего более, - Скажите, я нужен вам? - он поднимает своё лицо на младшего брата, и слёзы струятся по его щекам, а в светло-карих глазах переливается надежда, такая яркая и полная, что Санс невольно отступает на пару шагов. Нет. Что-то пошло не так. Что-то рвёт и мечет в груди Санса, что-то болит, и грудь неистово вздымается, пытаясь восстановить дыхание. Эти волосы, эти глаза, этот зуб. Они стали такими чужими, такими отстранёнными и гадкими. А перед собственными голубыми зрачками, будто отпечатавшись на внутренних стенках век, сияет эта страшная картина, произошедшая не больше десятка часов назад, он вновь ощущает эту боль в области таза, и коленки дрожат, и ноги подкашиваются, и он падает на пол, отползая к выходу, подальше от этого монстра. Нет, это не его брат. Пусть он выглядит, пусть он ощущается, пусть он точно такой же, но это не его Папайрус. - Этот пёс сорвался с цепи, - на удивление, его голос не дрожит, он спокоен, злобен, ровен, как лезвие остро заточенного ножа, которым он видимо бьёт скованного на стуле парня, - И озверел. Мой пёс был верен мне, - задрав носик, он поднимается на ещё дрожащие ноги и разворачивается к непонимающей метафор публике, отдавая один точный приказ на правах Главы Королевской Гвардии, - Прикончите его. За покушение и насилие. И соберите мне его прах, - Сансик силён, он не обернётся, не посмотрит на мечущегося, заливающегося горькими слезами Папайруса, не будет хвататься за такую сладкую и желанную надежду, что это всё-таки он, его родной и любимый брат. "Он должен выучить свой урок," - мелькает в его голове, паренёк останавливается, зажмурив глаза и сжав тонкие губы в ещё более тонкую полосу. Но всё же ему удаётся успокоиться и продолжить свой путь, даже не дрогнув из-за раздавшегося позади выстрела.