1600 слов про Новый год

1600 слов про Новый год.

      Ну и где мне найти елочку? Как там: «Вырастала елочка, иголочка к иголочке...» — я почти ничего не помню из детских новогодних стишков. «В лесу родилась елочка» не считается, это все знают — затаскали. А времени-то несколько часов осталось. Надо уплыть на остров и подумать, где я еще не была. А еще подумать, зачем я это делаю? Кому какое дело, когда будет Новый год? Лето же, до праздника еще полгода. Да и не будет тут зимы, не будет ни тридцать первого декабря, ни первого января. Вот только пионеры об этом не знают. Думают, что уедут через неделю домой, через два месяца школа, а уж там, в школе, праздник и встретят. Думают и не знают, что через неделю на новый круг пойдут. Я и сама-то в этом не очень уверена. И поделиться не с кем. В прошлый круг Славе рассказала об этом, а та посмотрела с сочувствием: «Ну и фантазии у тебя», — я сразу и отошла от нее со своими фантазиями. А потом случайно увидела, как она Жене на меня показывает и плечами пожимает. Хорошо, что это в день отъезда было и никто ни дразниться не начал, ни дурацких вопросов задавать. Малыши у себя шепчутся (да, я подслушивала), что такой лагерь, как наш, не один. Что есть лагеря, где таких, как я, большинство и все просто живут, не теряя памяти. Посмотреть бы хоть одним глазом. Но малыши почему-то меня побаиваются и разговорить их не получается. Что-то они знают про меня, чего я еще не знаю. А мне очень нужен этот праздник. Как маяк, как зарубка на памяти, что вот, в такой-то круг я отмечала Новый год. И чем больше будет таких зарубок, тем тяжелее мне будет все забыть, когда круг закончится.       Это ведь настоящий Новый год. Действительно настоящий. Потому что, пусть у нас эти две недели и ходят по кругу, но время-то, оно все равно движется. Я про настоящее время, а не про местное — лагерное. Как осознала себя, так и поняла это. А осознала я, когда Семена увидела. Он стоял на аллее, растерянный и подавленный, вертел головой во все стороны и ничего не понимал, что с ним случилось. А мне, как всегда, стало его очень жалко, но еще я вспомнила, что это уже было. И не один раз. Что сейчас он окажется на площади, там свернет направо, к пристани. А от пристани Славя приведет его к Ольге Дмитриевне.       Новый год, Новый год… К счастью, в медпункте, в компьютере, кажется это называется компьютер, а не ЭВМ, я нашла даты и время. Кибернетики быстрее бы нашли, конечно, а я же гуманитарий, вся, от босоножек и до прически. И мне пришлось разбираться, надеюсь, я ничего не испортила.       Но елочка нужна. Просто как символ праздника. Вокруг лагеря, там, где уже трудно идти вперед, и где неизвестное что-то уже начинает разворачивать тебя назад, растут огромные сосны. Наверное, если я не найду елочку, сгодится и молоденькая сосенка. Я же не буду ее рубить. Я просто срежу одну ветку и поставлю в банку в домике. Игрушек вот нет, но есть Дед Мороз картонный. Я сама его рисовала, вырезала и гуашью раскрашивала. Повешу его на елочку и сама с собой праздник отмечу. Соседка моя у виска пальцем покрутит, или решит, что это просто игра такая. Не страшно, у меня и так репутация пионерки со странностями. Где же еще поискать елочку? Дубы есть, клены есть, березы есть, сосны есть — на крайний случай. А елочек нет. Кажется, на островах что-то было. Или на Ближнем, или на Длинном. Так, придется плыть. Лучше, если на Ближнем, потому что Длинный весь покрыт непролазными зарослями.       Слава богу, мое позднее отплытие на лодке ни у кого не вызывает вопросов — что возьмешь с ненормальной? Приплыли. Хорошо мальчишкам, они вон какие сильные, и кожа у них на руках как подошва. А я устаю, каждый раз, и волдыри на руках. А то бы плавала сюда хоть каждый день. Так, где-то они тут были, если мне не изменяет память. Ага, вот они. Три небольших елочки: две побольше, с меня ростом, растут совсем рядом друг с другом, как две сестренки; а третья, мне по пояс, шагнула вперед, в сторону фарватера, на три шага. Стволик тонкий, такой можно и ножом перерубить. Ножик — вот он, но жалко елочку-то. Может, в следующий раз ее выкопать и за домиком посадить? Но тут Славя нужна, у нее рука к таким вещам легкая. Это надо придумать, как сделать так, чтобы Славя захотела мне помочь. Как же плохо одной. Я скоро, действительно, с ума сойду от одиночества. Буду с ножом за всеми гоняться. Начну со Слави. Нет! Нельзя о таком думать. Сейчас ветку срежу и назад. Нет, рука не поднимается. Представляю себе кривобокую елочку и рука не поднимается. А темнеет уже. Смотрю на часы — может, здесь и отметить? Соседка привыкла, что я могу зачитаться и поздно прийти, тревогу поднимать не будет. Спички есть — костер разведу. Хорошо, что его со стороны лагеря видно не будет. Дед Мороз тоже с собой. Сейчас его на елочку повешу, сучьев для костра соберу, костер разожгу, дождусь полуночи, пожелаю сама себе чего-нибудь приятного, и назад. И будет еще одна зарубка на памяти. Пока собирала сучья, увлеклась и не заметила, что у меня гости.       — Вот ты где! Смотри, что у меня есть! — И протягивает мне что-то, зажатое в кулак.       Так, это мне совсем не нравится. Жук? Саранча? Гусеница? Завизжать и убежать я сейчас не могу — времени не осталось, заорать, напугать и прогнать — тоже. Не говоря уже о том, чтобы за ножик схватиться. Приходится выходить из роли, но я холодно смотрю в глаза гостьи и говорю:       — Ульяна. Уйди, пожалуйста. Ты мне мешаешь.       Жизнерадостная улыбка Ульяны сменяется какой-то плаксивой гримаской — кажется, она действительно огорчилась.       — Я тебе… Хотела… А ты…       Рука у нее бессильно опускается вниз, кулачок разжимается, и на траву падает медно-красный, как волосы Ульяны, стеклянный шарик. Елочная игрушка. Как? Ульяна отворачивается и понурившись бредет к лодке, не разбирая дороги. У меня подкашиваются ноги, но я бросаюсь вслед за ней, ловлю ее за плечи. Ульяна сбрасывает мои руки, но я не оставляю ее.       Ульяна лежит на земле, взятая на болевой прием, и не пытается вырваться. Только слезы текут из ее глаз. Ей не больно, нет, ей очень горько...       — Ульяна! Прости. Прости. Прости…       — А ты давно перестала все забывать?       — Смен двадцать. Или восемнадцать, я не сразу проснулась.       — А я меньше, но зато могу сказать точно — завтра будет ровно двенадцать кругов. Я тогда увидела Семена с крыльца клубов и сразу все вспомнила.       — Я помню. Ты тогда не завизжала, а странно посмотрела на меня и просто ушла.       И тогда Ульяна, заподозрив неладное, начала следить за мной. А дату этого Нового года она вычислила, забравшись ночью в медпункт и посмотрев на следы моих поисков.       Ульяна все-таки еще совсем ребенок, даже несмотря на то, что она проснулась раньше меня. «Ты так смешно пугаешься кузнечика, а Семен гоняется за мной из-за сколопендры. Вот я и продолжала вас дразнить».       — И не надоело тебе?       — Ты знаешь, Лена. Надоело.       — А игрушка у тебя откуда?       — Я не знаю, — Ульянка беззаботно пожимает плечами, — когда мы приезжаем, этот шарик всегда у меня в чемодане оказывается.       У нас есть две железных кружки, литровая банка виноградного сока, елочка, настоящая елочная игрушка, самодельный Дед Мороз и свечка. И полчаса до Нового года.       — Стой! — Ульянка хлопает себя по лбу. — Я сейчас, а ты пока разливай!       Она убегает к лодкам, но тут же возвращается назад с фанерным ящиком. Достает бухту провода, привязывает к концу камень и забрасывает его на березу.       — Что это?       — Антенна!       — А Шурик не обидится?       Шурик не обидится. Шурик сам отдал этот провод и еще катушку с проволокой, и старые наушники Ульяне, когда узнал, зачем. Только грустно сказал: «Вдруг у тебя получится. Я вот не смог». И мы теперь имеем детекторный приемник. Что значит «детекторный» я не знаю, а Ульяна только отмахивается.       — Шурик дурак. Нет, он не дурак, конечно, он очень умный. Но он дурак. Он слишком верит в свою технику и науку. А тут надо все делать своими руками. Я даже кристалл для детектора сама варила из свинца и серы. И, ты не смейся, Лен, еще и желание загадала, чтобы все получилось.       Я гуманитарий, я ничего в этом не понимаю, но выглядит неубедительно. На фанерном основании какая-то большая, со стеклянную бутылку размером, катушка из медной проволоки, рулончики из алюминиевой фольги и кусочек непонятного шлака, к которому подходят два проводка, — очевидно тот самый кристалл и есть. Все это закреплено гвоздиками и изолентой. Ульянка подключает антенну к катушке, подключает наушники. Один дает мне, другой берет сама и свободной рукой начинает что-то регулировать в этом нагромождении проводов. Сперва ничего не слышно, потом в наушниках появляется шум, из которого выплывают слова: «Говорит Москва! Работают все радиостанции Сове...». «Не то!» — восклицает Ульянка, а в наушниках появляется гнусавый голос: «Дорогие россияне! Мы прожили...». Опять не то. Еще один голос: «Уважаемые граждане Рос...» — и снова Ульяна чертыхается и что-то переключает в приемнике. Русская речь сменяется украинской, потом звучат еще какие-то незнакомые мне языки. И когда Ульянка готова уже все бросить, без двух минут двенадцать, вдруг в наушниках прорезается очень тихий, но очень чистый и до боли знакомый голос. Сперва звучат первые такты «В лесу родилась елочка», как будто их наигрывают одним пальцем на пианино. А потом: «Здравствуйте, пионеры, вожатые и персонал всех пионерских лагерей «Совенок», или, если вам это ближе, всех узлов многомерной сети. Здравствуйте все — кто никогда не спал, все — кто проснулся, все — кто слышит нас совершенно случайно и ничего не понимает. Сегодняшнюю передачу веду я — Мику Хацуне из узла номер один. И, прежде всего, я хочу поздравить всех с настоящим Новым годом! Помните! Вы не одни! И, для начала, прекрасная новогодняя мелодия. О любви, о чудесах, о сказке… Три! Два! Один! С Новым годом, живые!»       Мы чокаемся кружками с виноградным соком. «С Новым годом!» «С Новым годом!»       — Лена.       — Да?       — Мы не одни!