Юри влюблен...

Юри влюблен в первый снег - нет ничего прекраснее тонкого слоя белизны на красных, словно цветы ликориса, перилах маленьких мостов. Зима на Кюсю теплая, как правило температура не опускается низко, и можно позволить себе ходить в расстегнутой куртке. А по утрам, когда открываешь окно, морозец щиплет иголочками щеки и кончик носа, заставляя просыпаться быстрее. Юри влюблен в родной город. Нет ничего необычного в Хасецу, где главной достопримечательностью считается замок древнего феодала. Но как объяснить туристам, что подлинное очарование кроется в арке моста, в шуме океана, его прибрежном рокоте, который успокаивает Юри с самого детства. В нем он находит успокоение, когда паника сжимает горло и не дает дышать. Его величественное спокойствие дает сил двигаться дальше, словно показывая, насколько мелочны проблемы одного крохотного человечка. Юри влюблен в мамины свиные котлетки - в детстве маленький Кацуки не сомневался, что большинство посетителей Ю-топии приезжают сюда не за отдыхом, а попробовать вкуснейшую стряпню окаа-сан. В Детройте он безумно, безумно скучал по ним, даже лучшие рестораны национальной кухни, куда он заходил, накопив перед этим денег, не могли дать Юри того, чего он желал. Не та специя, не тот привкус. Нет той улыбки и любви, что делала еду вкуснее в тысячу раз. Юри влюблен в лед. Гладкая сияющая поверхность стала вторым домом для них с Юко и Такеши еще в раннем детстве, их первой настоящей любовью. Второй для Юко стал Такеши, для Такеши - Юко. И страсть ко льду, к фигурному катанию проходила через их отношения багровой нитью, сияющей и прекрасной. Никогда до этого Кацуки не встречал более гармоничной и счастливой пары, если не считать родителей. На льду можно отбросить сомнения, тревоги и страхи, оставив только сам лед, его блестящую поверхность, которую можно изрезать тонкими лезвиями коньков, пустить маленький салют из прекрасных снежных брызг, совершив крутой разворот, взмахнуть рукой, словно крылом, отдаваясь холодному дыханию помещения и чувствовать, как крылья, отданные льдом, поддерживают под спину, дают воспарить над действительностью. Юри влюблен в Виктора Никифорова. Совсем немного, как и полагается поклоннику. Он не понимает фанатов, готовых преследовать своего кумира до туалета, выискивая какие-то черты, говорящие об ответной влюбленности. Все это и смешно, и глупо. Глупо хватать за руки, а потом обыскивать себя в надежде, что от прикосновения загорится на теле метка родственной души. Юри влюблен в Никифорова-на-льду. Тот великолепен, страстен, не боится показать себя, продемонстрировать чуть больше, нежели остальные фигуристы. Обнажить душу шире, чтобы сорвать овации. А его техника вызывает восторженное благоговение. Мама знает, что вся комната сына заклеена плакатами с Никифоровым, но она не видит, что каждое изображение - пируэт, очередной тип прыжка, который однажды Юри надеется повторить. Впрочем, на стенах есть не только Виктор. Кристофф Джакометти неподражаем, когда того желает. Или Леруа-старшие, чьи фотографии сумел найти и распечатать Юри. На теле Юри нет меток соулмейта. Так уж устроено природой, что знак проявляется только при прикосновении родственной души. Какова вероятность, что у ничем не примечательного фигуриста ею окажется знаменитый на весь мир талант? Верно, нулевая. Юри остается только восхищаться, смотреть издалека, вдохновляясь. А после и вовсе перестать надеяться - когда Виктор объявляет о начале отношений с юным гением, еще одним учеником Фельцмана, Юрием Плисецким. На их спинах одинаковые метки, фигуристы не стесняются показать их на развороте журнала. Изгибы и переплетения русского мороза, узоры зимы на стеклах - вот, что такое их знак соулмейта. Говорят, фигуристы нашли друг друга, когда Юрию не было четырнадцати, многие сомневаются в Викторе, однако размер и величина меток - доказательство законопослушности Никифорова. Метка застывает в момент признания парой друг друга, но продолжает расти, если родственная душа отталкивает половину, по какой-то причине не соединяется с нею. У Виктора и Юрия метка расписала узорами половину спины. Они счастливы вместе - Король и Русская фея. Поэтому Юри слегка недоумевает, когда Юрий затаскивает его в туалет ледового дворца, после Гран-при. Спину обжигает болью, когда его толкают на дверцу кабинки, короткие ногти впиваются в запястье чуть ли не до крови. Юри не обращает внимания, старается прислушаться к тому, что шипит его оказавшаяся такой колючей нежная на льду русская фея. - На чемпионате не место двум Юриям! Проваливай к чертям собачьим и не позорься! Идиот! Спина продолжает болеть, когда Юри идет к своему самолету в аэропорту. По дороге видит Виктора и Юрия, но благоразумно не смотрит в их сторону, когда спотыкается о яростный взгляд младшего русского. Почему-то от него внутри все переворачивается, словно желудок кипятком ошпарили. И уже не так унизителен проигрыш, как это странное, болезненное ощущение. В самолете Юри не может прислониться к спинке, Такеши обеспокоенно спрашивает, в чем дело, на что Кацуки только улыбается другу. Он сам не понимает. Не мог же удар быть настолько сильным, чтобы появились синяки? Хотя поразительно, сколько силы у тонкого и звонкого с виду русского. Только зайдя в туалет он вспоминает, что говорила Юко. Появление метки соулмейта сопровождается болью, как и ее отрицание. Этого просто не может быть! Это невозможно! Юри задирает кофту, видит расходящиеся по пояснице первые линии неведомого узора. До самого дома он вспоминает, с кем соприкасался на Гран-при. Не то, чтобы их было много... но боль не вспыхивала до... До столкновения с Юрием. Этого просто не может быть! Дома его встречают обеспокоенные родители. Они не винят, не осуждают, всегда готовы поддержать. За это Юри любит их еще сильнее. Спина болит, но теперь эта боль тянется только по линиям метки, горит огнем, выворачивает внутренности. Наверное, он сойдет с ума. Это какая-то ошибка. Юри - ошибка природы. Потому что не может быть родственной душой тех двоих, хотя какие только союзы не создает природа. Но он же... он же Кацуки Юри... не самый талантливый фигурист, не самый лучший спортсмен. Быстро толстеет, стесняется всего на свете. Он не ярок, как Юрий, не притягателен, как Виктор. Он... никто. От осознания собственной никчемности хочется плакать и провалиться под землю. Раньше оберегал от грустных мыслей Вик-чан, но теперь его нет. Со стены с насмешкой смотрят Виктор, Кристофф и Леруа-старшие.

***

- Как себя чувствуешь? - на экране Пхичит выглядит озабоченным. Юри улыбается, отмахивается, ему не хочется волновать друга. - Все в порядке. Пхичит - единственный, кто в курсе, что у Юри соулмейт, с которым тот не может быть вместе. Для фигуристов, в принципе, ничего необычного - найти пару во время работы, ведь на соревнованиях представители многих стран. Это значительно повышает шансы найти свою половинку в мире. Однако возникают проблемы с разъездами и совместным жильем. Впрочем, карьера фигуриста длится обычно до двадцати восьми-тридцати лет, так что вполне возможно подождать. Юри бы ждал, если бы знал, что возможно... - Будешь участвовать в Гран-при этого года? - Да, я занял шестое место, мне гарантированы два этапа. Юри по-прежнему влюблен в Хасецу, но уже не видит город из-за непрекращающейся боли. Матушкины котлетки тоже не доставляют удовольствия, он ест, чтобы не расстраивать женщину, но не чувствует вкуса. От постоянного стресса худеет на глазах, но это даже хорошо. Теперь Юри может есть какую угодно еду, а его прыжки стали более плавными и легкими, он взлетает все выше и приземляется мягче. Щеки чуть впали, скулы стали четче - Минако-сенсей авторитетно заявляет, что худоба Юри к лицу. Странное дело, но из всего списка влюбленностей Юри остается только лед. Морозные крылья за спиной спасают, они словно охлаждают разрастающийся узор на спине. На катке Юри становится ближе к своим родственным душам, и от этого мистическим образом делается легче. Природа толкает его вперед, но Юри движется в другом направлении. - Ты знаешь, что Минами искал твой электронный адрес? - Пхичит смеется, и Юри против воли прыскает. Подающий надежды фигурист из Токио... и большой поклонник Юри Кацуки, несмотря на все поражения последнего. - Виктор ушел из фигурного катания. Юри кивает. Он читал об этом. Теперь Виктор наравне с Фельцманом разрабатывает программу и хореографию для Юрия. Пхичит знает о детской восторженности приятеля и постоянно норовит подколоть этим. - Си хочет пригласить тебя на свидание в ресторан после следующего этапа, - в отместку выдает еще одного товарища Юри. - Не слышал! - вопит Пхичит, закрывает уши руками. - Ничего не слышал! - О чем ты не слышал? - на экране появляется Си Гуанхун. Пхичит краснеет, Юри прыскает. Какие же они забавные, особенно с открытыми шеями, где на левой стороне - одинаковая маленькая метка. Вот уж кто не заморачивался с признанием. - Он любит французскую кухню, всегда мечтал попробовать лягушек. Си благодарно кивает и с надеждой смотрит на Пхичита. Ему же трудно было решиться, он же в их дуэте младший. Пхичит тяжело вздыхает и сдается. Юри искренне радуется за друзей.

***

Виктору не составило труда разобраться, что происходит. В конце концов, он старше, ему не застит глаза юношеский максимализм, как Юрию. Правда, пришлось потрудиться, выбивая из Плисецкого правду о том, что же произошло на прошлом Гран-при, но оно того стоило. Теперь вот Сальхов с ним тренировать. У них есть третий партнер. Третья родственная душа. Японский фигурист, Кацуки Юри. Вот ведь ирония - даже имена похожи. Как же бесится Плисецкий. Бесился. Сейчас понимает... Природа ничего не делает просто так. Если позвала кого-то стать третьим, значит, так необходимо. Виктор и сам это осознает. Он слишком беспечен, привык получать от жизни все и относиться легко ко всему, что не касается фигурного катания. Катание - это серьезно, с ним не шутят. Юрий - та еще заноза. На льду он может изображать нежную фею сколько угодно, но вне его пределов превращается в сущего дьявола. К счастью, у Виктора было время узнать и приручить демона. Плисецкий слишком порывист, слишком нетерпим ко всему, что не сочетается с его точкой зрения. Приходится постараться, чтобы переупрямить. Но надавить грубо значило бы сломать мальчишку, погубить прекрасный талант. Им обоим не хватает основательности, того, кто бы принимал их в любом состоянии, баловал и кого могли бы баловать они. Спокойного, домашнего, рассудительного, оттеняющего их природную яркость, но не теряющегося где-то на фоне. Глядя на Кацуки Юри, Виктор уверен, что этот фигурист может стать этим человеком. Никифоров собирает о Кацуки любую информацию. К несчастью, ее очень и очень мало. Неизвестно в кого, но Юри весьма скрытен. Ни где живет, ни есть ли семья/братья/сестры - из профиля удалено все. Интервью с ним редки, их не переводят на английский. И даже из любопытства учившему в свое время японский Виктору тяжеловато разобраться в иносказаниях чужого языка. Пять лет в Детройте - вот и все, что удалось узнать. Но... Виктор видит взросление Юри по записям с чемпионатов и любительским съемкам. Видит, как тот набирался опыта, становился все более и более... выразительным. У него уникальный плавный шаг, настолько естественный, насколько вообще возможно. А еще феноменальное чувство ритма. Это утверждают все. Это еще раз убеждает Виктора в правильности природного выбора. Он способен поставить любую программу, может научить прыгать, бегать и скакать - как язвит бывший тренер - но не факт, что подберет удачную музыку, найдет ритм фигуриста. Ему позарез необходим Юри. Короткий взгляд на зарывшегося в подушки на диване Плисецкого. Тот не отрывается от планшета, тонкие губы что-то шепчут, высчитывают ритм и шаги. Юрочка может плеваться сколько угодно, но он уже пойман в ловушку Кацуки, заворожен его природной мягкостью и гибкостью. Некую часть души пугает тот факт, что Кацуки до сих пор ни словом не выдал появление метки. Неужели они ему не нужны? Или он состоит с кем-то в отношениях? Ему же хуже, тогда Виктор натравит на японского Юру Юрочку русского.

***

Юри Кацуки умеет удивлять. Виктор смотрит на его выступление и понимает: изменился. Неуловимо, но для того, кто пристально считывал каждое движение, очевидно. Сильнее прогиб в спине, выше прыжок, сложнее фигуры, изящнее танцуют пальцы. Тело дышит чувственностью и страстью. Это так... странно. Юри Кацуки - самый скромный и стеснительный человек, его программы техничны, но практически не несут индивидуальности. Смущение настолько затормаживает фигуриста, что он не отдает катанию ни единого чувства, когда не в одиночестве. Однако перед Виктором танцует ощутивший боль человек, человек, терзаемый, разрываемый страданиями. Он стремится уйти, скрыться, но не может отпустить. Он кусает губы до крови, глаза его блестят от слез, дыхание колючей проволокой тянется через горло. И зал замирает, судьи не в силах отвести взгляд от тягучей симфонии боли и страдания. Кацуки нашел себя, отдает свои чувства льду. Он так откровенно влюблен в лед. А тот отзывчивый возлюбленный. За спиной Юри вырастают крылья, заставляя восторженные выдохи срываться с губ. Потому что в какой-то момент боль ушла, сменилась на... страсть, чувственное вожделение. Кацуки в ней тот, кого вожделеют. Он так откровенно отзывчив, так заманчиво соблазнителен. Может быть, Виктор судит пристрастно. Юри Кацуки отдается льду, он выставляет себя принимающим, женственным. У него черный костюм с Млечным путем блесток, спускающихся по груди. Потому каждое движение отпечатано на белоснежном фоне. На простых, банальных скобках бедра его соблазнительно двигаются, в "ласточке" спина прогибается, изящно, не по-мужски. Юри взлетает в тройном акселе и приземляется легко, словно беззвучно, лед принимает его. Под пальцами стоящего рядом Плисецкого барьер чуть ли не крошится. - Поросенок, твою мать!.. - Почему поросенок, Юр? Отвлечь, пока русская фея не превратилась в русского демона. - Потому что сказал, что любит этот свой... кацудон, - с непередаваемой гримасой, что так странно смотрелась на лице рослого парня. Надо же, Виктор не заметил, как Юрий подрос. - С такой улыбочкой, мать его... - шипел ругательства сквозь зубы, как рассерженный кот, Плисецкий. Тройной тулуп и тройной аксель один за другим. Юри парил, летал, юлой крутился в воздухе. Не сосчитать количество оборотов - так мелькают руки и ноги. Зал восторженно взрывается, когда темная фигурка замирает посередине. Юри тяжело дышит, капельки пота блестят на лбу. Молодой фигурист счастлив. Он не допустил ни одной ошибки. Со льда его уводит мужчина с длинным хвостом каштановых волос. Насколько Виктор знает, тот не тренер Кацуки, но все равно поддерживает. По плечу хлопает какой-то загорелый донельзя фигурист, кажется, из уже выступивших. Юри улыбается ему так открыто, легко, слегка шало. Плисецкий рядом скрипит зубами. Он уже отнес Кацуки к своей собственности и делиться не собирается. Что ж, надо показать выступление. Сегодня у них день признаний. - Юр, твоя очередь, - Виктор толкает подопечного. Плисецкий кивает и выходит на лед. Юрий танцует битву, сражение, ярость воина и... захват добычи. Это настолько отличается от его привычного возвышенно-воздушного образа, что за-во-ра-жи-ва-ет. Смотри, Юри Кацуки, смотри, что тебя ждет. Юрий Плисецкий говорит сейчас и за себя, и за своего тренера. Полный срыв привычного амплуа, смена образа. Хищный взгляд не в сторону Виктора. Еще не ушедший Кацуки краснеет, поправляет очки, и Юрий на льду усмехается. Виктор улыбается тоже. Они добьются своего, кто бы сомневался.

***

Ками-сама, как же стыдно! Юри прячет горящие щеки в ладонях, стонет приглушенно. Полностью сменить образ - это только на словах кажется легко. Никогда ранее он не выдавал такого откровения, не показывал себя... Юри ощущает себя чуть ли не продажной женщиной. Ками-сама, какой позор! Но такова его любовь - он готов пройти через боль, готов измениться ради партнеров, ради родственных душ. Юри хотел сделать признание на льду перед завершением карьеры фигуриста. Возможно, этот чемпионат станет последним. Ему уже предложили место хореографа в юношеской национальной сборной, да и маме может понадобиться помощь, так как Мари нашла родственную душу и не успокоится, пока не захомутает. Но это все не важно, чертовски не важно. Сейчас финал Гран-при, он выложился на полную. Виктор и Юрий видели его выступление. Интересно, что они думают? Выделился ли он из толпы фигуристов, одинаковых для них? Кацуки Юри вздыхает и идет слушать результаты. Он единственный фигурист без тренера, хорошо, бывший наставник согласился прикрыть.

***

Юрий стоит на льду, пальцы сжимают заслуженную золотую медаль. Смена образа русской феи принесла результат. Однако его больше интересует серебряный призер, шумно дышащий от восторга сбоку. Поросенок, мягкий, весь такой круглый, пухлый для фигуриста. Так и хочется вонзить зубы в округлое плечо или пощупать упругую задницу. Кто вообще придумывает эти долбанные обтягивающие костюмы для выступлений? Юрий готов зарычать и радуется, что его "намерения" не читаются в складках черных штанов. Тогда, зажимая неудачника в туалете, Юрий смотрел на него снизу вверх, что несказанно бесило. Однако за год вытянулся наравне с Виктором. Медик говорила, что запоздалое гормональное развитие, но Юрию нравилась идея взглянуть на раскрасневшегося смущенного поросенка, снять проклятые очки, прикусить больно шею, чтобы знал, кому принадлежит и не улыбался всяким там фигуристам. Вон, как скалится, а тот, другой, машет одобрительно, снимает на телефон. Бесит! Виктор подмигивает, значит, решено, их план в действии. Юрий бросает короткий взгляд на соседа по льду и резким движением сгребает того за плечи, притягивает к себе. Пришлось конечно оскалиться дружелюбно и вторую руку отвести Кристоффу, зато журналисты взвыли от удовольствия. И запах поросенка... Юри... Вода, свежий пот и морской дезодорант. Вкусно, ненавязчиво, что правильно - от сильных ароматов у Юрия голова болит. Краснеет так, что хочется укусить за горячую щеку. Ну, или облизать ее. Виктор снова оказался прав: связь родственных душ не гарантирует, что все будет в порядке в новой семье. Зато есть время узнать партнера, познакомиться как следует. Они ведь с Витькой тоже собачились по пустякам в самом начале. Это сейчас кажется, что пустяки, а тогда... Впрочем, Никифоров по сей день раздражает изредка. Юри Кацуки мягкий, домашний мальчик, ботаник, таких били в районе, где жил в детстве Юрий. Но у него есть воля, решительность. И упертость барана. Плисецкий проводит по обтянутой темной тканью спине, Кацуки ойкает. Кристофф, спевшийся с Жан-Жаком, кажется, ржет над ними. Он-то все прекрасно понимает, умеет читать Плисецкого, не зря столько времени проводит с Виктором, заинтересованность чует на раз. - Протянешь к нему руки - протянешь ноги, - шипит Плисецкий в ухо швейцарцу. Тот, смеясь, поднимает руки. Со стороны кажется - дружеская перепалка. Но Юрий знает извращенскую привычку данного индивидуума. Приходится выпустить смущенного до слез Кацуки, тот улепетывает в сторону раздевалки, как будто у них тут не фигурное катание, а Формула-1 на льду. - Двадцать, что он убежит в сторону восходящего солнца, - хмыкает Кристофф подъехавшему Леруа. Тот окидывает подобравшегося Юрия веселым взглядом. - Десятка, что уже сегодня. - Поторопились бы вы, - Мишель тоже мечтает принять участие в разговоре. Журналистов выпроводили, чтобы дать участникам заслуженный отдых. Криспино, как только убедился, что сестре не грозит повышенное внимание, примчался к товарищам. Это только кажется, что они не общаются толком, так как встречаются только на соревнованиях. Наивные. А кто в гости друг к другу летает чуть ли не каждые два-три месяца? Обстановку сменить, себя показать. - У парня уже татуировка на шее видна, вот тут, - проводит по переходу упомянутой шеи в плечо. Юрий кивает, разворачивается и уходит, оставляя компанию зубоскалить за спиной. За конфиденциальность информации он не переживает: своих секретов они не выдают. В коридоре Виктор отвлекает почти удравшего в отель Юри. Вот и славно.

***

Меньше всего на свете Юри ожидал, что его на выходе из раздевалки, где он оставил телефон, перехватит Виктор Никифоров. Пхичит, обнимавший друга за плечи, почему-то под взглядом старшего фигуриста стушевался, пробормотал что-то про французский ресторан и лягушек и умчался. - Юри, отличная программа! Сам придумал? - обаятельно улыбнулся Никифоров. Кацуки покраснел, но на кивок его хватило. Тяжелая рука легла на плечи, и метка как-то успокоилась, боль отступила, оставив лишь приглушенный отзвук. Против воли с губ сорвался удовлетворенный выдох. Глаза Виктора блеснули. - Потрясающе, отличный подбор музыки. Как называется композиция? Юри не мог произнести членораздельного слова от смущения. Тут с другой стороны на плечи легла вторая рука: тонкая, но сильная. - Ну, что, Вить, идем праздновать? - Конечно. Юри, приглашаем тебя в ресторан, отпраздновать твое первое в жизни призовое место. Уверен, ты еще удивишь всех. Юри стушевался, ему становилось не по себе под тяжелым взглядом Плисецкого. Вот уж кто буквально кричал, что не хочет присутствия никакого японца. Но молчал. - Эм... может, в другой раз? - Нет-нет, обязательно сегодня! - Виктор уже тащил его за собой. Замыкал шествие Юрий, как будто перекрывал пути отступления. Кто вообще додумался давать ураганам только женские имена? Он явно не был знаком с Виктором Никифоровым. Налетел, словно тайфун, противостоять совершенно невозможно. Юри не заметил, как очутился в небольшом ресторанчике. Успокаивала близость отеля, где он остановился. Это было странно, непонятно. Что нужно от него этим русским? Каким-то образом узнали? Но боль, мучившая все выступление, не смолкала, значит, нет. Под их взглядами становилось неудобно, Юри неловко поерзал, пока Виктор делал заказ. Принесли графин с чем-то прозрачным, с резким запахом. Кацуки, до этого не пивший ничего крепче чухая, покраснел. - Эм... Виктор, простите, я не могу пить... - Один раз, Юри! За знакомство! Отказать этому урагану, особенно под тяжелым взглядом Плисецкого, нереально. Чем скорее он выполнит требования Никифорова, тем скорее от него отвяжутся, и он сможет сбежать. Юри опрокинул в себя порцию напитка, закашлялся от невыносимой крепости. От желудка поползла волна тепла и радости, приглушившая боль. А Виктор уже протягивал следующую... Проснулся Юри затемно, на улице еще даже не начало светать. Жутко болела голова, горло пересохло. Воспоминания о вечере всплывали смутно, но радовало, что вроде бы стыдиться нечего. То есть он просто выпил третью порцию, и его вырубило. Тогда где он? Не в своем номере уж точно, там не было такой большой кровати. И не сопел никто под боком... Не сопел?! Юри подпрыгнул, резко сел, опустил глаза. По бокам от него умиротворенно сопели два тела. Светловолосых тела. Длинную шевелюру Плисецкого и серебряные пряди Никифорова Юри узнал бы где угодно. Виктор забросил руку на талию японцу, дышал ровно, улыбался во сне. Плисецкий рукой не ограничился, еще и ногой придавил. Поэтому и ощутил, как затрепыхался Кацуки, хотя тот вроде бы старался вести себя потише. - Спи, рано еще, поросенок, - прохрипел, приоткрыв один глаз, Плисецкий. - Аспирин с водой на тумбочке, перегнись через Витьку. Можешь пнуть, не бойся, все равно, после того, как напьется, дрыхнет, как убитый. Пинать Никифорова не пришло бы в голову даже в страшном сне. Юри послушно, под пристальным взглядом выпил таблетку, его тут же уложили обратно, спеленали. Виктор завозился, прижался крепче. От соседства двух тел, от смущения и бесстыдства позиции становилось горячо и сладко. Юри облизнул пересохшие губы. Низ спины не болел, как он читал в источниках, значит, ничего не было. Странно, что вообще вся спина не болела. - Не возись, завтра пощупаешь, - недовольно пробурчал Плисецкий, закрывая глаз. Это сон, это всего лишь сон. Этого просто не может быть. Юри закрыл глаза. Он все-таки сошел с ума на почве своих соулмейтов. Да-да, именно так. Завтра он проснется и все будет в порядке. С этими определенно успокаивающими мыслями Кацуки закрыл глаза. Утром, как он ожидал, все пришло в норму. То есть по соседству никаких тел не обнаружилось, да и вообще присутствия посторонних в номере. А вот одежда была. Юри облегченно вздохнул, прошел в ванную, старательно не обращая внимания на стакан и упаковку таблеток из сна. Когда он вышел, посвежевший, в одних брюках, в соседней со спальней комнате велся разговор. - Ты пугал его весь вечер своим взглядом, Юр! Он давился, но пил, - весело-укоризненно звучал Никифоров. - Главное, что пил, - сказал, как отрезал Плисецкий. Бежать! Какая дельная мысль, честное слово! Юри схватил в охапку вещи и начал красться к выходу, чтобы не привлечь внимания беседующих в соседней комнате. Ему надо уйти, надо спастись, иначе потом будет больнее. - Ты куда собрался, Юри? Надежды пошли прахом. Кацуки обернулся, фигуристы стояли в дверях, рассматривали его с веселым - мрачным в случае Плисецкого - интересом. Юри попытался напомнить себе, что он взрослый человек, имеет право делать, что захочет. Но под взглядом Никифорова убеждение куда-то бесследно исчезало. - Туда, - ткнул пальцем в сторону двери из номера. Виктор подошел, положил руки на обнаженные плечи. От него пахло морским бризом и кофе. - Прости, но "туда" мы тебя точно отпустить не можем. Юри бросил панический взгляд на Плисецкого. Должен же быть в этом дурдоме хоть один нормальный человек! Он ведь понимает, что нельзя разбивать пару родственных душ, что Юри не подходит им, что... Виктор понял его не правильно, обхватил подбородок, переводя внимание на себя. Юри утонул в смешливом синем взгляде. - Не бойся Юрочки, он тебя и пальцем не тронет. - Правильно, - подтвердил каким-то образом оказавшийся за спиной Плисецкий. Правого плеча коснулись зубы, Юри вскрикнул. - Только сожру! Виктор укоризненно вздохнул. - Юр, не пугай Юри. Юри, обрати внимание, ты сейчас без рубашки, - как с ребенком, заговорил он с Кацуки. Тот ожидаемо покраснел. По выражению лица Виктор был близок к восторженному писку. Плисецкий способность краснеть по любому поводу потерял еще в детстве. - Неужели ты думал, мы не заметим твою спинку? - Мягкую спинку, - прорычал сзади Юрий, продолжая покусывать плечи Кацуки. - И охренительную задницу, - стиснул упомянутую часть тела в доказательство. Юри сдавленно пискнул. - Юр, ты снова его пугаешь. Мягче надо быть, мягче, вот как эта спинка, - промурлыкал Виктор, притираясь вплотную. - А этот кореец, который обнимал тебя, пусть облизнется. - Пхичит таиландец, - попытался возразить Кацуки, нервно поправляя очки. Которые тут же сорвал Виктор. - Однофигственно, - отрезал Плисецкий, не прекращая покусываний и массажа. Юри путался в странных чувствах, в отсутствии боли, в решении, принятом за него, в собственных ощущениях, непонятных словах, произносимых Юрием на родном языке. Но никогда еще ему не было так хорошо.

***

Юри влюблен в первый снег. Теперь его всегда много в его жизни. Можно поиграть в снежки или слепить снеговика - как смешно называет фигуру Виктор. Юри влюблен в родной Хасецу, но живет в Санкт-Петербурге, ставит хореографию Юрию Плисецкому и еще пятерке фигуристов, тренирует их в разговорном английском, учит русский и до умопомрачения спорит с Фельцманом, доказывая, что та или иная музыка подходит для программы лучше. Его не спрашивали, когда привозили и знакомили с новым местом жизни и работы. Разве что позволили под строгим присмотром забрать свои вещи из онсена. Виктор был подозрительно доволен наличием своих фотографий. Юрий был подозрительно недоволен отсутствием своих фотографий. Оба отыгрались на нем ночью. Юри влюблен в мамины свиные котлетки, поэтому пришлось научиться готовить кацудон самому. Вообще научиться готовить, так как Юрий с Виктором кулинарией не заморачиваются, а желудки не железные даже у самых прославленных фигуристов. Зато теперь Виктор зовет его кацудончиком. Для Юрия он так и остался поросенком. Оказывается, тоже благодаря свиным котлетам, но Плисецкий скорее покусает его, чем признается. Юри влюблен в лед. Лед подарил ему родственные души и Милу Бабичеву, которая учит его русскому языку и с хохотом переводит особо трудные разговорные обороты Плисецкого. Правда, Виктор смотрит на их общение с умилением, а вот Юрий недоволен. Как правило, отыгрывается ночью. Они оба разные, но родные до боли и сжимающихся внутренностей. От этого становится горячо и сладко, совсем как в их первый раз. С ними Юри чувствует себя завершенным. Юри влюблен в Виктора Никифорова и, может быть, совсем немного, в Юрия Плисецкого. Ладно, зачем врать самому себе? Юри до безумия любит Виктора Никифорова и Юрия Плисецкого.