"Жемчуг - слёзы отражения"

*Благодарю Веронику за чудесное стихотворение к рассказу* Кровавый закат Пролегал во тьме. Душистый аромат, Как лодка в серебре. И всё уже не так, Ведь ты идёшь ко дну. Но мысли далеко И близко к одному. Янтарные глаза, Тебя я не забыл. И сладкие слова: В ночи мне говорил. Остались только сны И память о тебе. Сегодня наш закат, Приди, приди ко мне. Друг друга отражать, Как зеркало предмет. Не знали, как понять Свой истинный портрет. Ничто и никогда Не сможет заменить, Твоих янтарных глаз Я не смогу забыть. И слёзы балдахином Закрыли мне обзор. А ток прошёл по венам, Не веря в этот вздор. Ты словно приведенье Вошёл в мою печаль. А может это пенье, Но мне совсем не жаль. Твои застыли слёзы Жемчужиной в глазах, И отраженьем звёздным Рассыпались мы в прах. (с)KertyCain ПРОЛОГ

С незапамятных времён, в Северных водах, там, где облака летят низко, почти касаясь земли, а шум прибоя заставляет задержаться у воды и слушать ещё и ещё, живут русалки – вечно-юные существа, наделенные сверхъестественными способностями, владеющие всеми языками, включая язык птиц и животных, и обладающие волшебным голосом, который достаётся им от матерей-Сирен. Отцом их является сам Владыка тысячи морей, грозный царь Посейдон. Живут русалки триста лет. По достижении пятнадцати лет, в полнолунные ночи, хвосты русалок на некоторое время превращаются в человеческие ноги. Иногда в такие ночи они выходят погулять по пустынным берегам. Они обычно доброжелательны к людям, в отличие от Сирен, разбивающих корабли, и завлекающих земных жителей в морскую бездну своим пением. Эти существа не имеют ни сердец, ни потомства. Придание, написанное Калипсо, и хранящееся у морского царя, гласит, что проживая свой век, они превращаются в пену морскую, не имеющую ни чувств, ни желаний.

~*~*~*~

Душераздирающий, отчаянный крик разрезал мирно спящую бесконечность Северного Моря. Он донёсся из Изумрудной Пещеры, где в окружении океанид, только что родила одна из Сирен, ожидавшая первенца, но вопреки её ожиданиям, на свет появилось двойня. Роженица лишилась чувств, и теперь океаниды и русалки сновали вокруг неё, поднимая песок с морского дна своими хвостами и плавниками. Красноволосая русалка по имени Элеандра, поднесла новорожденных к зеркалу, и замерла, увидев в отражении лишь себя. Слова предания подтвердились. Русалки всегда рождаются по одной. Лишь изредка рождается двойня – девочка и мальчик. Но раз в пятьсот лет, как написано в предании, рождается проклятая двойня, или, как их ещё называют — «Дети без отражения» — однополые близнецы. Когда их подносят к зеркалу, то в нём пусто. Они сами – отражения друг друга. Живут они мало – всего двадцать два земных года, умирая ровно в день своего рождения. Рождаются такие в ночь полнолуния, и в такую же ночь исчезают, рассыпаясь на тысячи жемчужин. Способа продлить жизнь обоим не существует, однако один из них сможет прожить сотню лет, если его согласятся взять к себе люди. В таком случае он обретёт способность ходить, у него появится отражение, и жить он будет счастливо. Если же один из них погибает преждевременно, второй умирает вслед за ним. Предание гласит, что такие дети – проклятие Амфитриты, которое она наложила на Сирен за то, что они соблазняют её супруга Посейдона. Именно такие и родились сегодняшней ночью у черноволосой Сирены, в полнолуние первого месяца зимы. Обычно у Детей без отражения всегда карие глаза, а не голубые, зелёные и серые, как у всех остальных. Элеандра решила проверить и этот признак – всё совпало – глаза мальчиков были почти чёрными, да такими, что заглянув в них, сердце начинало трепыхаться, а по спине пробегали мурашки. Но у этих детей было кое-что странное – их волосы были разного цвета. Русалки могут менять цвет волос по собственному желанию, но двойни и близнецы всегда рождается с одинаковым. Сирена-мать отказалась смотреть за Детьми без отражения. Обычно так и происходило: когда рождались близнецы, их отправляли в Дальние пещеры, где за ними присматривали дельфины и охраняли касатки. Матери боялись привязываться к таким детям, к тому же, существовало поверье, что они приносят несчастья. Людям никогда не понять холодных сердец Сирен. Разве может быть большее несчастье, чем отказаться от своих детей? Возможно ли, из страха полюбить, но потом испытывать боль утраты, заранее отказываться от дара природы? Единственное, что Сирена сделала для двух малюток – это дала им имена. Первого, черноволосого она назвала Гулиельмос*, а второго, с золотыми волнистыми локонами — Дидимос** . Однако Элеандра, которая часто уплывала в тёплые воды и много общалась с людьми, слышала от англичан упрощённые формы этих имён, и стала ласково называть их Билл и Том. ____________________ * Гулиельмос – греческий вариант имени Вильгельм. Само имя германского происхождения, имеет много значений, в т.ч. воля, защита, желание, волевой покровитель м т.п. ** Дидимос – греческий вариант имени Томас. В переводе означает «близнец». Происхождение имени (Toma) арамейское. _______________________ Красноволосая красавица малышей в Дальние пещеры, бледно-коралловые своды которых, радостно переливались в свете полной луны, встречая новых обитателей. Малютки расплакались, когда почувствовали, что мамы нет рядом, но Элеандра смогла успокоить их, дав пососать листочки сахарной ламинарии, напевая тихую, спокойную песню. Новорожденные русалочки пьют материнское молоко так же, как и дети людей, а когда малышам исполняется год, они начинают кушать и другую пищу, включая спирулину и морскую капусту. У Детей без отражения здоровье всегда слабое, потому что их лишают тех самых ценных, первых капель материнского молока. Через несколько минут крошки уже сладко посапывали в мягких листьях морских растений. К их телам поприлипали мелкие водоросли, и Элеандра тихонько, чтобы не разбудить, стала отчищать их. Рассмотрев личики внимательнее, она заметила ещё одну странность Билла и Тома. Если на телах близнецов имелись родимые пятна, они всегда были зеркальными, но у старшего было маленькое тёмное пятнышко под нижней губкой справа, а у младшего – тоже справа, но на пухлой щёчке. Печально вздохнув, Элеандра беззвучно поцеловала кончики их маленьких хвостиков, и строго наказав касаткам никуда не уплывать до её возвращения, покинула отдалённую обитель.

~*~*~*~ I

«Вчера был наш пятнадцатый день рождения. Билли был таким красивым. Нет, он был божественно прекрасен. Когда луна вышла из-за облаков и начала светить на него, он сидел на камне и расплёскивал воду хвостом. Его длинные чёрные волосы струились по тонким плечам, он улыбался, как всегда превращая жемчуг в ничто своей улыбкой. И вдруг… переливающиеся плавники превратились в ножки, как у людей. Только намного красивее. Мы много раз наблюдали за людьми издалека. Так вот, их женщины намного красивее мужчин, а мужчины какие-то грубые. Билл красивее их женщин. Но ни у одной из них я не видел таких стройных и тоненьких ног. Я сидел на камне напротив, разглядывая его светящуюся в лучах луны кожу. Он соскочил со своего камня и подплыл ко мне. Его глаза были такими чёрными… Билл провёл ладошками по моему хвосту, и я вдруг заметил, что это уже и не хвост вовсе, а ноги, как и у него. Он сказал, что они очень красивые, и поставив одну стопу себе на плечо, стал целовать щиколотку. Но мне так не кажется: неужели они у меня такие же идеально стройные, как у него? У нас ведь нет отражений, когда мы смотрим в воду, то не видим себя, хотя Элеандра всегда говорит, что мы с Биллом идентичны. Я ей не верю, ведь мои волосы другого цвета. Билл долго рассматривал меня снизу, а потом он… это было так приятно. Он стал целовать мои колени, слизывать с них воду, поглаживать. Я всё так же продолжал сидеть на камне, а он был по пояс в воде, и мне так хотелось видеть его всего. Потянув брата на себя, я усадил его рядом, пытаясь убрать назад его длинные чёрные волосы. Это было нелегко – они были мокрыми и липли к его коже, чей блеск усиливался из-за множества капелек, мерцающих в лунном свете. Соскользнув с мокрого камня вниз, я повторил всё то, что брат делал со мной только что. Слизывая капельки солёной воды с его кожи, я принялся целовать его ножки: сначала голени, потом щиколотки, а потом изящные лодыжки, медленно переходя к пальчикам. Его кожа почему-то была сладкой, и капли солёной воды только подчёркивали это. Я видел, как дети людей едят леденцы. Наверное, леденцы такие же сладкие. — Леденцы? – уголки его губ дёрнулись вверх. Он всегда читает мои мысли, а я его. Облизав каждый пальчик, я посмотрел на Билла. Он смотрел на меня, склонив голову на бок, его губы были приоткрыты и походили на ярко-красные кораллы, и даже синева лунных лучей не могла этого скрыть. Глаза сверкали ярче звёзд в морозную ночь. Приподнявшись, я обхватил руками его талию и стал целовать и гладить мокрые, прохладные бёдра. Его волосы просохли к тому времени, и Билл откинул их назад. Они больше не скрывали ничего на его теле, и мой взор устремился прямо. Чуть ниже пупка… — Я боюсь, Том… — не своим голосом произнёс брат, — Это, наверное, ужасно, да? Я не понимаю, что со мной происходит, но когда ты вот так гладишь меня… — Нет, это прекрасно, Билли, ты сейчас такой… — Аах! – с его уст слетел тихий стон, когда я коснулся губами там, куда он боялся смотреть. Билл задрожал всем телом, инстинктивно разводя бёдра в стороны. Покинув воду, я снова оказался рядом с ним, с удивлением обнаружив, что с моим телом произошли те же самые изменения. — Ложись, — тихо шепнул Билл, мягко надавливая рукой мне на грудь, — только закрой глаза, а то мне страшно. Послушавшись, я устроился на камне, позволяя брату лечь сверху. Мы и раньше часто целовались, но сегодня впервые вот так. В этом было что-то очень пугающее, но манящее одновременно. Я чувствовал, как бьётся его сердце, я слышал его стук, удар в удар с моим, слишком часто, и так, что внутри всё сотрясалось от этого ритма. Мои волосы облипли мокрое тело, поэтому уложив меня на спину, Билл сначала откинул их, нежно проводя пальцами по груди и заставляя дрожать, а потом стал целовать меня так нежно, как никогда прежде. Иногда я открывал глаза, чтобы посмотреть на него. Он покрывал моё тело тысячами поцелуев, не давая мне ответить на эти ласки, и всё время шептал: «Ты прекрасен, Том, божественно прекрасен». Я перестал слышать шум моря, и не придавал значения усилившемуся ветру, который то и дело поднимал вверх солёные брызги. Постепенно всё то странное ощущение, что заставляло сильнее прижиматься к телу брата, сконцентрировалось там, внизу, где мы тоже соприкасались… Ощущать ноги было очень непривычно, но повинуясь внутреннему порыву, я обхватил ими талию брата, чтобы чувствовать его ещё ближе. Мне тоже было страшно, но я не хотел пугать Билла. Внутри потяжелело, сгустилось, а потом стало вырываться наружу, толчками, нахлынув и тотчас разбиваясь, как волны о берег. Это было чистое наслаждение. Я никогда не забуду его громкий стон, всхлипывающий вдох и тихое «Люблю тебя» на выдохе. Себя я не слышал, но казалось, что я умер в то мгновение, умер в нём. Навсегда. В следующий момент нас ударила волна, сбивая с камня. Я успел схватить Билла за руку, но под водой мощный поток стал затягивать его, он закричал, цепляясь за мои пальцы, но сильный рывок, вытолкнувший его наружу, решил всё. Я не удержал». 02.12.1981 По пустынному побережью прогуливались двое. Брат решил составить компанию любимой сестре, и они вместе направились к морю, которое, кстати, не спешило успокаиваться после вчерашнего шторма, и холодные брызги разлетались в разные стороны, когда волны разбивались о камни на берегу. Пронизывающий ветер не щадил тех, кто рискнул сегодня выйти прогуляться, и казался ледяным, смешиваясь с влажным воздухом. Брат и сестра долго прохаживались по берегу, болтая и собирая ракушки. Все в городе считали их странными. О Вальдемаре, комиссаре местной полиции, знали, что он никогда не брал взяток и был готов по-настоящему помочь любому, кто приходил в участок. Астрид, работавшая учительницей литературы в одной из школ, не могла иметь детей, и потому муж оставил её, уехав в другой город, где завёл новую семью и был счастлив. Она же так и не вышла замуж, хотя в свои сорок пять выглядела на десяток лет моложе, а свободное время проводила в местной библиотеке, зарывшись в книгах. Женщина обожала исторические драмы, перечитала массу классической литературы, но самыми любимыми были древние легенды, в которых рассказывалось о мифических существах, о чудесах с ними связанных, об их любви и о том горе, которое приносили им люди. Астрид свято верила, что ни одно сказочное создание не могло бы просто так принести вред человеку. — Вальдемар? Вальдемар, что это?! – женщина подёргала брата за рукав, испуганно глядя куда-то между больших камней. — А ну-ка… Они решительно направились к большим валунам, по которым безжалостно хлестал прибой. Обычно край воды был намного дальше, но после вчерашнего прилива, камни были почти до половины в воде. Подбежав к ним, оба замерли: меж мокрых камней виднелись длинные чёрные волосы, бледное, покрытое ссадинами плечико, и тонкая ручка со сбитыми ноготками, судя по всему девчачья. Всё остальное было скрыто под водой, а лица не было видно из-за прилипших волос. Судя по цвету кожи, несчастная девочка была уже мертва, потому Вальдемар приказал сестре оставаться на месте, а сам зашёл в ледяную воду, чтобы достать тело. Но когда он приблизился, вода схлынула, готовясь нанести новый удар, и обнажила вторую половину тела. Увиденное повергло мужчину в такой шок, что он ни сдвинуться с места, ни сказать ничего не мог – вместо ножек, у девочки был… рыбий хвост. Он стоял не в силах слова вымолвить, и его бы с головой накрыла холодной водой, если бы сквозь свой ужас он не услышал крики Астрид, звавшей его поторопиться до возвращения волны. Не думая больше ни секунды, комиссар подхватил холодное тельце, и побежал к сестре, уходя от разбушевавшейся морской стихии. Увидев существо, которое держал на руках брат, женщина сдавленно охнула, зажав рот ладонью. Её пальцы сами потянулись к худой спинке, и проведя ими вдоль позвоночника вниз, она нерешительно коснулась чешуи. — Русалка… — рассеяно пробормотала женщина, сама не веря в свои слова. — Но их не бывает… как же так? Вальдемар знал, что Астрид любит эти темы, что она перечитала массу литературы и много знает о всяких мифических существах, но всегда считал это простительной женщине слабостью в её тяге ко своему загадочному и красивому. Только вот холодное безжизненное тельце, которое он сейчас держал в своих руках, доказывало обратное. Всё это никак не хотело укладываться в голове. — Сердце! – крик сестры вывел мужчину из оцепенения, — У неё бьётся сердце! Послушай! – приложив руку к спинке русалки, кричала женщина. — Но что нам с ней делать? Ты же не… — Я заберу и выхожу её. — Быстро сняв своё тёплое пальто, Астрид обернула им русалку, и в упор посмотрела на брата, давая понять, что не оставит несчастное создание умирать здесь. Комиссар знал этот взгляд, а также знал, что если сестра что-то решила, то отговорить её будет невозможно. Через несколько минут на побережье снова не было ни души. Море негодовало, словно противилось чему-то, а в его глубинах беспомощно металось одно несчастное существо, всё ещё храня надежду найти того, без кого собственная жизнь потеряла смысл. Тревожный звук прибоя пугал, навивая болезненную тоску, но к вечеру всё стихло, и тогда воцарилась мёртвая тишина. Кровавый закат поблескивал в зловеще тёмных тучах, когда какая-то молодая пара, прогуливаясь вдоль берега, услышала раздавшийся над гладью воды холодящий кровь крик, полный боли и отчаяния.

II

«Сегодня Элеандра брала меня на прогулку. Мы сели на спины белых королевских дельфинов и помчались к рифам со скоростью ветра. Это было бы прекрасно, если... Рассекая гладь штильного моря, мы вырывались и летели над поверхностью, снова потом погружаясь в синие воды. Сначала я даже развеселился, но потом… мне снова стало больно. Хотелось, чтобы на дельфине рядом сидела не она, а Билл, чтобы это был его заливистый смех, и его улыбка, как это всегда было раньше, и чтобы его волосы вот так развивались на ветру, а на коже, в лучах солнца, сверкали брызги воды. Чтобы янтарные глаза грели меня своими озорными искорками. Помнит ли он ещё, как мы катались на Хачико и Харуки в первый раз? Я два раза падал, а он тут же нырял за мной, и мучил меня щекоткой. Потом гордо запрыгивал назад на своего дельфина и командовал следовать за ним. Нам тогда было тринадцать, мы считали себя уже такими взрослыми, и на самом деле, просто сбежали от Элеандры, даже не предупредив, что ушли кататься – ведь она не разрешала нам делать это самим. Но мы ослушались её, и потом сильно пожалели, когда встретились далеко в море с железным монстром. Из него в нашу сторону полетели стрелы, и одна из них, пролетев прямо перед лицом Билла, попала Харуки в спинку. Я на миг зажмурился, а он так жалобно закричал, что кожа покрылась мурашками, а сердце замерло. Тогда я открыл глаза и увидел, как в воде стало расползаться бордовое пятно. Всё произошло мгновенно, я схватил Билла за руку и перетянул на спину к Хачико, когда заметил, что в нашу сторону летит новая железная стрела. Дельфин поплыл быстро, унося нас от опасности, а Билл жался ко мне, дрожа всем телом, и тихо плакал. Это было впервые, когда мы видели кровь. Помню, как мы вернулись, и как Элеандра кричала на нас и говорила, что мы могли оказаться на месте Харуки. Мы с Биллом ничего не понимали, и всё ждали, когда приплывёт наш дельфин. Тогда Элеандра разрыдалась, обняла нас и сказала, что Харуки больше не вернётся. Она рассказала нам про смерть, о которой мы раньше ничего не знали. Я понял, что смерть – это когда безвозвратно кого-то теряешь. Билл долго не мог понять, как это, и всё не давал мне спать несколько ночей, донимая вопросами «Как?». После этого случая мы не заплывали далеко от дома. Теперь мне кажется, что я умер. Я безвозвратно потерял его. Я никогда больше его не увижу. Самое страшное – это то, что его могло занести куда угодно, а я даже не знаю этого. Элеандра сказала, что стрелы монстра называются гарпунами. А что, если… Если это так, то пусть они убьют и меня». 12.05.1982 — Радость моя, посмотри, что я тебе принесла! Вот, это новые книги, тебе понравятся. Женщина радостно улыбалась, протягивая мальчику в инвалидной коляске стопку книг в красивых суперобложках, видимо, дорогих. Когда она вошла в дом, в открывшуюся дверь ворвался свежий весенний воздух, неся с собой аромат цветущих в саду яблонь. Лицо мальчишки озарилось улыбкой, ещё более яркой, чем солнце за окном, когда он увидел новые книги. Быстро забрав их, он принялся внимательно разглядывать рисунки на обложках, пробегая глазами по названиям. — То, что ты хотел? – запуская руку в чёрные, шелковистые волосы, улыбнулась женщина. Мальчик часто закивал в ответ, сразу же раскрывая книгу с красочными рисунками, под названием «Сказки Братьев Гримм». Билл уже полгода жил у Астрид. В тот роковой день она, вместе со своим братом, принесла его домой, всё ещё полагая, что он – девочка-русалка. Билл всегда был худым и очень изящным, а его нежные черты лица и длинные волосы ещё больше сбивали с толку. Тогда Астрид первым делом набрала чуть тёплую ванну, и они с Вальдемаром осторожно переместили таинственное существо в воду. Взяв губку, женщина стала отмывать грязь и прилипшие водоросли с его тела, поражаясь красоте русалки. Тогда она и заподозрила, что это, скорее всего, мальчик: судя по росту, это был ребёнок лет четырнадцати-пятнадцати, но грудь была абсолютно плоской, без намёка на уплотнения. Мысленно назвав его «Русальчик», Астрид завернула еле дышащее создание в махровое полотенце, и сама отнесла в комнату, где уложила на кровать и принялась обрабатывать бесчисленные ссадины и царапины. Особенно были повреждены плавники на переливающемся всеми цветами радуги хвосте. Вальдемар лишь стоял в сторонке, наблюдая за всем этим и пытаясь понять – как такое вообще возможно, что его сестра сейчас собственноручно ухаживала за настоящей русалкой, которую он сам только что внёс в дом? Вскоре морское чудо задёргалось и болезненно застонало — медицинский спирт и йод сильно пекли нежную кожу. К тому моменту, как женщина закончила, Русальчик сделал глубокий вдох и медленно открыл глаза, тут же закашлявшись, когда из лёгких стала подниматься вода. Бережно перевернув его на бок, Астрид дала ему прокашляться, после чего переложила на сухие простыни, и стала легонько, чтобы не сделать больно, расчёсывать его роскошные, иссиня чёрные волосы. Мальчик постанывал и дёргался, шлёпая хвостиком по простыни, но вскоре покрасневшие веки сомкнулись и он уснул. Убравшись в комнате, женщина заварила себе и брату ароматный кофе, и они сели за стол, не спуская глаз со спящего существа, которое то и дело вздрагивало, постанывало и металось по подушке в беспокойном сне. Брат и сестра молчали. Вальдемар – потому что не знал, что делать дальше, Астрид – потому что твёрдо решила оставить Русальчика у себя. Только увидев его на берегу, она поняла, что ни за что не отдаст его. Ей было всё равно – девочка это, или мальчик, она хотела оставить ребёнка себе, во что бы то ни стало. Их молчаливые раздумья прервал надрывный крик, и Астрид бросилась к резко севшему на постели мальчишке. И она, и брат отчётливо услышали имя «Том». Еле успокоив хныкающее создание, женщина уложила его обратно, и убедившись, что он снова крепко спит, предложила Вальдемару ещё кофе. Когда она пошла на кухню, мужчина вылетел вслед за ней: — Мы должны вернуть его, Астрид! – схватив сестру за руку, прошипел он. — Но он болен, мы не… — Он не из нашего мира, как же ты не понимаешь? Он оттуда! Это его судьба, ты не имеешь права вмешиваться. — Вальдемар, я должна сообщить тебе о своём решении. Он останется у меня. – твёрдо произнесла женщина, высвобождая руку из нервно сжимавших её пальцев. — Да ты с ума сошла! — Можешь мне не помогать, я сама справлюсь. – её губы уже начинали дрожать от волнения, а на глаза стали наворачиваться слёзы. — Но он звал кого-то, и ты это слышала. У него наверняка есть родные, которые сейчас ищут его! Как ты можешь? — Я уже сказала. Тебе никогда меня не понять, я столько лет мечтала о детях, и ты думаешь, что сейчас я откажусь от подарка с небес? — А что ты скажешь соседям, друзьям? Как ты покажешь его тут, кем представишь? Как он будет тут жить? На секунду решимость пропала из блестящих глаз, и Астрид медленно опустилась на табурет. Брат присел перед ней на колени, и попытался заглянуть в глаза, но она зажмурилась, а по щекам побежали горячие слёзы. В последний раз он видел их на лице Астрид, когда погибли их родители, а это было уже двадцать пять лет тому назад. Она не плакала никогда больше, даже тогда, когда её оставил муж, которого она так любила! Теперь же солёные капли градом катились из её голубых глаз, и всегда такая спокойная и рассудительная Астрид походила сейчас на маленького ребёнка, у которого пытаются отнять игрушку. Прерывисто вздохнув, она сжала холодную руку брата и зажмурившись произнесла: — Я уеду из города. Мальчик стал центром её жизни. Вспоминая тот самый первый день, Астрид очень переживала, что рано или поздно Билл начнёт задавать вопросы. Этот страх поселился глубоко в сознании, где-то рядом с тем чувством, которое кричало разуму каждый день, что русалке не место на земле, среди людей, да ещё и вдали от близнеца. Но слушать этот голос Астрид не хотела, вместо этого она обрезала великолепные волосы Билла, чтобы не привлекать к нему лишнего внимания, когда вывозит его на прогулки.

III

«Сегодня всю ночь я просидел у камней. У тех самых, где видел своего брата в последний раз. Воспоминания подкрались тихо, заставая меня в полной неготовности принять их. Мы всегда любили друг друга, даря всю ласку и нежность, на которую только были способны. Но в ту, последнюю ночь произошло нечто, что навсегда сделало меня принадлежащим ему, одновременно забрав его у меня. Помню, как Билл, проведя кончиком языка по своим губам, шепнул на ухо, чтобы я ещё раз прикоснулся к нему там… Он лёг на бок, и я, повернувшись к нему лицом, сделал, как он попросил. Мы одновременно вскрикнули, разрывая поцелуй, потому что он так же прикоснулся ко мне, и это было приятно до боли. Тонкие пальчики брата заскользили вверх-вниз, и мне казалось, что чувствительная кожа горит от этих прикосновений. Когда я в очередной раз открыл глаза, меня испугало его жалобное выражение лица, а стонал он так, будто ему было очень больно. Глаза были закрыты, и казалось, он вот-вот расплачется. — Тебе плохо? – задыхаясь, спросил я, и крепче обнял Билла одной рукой, другой не прекращая ласкать его. — Томми, ты… — он впился в мои губы, так и не договорив, а потом случилось вот то, сладкое и затягивающее. Теперь мне остались лишь воспоминания. Несколько месяцев назад, я поплыл искать железного монстра, но Элеандре кто-то из рыб рассказал, что видели меня далеко, и она приплыла за мной. Снова кричала, как тогда, в детстве, и стала говорить, что если я всё ещё жив, то и Билл жив. Она сказала, что такие, как мы, всегда вместе и даже умираем в один миг. Значит… Сегодня полнолуние. Нам исполнилось шестнадцать. Где же ты, душа моя?» 13.12.1982 «Что сделал этот человек?» — быстро нашкрябав что-то на клочке бумаги, Билл дал Астрид прочитать. Рядом на столике лежала раскрытая газета, в которой была заметка о первой казни в Техасе, с применением смертельной инъекции. Женщина берегла Билла от подобной информации, но в этот раз забыла спрятать газету, и та нечаянно оказалась среди альбомов для рисования. Тяжело вздохнув, она села на диван напротив, и глядя в любопытные янтарные глазки, попыталась объяснить, ведь скрывать от него всю правду этого мира вечно она не сможет. — Этот человек совершил убийство. За это его тоже лишили жизни. «А зачем он его совершил?» — снова написал Билл, серьёзно глядя на Астрид. — Понимаешь, Билли, он просто запутался. Пошёл не по тому пути в жизни. На самом деле люди совершают очень много разных преступлений. – она снова тяжело вздохнула, — Существует множество вещей, которых нельзя делать. Например, нельзя лгать… Вопросительный взгляд требовал объяснения. — Говорить неправду ради собственной выгоды. Вообще говорить неправду. Билл внимательно смотрел на неё, пока она рассказывала о разных случаях и происшествиях, а потом взял альбом и карандаши, и принялся рисовать. Затем, по просьбе мальчика, Астрид поставила пластинку «Thriller» его любимого популярного исполнителя – Биллу невероятно понравился новый альбом Майкла Джексона. Поцеловав лохматую макушку, женщина ушла дальше готовить обед. С тех пор, как Билл стал жить у неё, она перестала употреблять мясо, птицу и рыбу. Последнее – из-за своего Русальчика, который принадлежал водному миру изначально. А первое потому, что однажды он увидел из окна, как сосед поймал и обезглавил курицу себе на обед. С ним тогда случилась истерика, и Астрид долго не могла его успокоить. К тому же, Билл ел только лиственные овощи и морскую капусту, а после случая с соседской курицей, она поняла, что должна ограждать своё чудо от негативных впечатлений. Телевизор он смотрел, но очень редко, и только старые Диснеевские мультики. Женщина скрывала от Билла его происхождение. Она выполнила свой план, переехав вместе с ним в другой город, подальше от побережья, где представила его, как приёмного сына-инвалида. На прогулки она вывозила его в инвалидной коляске, замотав хвост пледом. Биллу нравились прогулки в парке, или в небольшом лесочке, недалеко от их дома. Он обожал рисовать, а в таких местах всегда было много цветов, птиц и детей. Когда Билл пришёл в себя на следующее утро после того, как оказался в доме Астрид, она поняла, что он ничего не помнит, кроме своего имени. Естественно, она утаила от него, что он звал некоего Тома. Когда она попыталась говорить с ним, то оказалось, как и в сказке Андерсена, что у русалки не было голоса. Когда она стала спрашивать его имя, он только беззвучно открывал и закрывал рот, а потом, смутившись, стал водить пальцем сначала по покрывалу, а потом по поверхности стола. Так она поняла, что нужно дать ему карандаш. Опасливо посмотрев на него, мальчишка, всё-таки, взял непонятный предмет в руку, подозрительно косясь на подсунутую ему бумагу. Астрид сказала, что так можно написать, и слабо улыбнувшись, он вывел ровными буквами: «Гулиельмос». Женщина удивилась такому сложному греческому имени, сказав, что оно очень красивое, на что внизу он написал короткое: «Билл лучше». Когда же она задала вопрос, откуда он, и кто он такой, в его невероятно красивых глазах сверкнули слёзы, и он написал: «Не знаю». Они сидели долгое время в полной тишине, а потом Билл снова написал и протянул листок Астрид. Там был вопрос: «Я человек?» С тех пор прошёл год. Астрид убрала все зеркала, но поскольку особо ни с кем не сближалась, то удивляться на этот счёт было некому. Если же кто-то и замечал это, то списывали на то, что возможно это из-за мальчика-инвалида, и что она просто не хочет травмировать его психику. В магазины одежды она его никогда не брала, и избегала провозить его там, где было много отражающих поверхностей. Поэтому у Билла элементарно не было возможности подумать о своём отражении, тем более, он и не знал, что обычно все люди держат зеркала в доме.

IV

«Прошёл ещё один год. А его нет. Я, наверное, сошёл с ума, потому что теперь постоянно разговариваю с ним так, будто бы он сидит напротив и слушает. Мне кажется, что мы оба умерли тогда, превратились в морскую пену, и не видим друг друга поэтому. Но меня видит Элеандра, и видят другие – немногие, с кем я иногда разговариваю. Значит, это моя жизнь, в которой нет меня. Зато я узнал, почему мы не живём с остальными, почему нас избегают, и почему нас боятся. Нас… НАС давно уже нет, есть только я, но я по-прежнему считаю, что ты со мной. Элеандра рассказала, что у нас нет отражений потому, что мы – отражения друг друга. У всех есть, а у нас нет. Получается, что если тебя нет рядом, то меня не существует, ведь всё в мире имеет отражение. В воде это не так заметно, но выплывая на поверхность, я снова вспоминаю об этом. У меня появились друзья — Андреас и Николетта. Они двойняшки, постоянно вместе, постоянно держаться за руки, постоянно улыбаются. Я тоже так хочу, я не могу так больше, я хочу, чтобы ты вернулся. Зачем же ты ушёл, даже не сказав ничего? Ведь если ты решил уйти и жить отдельно, ты мог бы сказать мне об этом, и я бы понял. Нет, ничего бы я не понял. Я не отпустил бы тебя, или поплыл бы за тобой. Билл… я люблю тебя. Мне ничего больше не нужно в этой жизни. Да у меня и не было ничего в ней, кроме тебя. Брат и сестра часто приплывают ко мне, мы плещемся на поверхности, играем с рыбками, читаем, поём, катаемся на дельфинах, но внутри меня пустота, которую нечем заполнить. Потому что в голове постоянно возникают картинки нашего прошлого. Помнишь, как мы замучили рыбу-шар, и она стала от нас прятаться, чтобы мы не делали из неё мяч, но потом мы её уговорили и она согласилась? В моей жизни нет больше единственной причины жить. Осталась только причина не умереть – это твоя жизнь, ведь если я что-то с собой сделаю, это погубит и тебя. Но всё теперь превратилось в бессмысленное существование с одной единственной мечтой – хотя бы один раз увидеть тебя. Я не выдержу ещё двести восемьдесят три года такой жизни. Не смогу. Билл, вернись, прошу тебя! Лежа на плоском камне неглубоко под водой, наблюдаю за тем, как на её поверхность опускаются танцующие снежинки, тут же растворяясь и превращаясь а воду. Это напоминает мне о том, как ты любил подставлять лицо под эти кусочки замороженной воды, как они красиво смотрелись в твоих волосах, как таяли, попадая на твои губы, и как я слизывал пресные капли. Ты хихикал и говорил, что я смешной. Боже, лучше не вспоминать об этом, иначе я сойду с ума». 28. 11. 1983 Снежные хлопья медленно опускались, ложась на ступеньки крыльца. Некоторые из них залетали под козырёк, завораживая Билла своим плавным танцем и нежными прикосновениями. Закрыв глаза, он с удовольствием подставлял лицо их мокрым ласкам, наслаждаясь свежим морозным вечером. Астрид уже пришла с работы – она работала в одной из местных школ – и хлопотала по дому, устроив Билла в одеялах на крыльце. Сначала он долго рисовал, изображая всё, что только приходило в голову, а потом просто закрыл глаза и позволил снежинкам щекотать щёки, иногда приоткрывая рот, чтобы почувствовать их вкус. Внезапно что-то тёплое коснулось его щеки. Распахнув глаза, он увидел перед собой Теону – рыжеволосую девушку, одну из учениц Астрид. Чмокнув его в щёку, она присела рядом, и взяла его руку в свою. Она часто помогала любимой учительнице, и в конце концов подружилась с её очаровательным приёмным сыном. Конечно же, его немота быстро перестала быть для них проблемой, и чаще они уже не считали нужным говорить. Билл смотрел, а она понимала, и наоборот. Теоне было семнадцать лет – на год младше него. Она была умной, а её жизнерадостность всегда поднимала настроение Русальчику. Ей понравилось это имя, которое когда-то дала ему Астрид, и она часто так называла его. Билл только хмурился, но не возражал. Сейчас же она прибежала к ним с яблочным пирогом от своей матери. Билл по-прежнему не ел обычной еды, но Астрид каким-то образом удавалось скрывать этот факт от остальных. Даже Теона не знала этого, также как и того, почему Астрид на самом деле звала его Русальчиком. Девушка тактично не задавала вопросов, считая, что возможно это из-за того, что у Билла какой-то дефект ножек, уродство, отчего женщина даже в самую жаркую погоду обматывала их плотной льняной тканью. Хотя несколько раз Теона видела на полу переливающиеся рыбьи чешуйки, она не придавала этому значения. К тому же, парень был немым, а это было похоже на Русалочку из сказки, которую Билл очень любил. Рассматривая красочные иллюстрации в книге, он упоённо прочитал эту сказку в первый раз, страшно разрыдавшись в конце, но никаких ассоциаций это не вызвало. Ни слова о Морском Царе, ни о русалках, которые выглядели в точности, как он сам, ничего ему не сказали. Может быть, потому, что он никогда не видел своего отражения, а может, он просто посчитал, что у людей могут рождаться такие дети. Память к нему так и не вернулась, как будто вся прошлая жизнь была напрочь стёрта из его сознания. Ведь на вопрос, откуда он взялся и человек ли он, Астрид ответила уклончиво и невнятно, рассказав что-то о волшебстве перед Рождеством и автокатастрофе. Сейчас, сидя на крыльце вместе с единственной подругой, Билл почувствовал сильную сонливость и попросил её помочь ему вернуться в дом. Вкатив кресло внутрь, девушка ещё раз поцеловала его, отчего на вечно-бледных щеках юноши заалел румянец. Это невинное прикосновение нравилось ему, но после этого он ощущал какое-то странное беспокойство. Ему определённо нравилась Теона, но после таких проявлений её любви, он чувствовал себя как никогда одиноко, и сердце начинало больно покалывать. Так произошло и сегодня. Весь сон, словно рукой сняло, и Билл ещё долго ворочался в постели, пытаясь уснуть.

***

— Русальчик, а ты любишь леденцы? – распаковывая пакет с разноцветными конфетами, Теона протянула мальчику один в виде сердечка. Неопределённо пожав плечами, Билл всё же взял прозрачный леденец, и посмотрел сквозь него на улыбающуюся Теону. — Вот так, смотри! Он сладкий. – развернув свою сладость, девочка лизнула её, продолжая следить за Биллом, который сначала внимательно рассматривал розовый леденец, а потом осторожно коснулся его языком. – Ну как? Дальше на вопросы он не реагировал, задумчиво посасывая сладость и думая о чём-то своём. Он усиленно пытался вспомнить, что это ему напоминало.

V

«Тишина. Пустота. Апатия. Ничего. Тьма. Каждый на свой лад описывает смерть, но это всё – лишь предположения, которые так и остаются предположениями, ведь когда это проверено на собственном опыте, сказать уже ничего невозможно. Для меня смерть – это то, что происходит сейчас. Кто сказал, что смерть – это момент? Смерть может длиться вечность. А то, что произойдёт очень скоро, надеюсь, станет для меня освобождением от страданий. Николетта не знала, что Элеандра никогда не говорила нам о нашей судьбе, и рассказала мне, что такие, как мы, живут всего двадцать два солнечных года. Триста лет отведены другим нашим братьям и сёстрам, но Дети без отражения живут ничтожно мало. Единственное, о чём я молюсь всем силам нашего мира — это чтобы перед тем, как исчезнуть навсегда, я смог увидеть тебя. Просто один раз. Чтобы навсегда запомнить, сохранить в сердце твой образ, часть меня самого. Ведь без тебя я неполный. У нас одна душа, как гласит придание, а потому, как могу я быть счастлив без тебя? Как я вообще могу БЫТЬ, если тебя нет рядом? Уже мёртв, уже не существую. И такая смерть страшнее той, что мы с тобой увидели в тот день, когда гарпуном убило Харуки. Моя кровь невидима, она вытекает постепенно, и когда останется последняя капля, я хочу увидеть тебя. Но поверь мне, если бы мне сказали, что есть способ сохранить твою жизнь, я бы сделал для этого всё – отдал бы свою половину души, только чтобы ты жил и был счастлив. И ты это сможешь. Ведь сейчас ты живёшь где-то далеко и не возвращаешься. Значит, тебе там хорошо. Но молю, дай мне увидеть твои глаза в последний раз. За что же ты так со мной, Билл?» 04.12.1984 «Я хочу пианино» — Астрид прочитала записку и улыбнулась. Билл не был немым, он чётко шевелил губами, произнося слова, и сейчас ей практически не нужны были записки, она и так понимала, о чём он говорит, но мальчик уснул не дождавшись её прихода. Билл очень любил слушать музыку. Слушал он разное: от любимого популярного Джексона, до классических итальянских опер. На Джексона он смотрел с обожанием, и несколько раз «сказал», что хочет быть таким же. Астрид только улыбалась в ответ, еле сдерживая слёзы, и говорила, что однажды его мечта непременно сбудется. Сейчас Билл тихо спал, лёжа на животе и уткнувшись в подушку лицом. Пуховое одеяло сползло, обнажая тонкую спинку, и остальную часть тела, покрытую перламутровой чешуёй. Проведя рукой от шеи до кончика хвоста, Астрид укрыла его, хотя терморегуляцию этого существа она никак не могла изучить. Его тело всегда было еле тёплым, хотя он никогда не замерзал на морозе, при этом часто страдая от головной боли в жару. Собрав разметавшиеся по подушке шёлковые волосы, которые она так любила расчёсывать, Астрид вспомнила о том, что надо бы опустить в море обрезанные локоны, а она всё забывает это сделать. Сейчас волосы Русальчика были до плеч, длиннее она не решалась оставлять — это было бы слишком броско. Мальчик и без того был очень красивым и слишком необычным для того городка, где они жили. Жили бы они в каком-нибудь мегаполисе, никто не обращал бы на них внимания, но на такую роскошь у Астрид попросту не было денег. Продав всё в родном городе, она переехала на новое место, снова устроившись учительницей в школу. Как и полагается, переезд потребовал немалых затрат, но зато в новом домике Астрид сделала очень большую ванную, за счёт одной небольшой комнатки, установив в ней джакузи, чтобы её русалке было удобно и была возможность побыть в воде. Была ещё одна причина, по которой на Астрид уже не подействовали бы никакие доводы в пользу того, что Биллу нужно вернуть прежнюю жизнь: она была начитана в области мистики и мифов о жизни существ из другого мира. Она слишком много читала о русалках и прочих морских обитателях, и когда однажды, неся Билла в ванную, посмотрела в зеркало, то быстро поняла, что держит в руках Дитя без отражения. Единственным способом сохранить жизнь мальчику, было оставить его жить на суше. Она прекрасно понимала, что принимает решение, которое должна была принять природа, и в тот самый момент она поняла, кого так звал Билл во сне в первый раз, и это был единственный раз, когда она слышала его голос. И сердце её сжималось, когда она думала о том, втором, который был точной копией своего брата, но остался в морских глубинах, страдая от разлуки. Однако, зачем-то Всемогущий выбросил на берег именно этого ребёнка, именно его они с братом нашли, именно его она никому не отдаст ни за что на свете.

VI

«Прошло ровно четыре года, как тебя со мной нет. Каждый раз, в полнолуние, я лежу под водой и смотрю сквозь неё на ночное светило. А каждое «наше» полнолуние я прихожу на «наш» камень и ложусь на него, позволяя лунным лучам ласкать меня вместо тебя. Наверное, этот свет – единственный, кому ещё я позволяю прикасаться к себе. Больше никто не может. Мне неприятно. Элеандра что-то говорила мне недавно о том, что нужно следить за собой и выглядеть красиво. Я не понимаю, что она имеет в виду. Если бы был ты, и сказал, как я должен выглядеть, то для тебя я бы делал что-то. Но не для них. Из рассказов Андреаса и Николетты я узнал очень много, а ещё понял, что происходило между нами в ту ночь. Говорят, это «та самая любовь». Правда, я ещё не понял, причём тут она, поскольку не раз видел целующихся Сирен, океанид и тех же русалок, которые вовсе друг друга не любят. Но, оказывается, что у Андреаса и его сестры всё не так, как было у нас. Она увлечена нашим троюродным братом, Сириусом, а вот Анди – не знаю, но явно не ею. Они просто всегда вместе, очень друг друга любят, но также любят и тех, с кем … Как мы с тобой. Но мы были совершенно одни, вокруг нас не было других. А даже если бы и были, то всё равно бы я не захотел этого делать ни с кем больше. Была же Элеандра с нами, а она безумно красивая, я вижу это. Я вижу прикованные к ней взгляды русалок и тритонов, которые с ума сходят, только бы иметь возможность коснуться её. Смотрю, и думаю о том, что будь ты сейчас рядом, я бы, наверное, точно также смотрел на тебя и никого близко не подпускал. Потому что ты принадлежишь только мне. И теперь, думая о том, что где-то далеко ты точно также прикасаешься к кому-то другому… я хочу убить этого другого. Ведь ты любил меня. Ты же любил, Билл? И наверняка ты стал ещё красивее, ещё привлекательнее. Я смотрю на других и они кажутся мне какими-то дефектными, и уродливыми — это отвратительно. Мне нужен ты, сладкий и нежный ты. Очень больно просыпаться по утрам и видеть пустое место рядом, когда воспоминания о том, что обычно там лежал ты, так глубоко сидят в памяти. Как твои волосы вечно меня щекотали, как ты нежно будил меня лёгкими поцелуями, заставляя кожу покрываться мурашками. Страшно понимать, что БОЛЬШЕ НЕТ. Всё, что я вижу перед собой, это наши с тобой места, которые всегда будут напоминать мне о тебе. Кораллы в нашей пещере, наше изумрудное ложе, места наших прогулок, стайки морских коньков, с которыми ты так любил играть. Часто вспоминаю, как я тайком забирал твою любимую золотую рыбку, а ты бросался вдогонку, требуя отдать, а я торговался с тобой, требуя поцелуй взамен. Ты всегда хитрил, и получив свою любимицу, начинал кусаться. Воспоминания. Они все давят на меня. Я хочу, чтобы ты был рядом. Не могу так больше». 23.11.1985 *включаем Memories – Piano cover* Комната Билла была залита светом осеннего солнца, а за окном всё светилось золотом из-за опадающих жёлтых листьев. Свежий запах осени — любимой поры Билла – настраивал на правильный лад и дарил умиротворение, идеально сочетаясь со звуками, лившимися из клавиш нового фортепиано, которое Астрид купила полгода назад. Зайдя в комнату, где музицировал Билл, она тихонько прикрыла за собой дверь, и стала наслаждаться музыкой, которая рождалась из-под тонких, изящных пальцев. Сейчас Русальчик мелодию, которую сочинил сам почти через две недели после того, как инструмент у него появился. Это было удивительно — создавалось впечатление, что он всю жизнь на нём играл. Погрузившись в игру, Билл держал спину ровно, и по его точёным плечам струились переливающиеся, иссиня-чёрные волосы. Астрид затопила печь этой ночью, потому что конец ноября выдался довольно холодным, и потому Русальчика можно было созерцать в его изначальном образе: волосы доставали до середины спины, чешуйчатый, перламутровый хвост переливался на солнце всеми цветами радуги, а кожа была белее мрамора и светилась изнутри. Билл очень любил украшения, и Теона часто дарила ему всевозможные браслеты и кольца, как будто бы он был девушкой, но это нравилось обоим, и поэтому тонкие, длинные руки парня всегда были унизаны цепочками и браслетами. Астрид смотрела на него и не могла поверить, что эта неземная красота сейчас сидит и играет на фортепиано у неё дома. Играя с закрытыми глазами, Билл не знал, что она зашла. Вчера было полнолуние, очередное из тех, которых так боялась Астрид. Она знала, что в эти дни у русалок появлялись ножки, и постоянно боялась, что Билл может встать и пойти куда-нибудь, а потом, через несколько часов, действие планеты закончится, и он окажется не в состоянии передвигаться самостоятельно, где-то далеко от дома. Но словно по волшебству, в период полнолуния, и она, и Билл крепко засыпали. Независимо от того, какое было время суток. В этот день Астрид никогда не выходила из дому, постоянно контролируя своего Русальчика. Своего. Она считала его своим. Она всё так же мучилась от понимания всей несправедливости, что происходила со вторым близнецом, но так уже случилось. Она твёрдо знала, что будет беречь Билла до последнего вздоха. Его дружбе с Теоной она была рада, ведь у Билла совсем не было друзей, а девочка была умной, воспитанной, но в то же время очень жизнерадостной, такой, какая действительно могла поднять настроение одинокому ребёнку. Каждый раз, приходя в свою школу, и видя веселящихся там старшеклассников, горький ком подступал к горлу, и женщина вспоминала о том, о чём старалась думать меньше всего — Билл станет таким же только после двадцати двух, только после смерти второго... Теона тоже начинала вызывать у неё опасения, потому что Русальчик привязался к девочке, это было видно. Возможно, он воспринимал её, как сестру, а может, он чувствовал к ней что-то ещё, но сможет ли молодая, симпатичная, здоровая девушка всю жизнь провести рядом с инвалидом, который… да и как, если он вообще не человек? То, что немой – это ещё не самое страшное, но всё остальное делало подобное немыслимым. В разных книгах писалось по-разному: кто-то утверждал, что после смерти близнеца, Дети, что живут на суше, получают нормальные нижние конечности навсегда, а кто-то говорил, что люди должны быть готовы ухаживать за русалками с хвостами всю жизнь. Астрид всё чаще задумывалась о том, кто будет заботиться о мальчике, когда она отойдёт в мир иной. Если она и доверяла Теоне, в какой-то степени, а именно в той, что девушка смогла бы выдержать всю правду о Билле, то о долговременности этой дружбы говорить было глупо. Билл оставался для этого мира неполноценным, потому что на одной лишь красоте невозможно держаться, и попадись девочке нормальный в физическом отношении мальчик, неизвестно, кого она выберет. Закончив играть, Билл обернулся, даря восхищённой матери – а именно ею он и считал Астрид – самую тёплую и нежную улыбку. Подойдя ближе, женщина крепко обняла своё волшебное дитя. Прошёл год с тех пор, как она купила ему инструмент, и за это время он не только успел изучить нотную грамоту и прекрасно играть, но сочинял сам и великолепно играл большинство композиций... по памяти. В окно гостиной постучали, прерывая их маленькую идиллию – это была Теона. Крикнув ей, что сейчас откроет, Астрид поспешила одеть Билла в длинный просторный халат, и поскольку он изъявил желание прилечь, уложила на кровать, укрыла пледом, и пошла открывать.

VII

*Включаем – Alizbar — Fairy of Melted Snow * «Бирюзовые волны разбиваются на тысячи брызг, а Билл сидит на рифе и хохочет, глядя на то, как волны мешают мне забраться к нему. Наконец добравшись, хватаю его за плечи и смотрю прямо в глаза. Он продолжает хихикать, бегая взглядом по моему лицу и пытаясь понять, что я буду делать. Такой забавный: влажные волосы спутались, липнут к его телу, отдельными прядками спадая на лоб, и точно такие же мокрые, но оттого не менее красивые ресницы подрагивают, когда Билл удерживается, чтобы не моргать – он любит играть в гляделки, каждый раз старается пересмотреть меня, и каждый раз я первым отвожу взгляд. Уложив меня на спину и забравшись сверху, это кареглазое чудо зацеловывает меня, беспорядочно шаря своими тёплыми ладошками по моей мокрой груди – он ведь нагрелся на солнце. Билл целует нежно, будто вуалехвост проплыл, задевая плавником, облизывает своим шершавым язычком мои щёки, причмокивает, как будто ему сладко, а потом говорит: «Том, ты как жабка!» И с писком бросается с рифа в воду, пытаясь удрать от моей «страшной мести». Очнувшись от магии сладких прикосновений, бросаюсь вслед за ним, заставляя рыб броситься в рассыпную, и устремляюсь в заросли ламинарии. Прячется за высокими крупнолистными водорослями, считая, что его не видно. Смешной. Беззвучно подплываю сзади, сразу же обнимая и прижимая к себе спиной. Он вскрикивает от неожиданности, но тут же расслабляется в мои руках, откидывая голову мне на плечо. На нас светит луч солнца, разбавляя плотность морской воды. «Я безумно тебя люблю, Том…» Эти слова всегда будут звучать в моём сердце. Своё счастье нужно ещё уметь удерживать. Боль не утихает, становясь тяжелее и глуше. Я наблюдаю за тем, как мимо пробегают дни и ночи, как незаметно проходит жизнь. Она и так короткой нам дана, так ещё и распоряжаться ею мы не в силах. Ты, наверное, посмеёшься надо мной, Билл, но я научился играть на кифаре и арфе. Они успокаивают меня, а ещё, когда море холодное и тёмное, напоминают твой голос. Я никогда его не забуду. Я всё отдам, чтобы ещё раз его услышать и запомнить его на всю ту бесконечность, которая настанет уже очень скоро. Двадцать четыре месяца. Если за это время я не успею найти тебя, то мне уже ничего не поможет. Только ты знай, что когда придёт та минута, я буду думать о тебе. Я уйду на наши камни и превращусь в жемчуг, вспоминая твои глаза, твои слова, прикосновения и поцелуи. За последний год почти ничего не изменилось. Я плавал в южные моря, я подплывал близко к самым опасным местам, к островам, на которых извергались вулканы, и к железным монстрам. Сам не знаю, зачем. Был даже у берегов Крита, выходил в полнолуние на берег. А ведь мы собирались поплыть туда вместе… ты помнишь? Ты ещё помнишь нас? Наяды и нимфы всё пытались развеселить меня, но как мне улыбаться, если тебя рядом нет? Элеандра, Николетта и Андреас постарались, чтобы остальные относились ко мне нормально, и теперь, пусть и тайком от родителей, многие русалки стали приплывать ко мне. Дальняя Пещера больше не уединённая обитель проклятых, а место радости и красоты. Ещё ко мне приплыли две Королевские моллинезии, и похоже, собираются жить в моём кусте апоногетона. Такие маленькие чёрные рыбки, чем-то напоминающие тебя — тонкие, изящные, удлинённые тела, и чёрная, переливающаяся чешуя. Ничто и никогда не заменит мне тебя и той любви, что ты дарил мне. Сегодня нам исполнилось двадцать». 09.12.1986 — Браво! Ты превосходно играешь, родной! — Да, Билл, это великолепно! Астрид и Теона захлопали в ладоши, когда Билл, перестав играть, развернулся к ним. Его лицо сияло такой блаженной улыбкой, а глаза горели такой радостью, что он казался самым счастливым человеком в мире. И это парень, который не мог ни самостоятельно передвигаться, ни говорить. Вслед за его приёмной матерью и подругой ему аплодировал ещё один человек. Это был Франко Донатони – известный композитор и музыкальный педагог из Миланской консерватории им. Джузеппе Верди. — Поздравляю вас, Билл, вы неподражаемы! Брависсимо! Услышать такую похвалу от человека, стать учеником которого жаждут сотни, было равносильно тому, чтобы услышать голос Бога. Билл учтиво кивнул в ответ, и снова просиял, но скорее потому, что у него действительно получилось безупречно сыграть партию для известного второго концерта Рахманинова. Остального он просто не понимал. От природы привыкший вообще ко всем относиться почтительно, Билл, конечно же, уважал Донатони, как великого маэстро. Но что касалось престижа – эта сторона его волновала меньше всего. Сейчас у него было просто необоримое желание играть, играть больше, играть разное. Он играл, совершенствовался и наслаждался этим в полной мере. Астрид вышла с маэстро в гостиную, куда он вызвал её на пару слов, а Теона, подойдя к Биллу, присела на полу рядом с его креслом, и взяв за руку, посмотрела в глаза, всё ещё искрившиеся от счастья. — Откуда же ты такое чудо? – тихо сказала она, а Билл лишь пожал плечами, — Знаешь, я еле сдержалась, чтобы не разреветься, пока ты играл. Честно. Ты… Но Русальчик не дал договорить — наклонившись к ней, он легонько коснулся её губ своими. Замерев на секунду, девушка вздохнула и стала отвечать. Они бы продолжили, если бы за дверью не послышались приближающиеся шаги. Быстро поднявшись, Теона стала поспешно складывать ноты, пытаясь скрыть разыгравшийся на щеках румянец, и в этот момент в комнату вернулись Астрид и Донатони. — Билли, мой мальчик! У господина Донатони для нас одна прекрасная новость! – торжественно произнесла женщина, опережая маэстро. — Да, Билл, мы с вашей матерью поговорили, и она согласна переехать с вами в Милан, чтобы вы преподавали в нашей консерватории игру на фортепиано и рояле. Также у меня есть ещё одна мысль, сейчас об этом, конечно же, рано говорить, но позвольте вас спросить, — мужчина сделал паузу, а превратившийся в слух Билл, кивнул, — Как вы относитесь к тому, чтобы давать концерты? Русальчик вдруг стушевался и сник, неопределённо пожав плечами, а ясные глаза как-то подозрительно заблестели. Астрид сразу подошла к нему и стала гладить по голове, делая глазами знаки педагогу, чтобы он подождал. Поцеловав черноволосую макушку, женщина шепнула Биллу на ухо, чтобы он не волновался, это вопрос не трёх дней дней, и ещё есть время всё хорошо обдумать и обговорить.

VIII

«Несколько дней назад Андреас проговорился мне обо всей правде, что касается нас. Элеандра из-за этого с ним поссорилась, а я сказал ей, чтобы она больше никогда ко мне не приходила. Однако сразу же об этом пожалел, и бросился просить прощения. Она простила, но её взгляд, исполненный сочувствия и жалости, резанул меня слишком глубоко. «Одно Дитя отражения выживёт в том случае, если его заберут к себе люди» — так сказано в предании. Андреас рассказал, что зефиры не раз видели тебя с людьми. Они все знали, где ты, и что с тобой, но молчали, а я всё это время сходил с ума, искал тебя, звал, просил вернуться. Почему они не сказали мне всё сразу? А ты, Билл, неужели ты думал, что я бы не позволил тебе, знай я о пророчестве. Они сказали, что ты знал эту тайну, потому и ушёл к людям. Но я не верю. Я знаю, что ты не мог так поступить, ты бы ни за что не бросил просто так, не ушёл бы, ничего не сказав. Ведь ты говорил, что любишь меня. Что же такое случилось? Зефиры сказали, что в ту страшную ночь тебя отбросило волной, и что тебя забрали женщина и мужчина. Это было на берегу, что в нескольких милях на юго-восток от нашей пещеры. Так неужели мне нужно было ждать шесть долгих, мучительных лет, чтобы узнать, что ты цел и невредим? Николетта зачем-то стала меня убеждать, что ты это спланировал, и я попросил её больше не показываться мне на глаза. Она хмыкнула, обозвав меня каким-то непонятным словом, но когда я спросил у Элеандры, она объяснила, что та нахваталась дурных словечек у людей, но тем не менее, Элеандра сама посмотрела на меня как-то странно и спросила: «Тебе что, не нравится Николетта?» Я сказал, что нравится, но я никогда не буду счастлив без тебя. Я только не могу понять, что же в этом такого странного, что я люблю тебя и не хочу забывать? Сейчас я понимаю, что никогда больше тебя не увижу. Остались жалкие двенадцать месяцев, и я не думаю, что за этот год что-либо изменится. Тем более, когда подходит срок, ты точно не приблизишься к морю. А самое главное, я теперь этого не хочу. Я ничего не хочу. Я хочу, чтобы эти пустые дни пролетели как можно быстрее, и всё закончилось. Я не хочу быть. И если это – окончательное растворение и погружение в небытие, то… но боже мой, даже после этого я хочу хранить твой образ. Ведь за смертью и пустотой что-то есть, пустота это уже то-то, она должна быть в чём-то! Но ни одна книга не даёт на это ответа! Правда, о чём же это я говорю? Разве смог бы ты сказать мне напрямую? Ты любишь меня, и я это знаю, это они все не знают, а я… это же моё сердце – половина твоего. Мы – одно неразделимое целое. И никто не переубедит меня в обратном. А значит, ты не смог бы. Твоё сердце разорвалось бы от боли, если бы ты попытался сказать мне правду, и сообщить, что уходишь навсегда. Если бы в тот момент не налетела та волна, то неизвестно, спасся бы ты, или нет. Высшие силы сами вытолкнули тебя из этой смертельной для тебя морской пучины. Я уверен, что ты просто не смог бы мне этого сказать. Но знай, любовь моя, что я помню всё. Каждое мгновение рядом с тобой, каждый твой вздох и каждый взгляд. Я помню твой запах, твой вкус, и тебя всего на ощупь. Элеандра говорит, что мы были точными копиями друг друга, но ведь отражения у меня нет, и я не могу посмотреться в зеркало, чтобы увидеть твоё лицо. Так и себя возненавидеть недолго – быть тобой, но не в состоянии увидеть этого. Предание гласит верно. Проклятая двойня. Начинается шторм». 02.12.1987 — С днём рождения, Русальчик! — С днём рождения, радость моя! — Будь счастлив, сынок! В маленьком, заваленном снегом домике, было жарко и весело. Небольшой журнальный столик в гостиной был уставлен всевозможными сладостями, и всюду были расставлены вазы с розами. Сегодня праздновали день рождения Билла. Поскольку Астрид и её брат нашли мальчика на берегу именно второго декабря, этот день она официально записала в документах, которые, благодаря своим связям помог оформить Вальдемар, как его день рождения. Русальчик был записан, как беспризорник, которого нашли на берегу и приютили в полицейском участке, и которого, в последствие, усыновила Астрид Бйорк. Теперь его звали Вильгельм Бйорк, и весной они должны были переехать в Милан, по приглашению Франко Донатони. В течение года к Биллу приходил преподаватель одной из местных музыкальных школ, который должен был выдать ему сертификат, с которым бы его приняли в Италии, где маэстро уже помог бы сделать всё надлежащим образом. Билл творил с инструментом нечто невероятное, и ему не нужны были никакие учителя, разве что ради справки. Астрид вовсю занималась вопросами переезда и продажи недвижимости. Она решила, что так будет даже лучше, чтобы парню никогда ничего не напомнило о родном побережье. Ей больше не казалось неправильным то, что она вмешивается в его жизнь. Она была слишком уверенна в том, что Биллу не место в море, тем более, с его участью. Раньше она больше мучилась этим вопросом, но около года назад приняла для себя решение больше не вспоминать и не думать: «А правильно ли?». Сегодня на день рождения Билла приехал и Вальдемар, поскольку на следующий он уже вряд ли смог бы попасть. Если всё сложится благополучно, думал он, то в это время через год сестра с Биллом будут уже в Милане. Теона была сегодня тоже красива: чёрное облегающее платье до колен, совсем немного косметики на лице и пышные рыжие волосы, собранные в высокий хвост. Билла Астрид тоже приодела, как могла. Поскольку удобнее всего было одевать на Билла что-то длинное и полностью закрывающее его до кончика хвоста, она уже давно шила на заказ длинные сорочки, которые сверху выглядели, как обычные рубашки или блузоны. Поэтому сейчас всё выглядело так, что он сиял в чёрной атласной рубашке, на шее был подарок Теоны – цепочка из белого золота, а волосы были забраны назад в длинный хвост – она больше не стригла Билла, слишком жаль было срезать такие чудесные волосы. Тонкие пальцы Русальчика были унизаны кольцами, а ту часть тела, которую надлежало скрывать от Теоны, она дополнительно аккуратно обернула шёлковым фиолетовым покрывалом. Было около восьми часов вечера, когда наевшись сладостей и наговорившись вдоволь, все четверо дружно отдыхали возле телевизора и смотрели «Назад в будущее», который Билл так любил. Фильм закончился, и Вальдемар переключил на канал с новостями, где шёл репортаж об очередном заседании Международной китобойной комиссии, члены которой ещё в 1982-ом году проголосовали за принятие моратория на весь коммерческий китобойный промысел. Поскольку Япония требовала отмены моратория, США пригрозили ей санкциями, а журналисты, в свою очередь, подобрали материал, который должен был затронуть неравнодушные сердца. Женщины вышли на кухню, чтобы сварить кофе, когда услышали какой-то непонятный шум и голос Вальдемара, который звал а помощь. Оказалось, он просто не успел переключить, и Билл увидел съёмку, на которой гарпун пронзал белобокого дельфина... Успокоить Билла удалось только к часу ночи, с ним случилась страшная истерика, он беспрерывно плакал, беззвучно что-то шептал, закрывая лицо руками и отбиваясь от всех, кто пытался к нему подойти. Астрид попросила Теону уйти, боясь, что девушка может заметить то, чего ей не следовало знать, но та уже успела. Потому что когда только Билл увидел первые кадры, мгновенно сработал засевший глубоко в подсознании инстинкт самосохранения. Доли секунды и он уже лежал на полу, а по его движениям было понятно, что он пытался уплыть… Тогда Теона и заметила, как в полах длинной чёрной сорочки мелькнул перламутровый рыбий хвост. Ей сейчас нужно было время, чтобы осознать и принять увиденное, потому она не стала возражать, когда Вальдемар осторожно предложил провести её домой. Когда он вернулся, они с Астрид ещё долго сидели возле беспокойно метавшегося во сне Билла, и думали, что делать дальше. Однажды Астрид уже успокаивала его полночи, когда зазевавшись в супермаркете, случайно проехала с ним через отдел рыбы и свежего мяса. Но тогда ему было шестнадцать, и он сам шёл на контакт – постоянно жался к ней, и пытался говорить. Сейчас же удалось его успокоить только при помощи снотворного. «Том!» — Билл уже в который раз выкрикивал во сне это имя, а женщина сидела рядом и рыдала. Ничего не забылось, ничто не ушло. И если сейчас это был сон, то завтра или через полгода — неважно – это может произойти в любой момент, и тогда Билл её не простит. И самое страшное – это если он всё знает о придании, и о том, что если он останется жить на суше, то его близнец всё равно умрёт. Ведь если память вернётся к Биллу полностью, неизвестно, чего можно от него ожидать. Вальдемар вышел на крыльцо покурить и собраться с мыслями. Он решил уговорить сестру рассказать Биллу правду и вернуть его морю и брату. Теона тем временем, рыдала в своей спальне. Романтичная и по уши влюблённая в Билла, она сразу стала вспоминать все связанные с русалками легенды. Сразу нашлись объяснения всем его талантам и странностям, красоте и чистоте. Промучившись остаток ночи, она также приняла своё решение. Тем временем море беспокоилось, его холодные воды бушевали, а красноволосая русалка металась по подводному царству в поисках того, второго – единственного, кому принадлежал Билл. Она не знала, что его сбило штормовой волной с высокого рифа, и сильно ударило о камни мощным подводным потоком, и только под утро одна маленькая скалярия сообщит, что видела бездыханное Дитя без отражения среди скал.

IX

«Годы, месяцы, недели, дни. А теперь часы. Пустые и ненужные. Ненужные потому, что в твоей жизни они уже никакой роли не сыграют — ты будешь жить и без них, а в моей они тоже ничего не значат. Ведь они всё равно будут проведены без тебя. Так какой в них толк? Зачем я вообще живу до сих пор? Нет, толк есть, потому что до того, как нам исполнится двадцать два, твоя жизнь ещё имеет отношение к моей. Поэтому я доживу их, думая о том, что это всё ради тебя. Но я уверен, что ты меня никогда не вспомнишь. Год назад, на рифах, я страшно испугался. Ведь нельзя было, чтобы со мной что-то случилось, я должен был беречь тебя. Элеандра нашла меня тогда, и забрала домой, в нашу пещеру. Наша – это значит твоя и моя, Билл. Как и я сам, наш дом принадлежит только тебе. Я не убрал ни одной ракушки, что ты так упорно собирал, ни одного жемчужного украшения, ни одного камушка. Недавно вспоминал, как я насобирал разноцветных ракушек и расставил их у нас в пещере на кораллах, а когда мы утром проснулись, оказалось, что половина из них расползлась, и я сильно расстроился, нам тогда было девять, по-моему. А ты поцеловал меня в нос, и сказал, что я просто не умею отличать пустые ракушки, и через час насобирал для меня целую гору. Они тоже всё ещё стоят здесь на своих местах. Только… твоя любимая золотая рыбка умерла. Из всего, что было когда-то, остались воспоминания только о тебе. Хотя больше в моей жизни ничего и не было. Я помню, что когда-то жил, а не доживал в полной пустоте. И всё же, заветной мечтой осталось увидеть тебя, мой сладкий. Как бы я хотел взглянуть на тебя, прежде чем исчезнуть. Я не знаю, что будет там, откуда не возвращаются, и будет ли что-то, но твой образ я хочу сохранить навсегда. Я думал, что последний вечер я проведу на тех самых камнях, где я видел тебя в последний раз, но и этой мечте не суждено сбыться. После того случая, Элеандра выхаживала меня несколько месяцев. Сначала не было сил, а потом не нашлось такого желания. Я просто лежу на нашем ложе из бледно-розовых кораллов, покрытых мягким морским мхом, и смотрю в никуда. Мимо меня проносятся стаи разноцветных рыб, а моллинезии по-прежнему играются где-то в углу. Мне не хочется есть, не хочется выплывать на солнце. Иногда, когда я слишком глубоко погружаюсь в воспоминания, я забываю, что тебя нет рядом, и мне становится спокойно и сладко. Тогда я беру кифару или сажусь за арфу. Перебирая струны, я пытаюсь изобразить тебя с помощью звуков. Одни ноты становятся твоими глазами, другие – твоим волосами или улыбкой, а ещё какие-то превращаются в моём сознании в твой голос. Но, в конце концов, и этот образ рассеивается, и тогда наступает реальность. Реальность, в которой тебя со мной нет. И всё повторяется – кровавые слёзы и резкая, нестерпимая боль. Я не поднимаюсь на поверхность уже очень долго, я не знаю, что происходит в Царстве, даже когда Элеандра что-то рассказывает, я не слушаю. Мне всё равно. Но одно она пообещала для меня сделать. Долго возражала, говоря, что ей будет слишком больно это выполнить, но это моё последнее желание: когда Луна превратит меня в жемчуг, я хочу, чтобы Эллис собрала его и сделала ожерелье. Потом она должна будет сделать так, что оно окажется у тебя, поскольку я уверен в том, что она знает, где ты живёшь, но скрывает от меня. Они все знают и все молчат. В том мире жемчуг ценится больше, чем здесь, и я думаю, что он ещё долго будет у тебя. Когда пришла эта мысль, я понял, что не всё так плохо, ведь тогда я буду постоянно ласкать твою шею и слушать тихие удары твоего сердца». 09.11.1988 «Прощай, Русальчик…» — заводя машину, Теона ещё раз обернулась на тёмное побережье. Глаза жгли непролитые слёзы, которые она сдерживала, прощаясь со сказкой, которую только что отдала чёрному, холодному морю. Почти год прошёл с того случая, когда у Билла случился нервный срыв, а память вернулась, превратив в ад его жизнь, а соответственно жизнь Астрид и Теоны. Проснувшись следующим утром, после своего дня рождения, он снова стал плакать, а губы непрестанно шептали имя, которое до этого он произносил лишь во сне. Когда к нему подходила Астрид, либо Теона с Вальдемаром, он хватал за руки, и беззвучно шевеля губами умолял о чём-то, а когда ему давали бумагу и ручку, он мотал головой и сжимался на постели комочком. Из его глаз всё время текли крупные, горячие слёзы. Теона пришла утром, чтобы сказать Астрид о том, что она уже всё знает, но это никак не отражается на отношении к Русальчику, и она собирается помогать им, как и прежде. Переезд в Милан был назначен на конец марта, и нужно было, чтобы мальчик пришёл в норму к этому сроку. Однако, уже через месяц стало понятно, что положение куда серьёзнее, чем казалось. Всё усугубилось тем, что Астрид соврала Биллу, сказав, что его брат давно умер, а она просто не хотела говорить ему об этом, чтобы не ранить. Но Билл почувствовал неладное, хотя точно сказать, сколько ему сейчас лет, он не мог. А о том, что отражение появляется после смерти близнеца он попросту не знал, он вообще до сих пор ничего не знал точно о пророчестве. Астрид предусмотрительно не рассказала этого. Первые две недели Билл постоянно плакал, отказывался от еды, и никак не реагировал на Астрид. И только Теона смогла «разговорить» его по прошествии двух с половиной месяцев. Она сказала, что теперь знает о его природе, и хочет помочь. Тогда Билл сам попросил бумагу и ручку, и в течение двадцати минут что-то сосредоточенно писал, а потом зачёркивал, снова писал, а потом снова зачёркивал, и в итоге показал ей всего два коротких предложения: «Том – это мой брат, моё Отражение. Я люблю его». Слово «Отражение» было написано с большой буквы, и Теона переспросила, что это значит. В ответ Билл потребовал дать ему зеркало. Вот тогда-то она и поняла, что ещё странного было дома у Астрид — там не было зеркал. Женщина держала одно небольшое зеркало далеко в шкафу, а больше их нигде не было, даже в ванной. Девушка протянула Биллу своё маленькое зеркальце, но заглянув в него вместе с ним, никого, кроме себя, там не увидела. Если бы только Билл знал легенду полностью, он тотчас бы успокоился, узнав, что Том ещё жив и ждёт его. Рассказав это всё безутешной Астрид, которой пришлось даже уволиться, чтобы всё время проводить с Биллом, Теона решила сама всё узнать о русалках, и около месяца оббивала пороги местных библиотек, в поисках необходимой литературы. Билл, тем временем, полностью ушёл в себя. Часами мог сидеть и смотреть в одну точку, или лежать с закрытыми глазами, не реагируя ни на какие внешние факторы. Вальдемар нашёл психиатра, который согласился осмотреть парня, не задавая лишних вопросов, и тот, после полутора часов, проведенных с Биллом, поставил диагноз: «Маниакально-депрессивный психоз». Зато, после общения с доктором, Русальчик снова стал рисовать. Поначалу все думали, что он рисует себя, но однажды он просидел с карандашом в руке ночь напролёт, а наутро Астрид рыдала, сидя на полу возле его кровати, а в её руках был листок с рисунком, с обратной стороны исписанный одними и теми же словами: «Том, прости меня». Так прошло полгода. Конечно же, в Италию они уже не поехали, в последний момент отменив продажу дома, а состояние Билла то улучшалось, и он просился в море, то ухудшалось, и тогда он снова впадал в истерику, плакал, а потом неделями ни на что не реагировал. На самом деле Астрид даже попыталась смириться с тем, что спасти Билла от его судьбы невозможно, и скорее всего, позволить ему вернуться к близнецу будет единственным выходом, но теперь это чисто физически представлялось невозможным, потому что он был слишком слаб и часто впадал в беспамятство. Выпускать его в открытое море в таком состоянии женщина боялась. Когда Билл снова начинал сильно плакать и проситься к Тому – а обострялось это в дни полнолуния — она давала ему прописанное доктором успокоительное, которое хоть и не имело того эффекта, что полагалось, всё же успокаивало несчастное существо, которое буквально высыхало с каждым днём. Выходить на улицу, даже просто посидеть в садике, он отказывался категорически. Начитавшись книг, Теона рассказала Русальчику всё, что ей удалось узнать, а также о том, каким образом действует закон Детей без отражения. В его глазах тогда сверкнула такая отчаянная надежда, что сердце девушки чуть не разорвались от боли. Решив довести дело до конца, она поехала в родной городок Астрид, и дождавшись полной луны, пошла на закате к морю. Дул пронизывающий, осенний ветер, а солнце уходило за горизонт в сопровождении кроваво-красных облаков. Побережье было безлюдным, и тихим. Взобравшись на один из больших камней, Теона стала просто смотреть на воду, слушая приятный шум морского прибоя. Когда солнце скрылось там, где море уходило в небо, Теона почувствовала, что сзади кто-то стоит. Обернувшись, она увидела странно одетую, красивую девушку с копной медно-рыжих волос, и большими, зелёными глазами, что светились странным светом в вечерних сумерках. Это была Элеандра, которая в очередной раз вышла погулять по берегу, и «услышав» печальные мысли Теоны, поняла, что та пришла именно к ней. Разговор был долгим и тяжёлым, но после него Теона вернулась преисполненной решимости отвезти Русальчика домой. Может быть, Билл, проигнорировал бы очередную попытку вывести его на разговор, если бы девушка не начала сразу с главного: «Твой Том жив». В течение всех последующих дней, вплоть до дня отъезда, Билл отказывался даже слушать извинения, увещевания и слёзные мольбы Астрид, просто закрывая руками уши, когда та пыталась заговорить с ним. Ранее бывшие такими добрыми и мягкими, цвета гречишного мёда, его глаза стали почти жёлтыми, а взгляд их — холодным и безразличным. Пятнадцать минут назад Теона передала Билла непосредственно Алеандре, попрощавшись с ним навсегда. Это было слишком больно – понимать, что через несколько дней это нежное существо навсегда исчезнет с лица земли. Не станет его светящейся, жемчужной улыбки и невероятно красивых, но таких печальных глаз. Останутся только сладко-горькие воспоминания и стопка рисунков, которые она будет пересматривать каждую ночь. А ещё поцелуй, на всю жизнь оставшийся на губах.

X

«Вот и всё. Сначала я ждал тебя, потом смерти, потом ничего. Осталось сто часов. Сто часов до полнолуния, сто часов до того, как я стану ожерельем, которое, может быть, ты будешь носить. Я уже не могу дождаться. Ты идеален. В тебе есть только красота и любовь, всё только самое прекрасное, что можно найти в этом ужасном мире. Странное видение. Я давно не ел, и теперь меня будут мучить галлюцинации, но так даже легче. Я вижу тебя? Билл, это ты? Почему же ты молчишь и плачешь? Ну скажи же мне, что любишь меня, просто скажи, раз уж приснился мне. Знаешь, за все эти годы ты ни разу мне не приснился. Мне вообще не снились сны, представляешь? Глухая пустота по ночам сводила меня с ума, а сейчас, наверное, это та самая связь Детей без отражения. Каждый перед смертью должен увидеть своё отражение. Значит, это я. Но когда же это у меня волосы стали чёрными? Родинка? Нет, Билл, это ты, но почему же ты плачешь? Я уже и плакать перестал – слёз нет, закончились уже. Наклонись поближе, братик, я почти ничего не вижу. Но какое же это видение тогда? Ведь глаза мои закрыты, если я сплю, сны не глазами смотрят. Наклонился ближе? Неужели ты всё ещё слышишь мои мысли? Помнишь, мы всегда слышали друг друга. Иногда ты так мучил меня по ночам своими мыслями, что я просил тебя не думать. Сейчас бы всё отдал за одну такую ночь. Ты целуешь меня? Я не могу тебе ответить, у меня нет сил. А так хочу. Боже, Билл, за что ты так со мной? Я ведь не доживу так до полнолуния и умру от разрыва сердца. А как же ты тогда? А ты изменился так сильно. Но запах остался твой, и руки по-прежнему нежные, и губы по-прежнему сладкие. Дай же вдохнуть в последний раз, Билл, надышаться тобой, потому что когда видение уйдёт, я снова начну мучиться этой болью. Твои слёзы всегда были солонее морской воды, вот и сейчас они капают мне на лицо — такие тёплые, целуют меня. Сейчас снова привязываешь меня, а потом опять исчезнешь, превратив последние часы в ад. Вот уже и на моих глазах слёзы, и они мешают видеть тебя, пеленой застилая глаза… только не это, нет! Билл!» 99 часов до полнолуния. Расставшись с Алеандрой, которая встретила его со слезами радости на глазах, Билл, плывя в ледяной воде, начинал вспоминать все те места, которые когда-то служили ему домом. Сейчас почти все обитатели подводного царства спали, лишь иногда встречались какие-то рыбы, а старый осьминог Октавиус по-прежнему стоял на страже дворца Посейдона. В голове Билла маленькими искорками вспыхивали воспоминания, освобождая память от земных оков. Сейчас ему казалось, что всё то время, проведенное на земле, было не более, чем сном, в котором он пробыл совсем недолго. Билл снова чувствовал себя пятнадцатилетним мальчишкой, и всё вокруг было почти таким же, как и ровно семь лет назад. Покружившись и несколько раз сделав сальто, наслаждаясь такой приятной поддержкой моря, Билл и сам не заметил, как добрался до Дальних пещер. Оказавшись под бледно-розовыми сводами, он почувствовал, как тревожно забилось сердце. В глазах стояла картинка того, как обычно брат радостно встречал его, кидаясь на шею и зацеловывая. По отдельности они плавали редко, но если такое случалось, Том всегда выныривал откуда-нибудь, чем часто его пугал. Стояла тишина. Ночью в Дальних пещерах всегда тихо, но сейчас даже растения не колыхались. Это была какая-то мёртвая тишина. Проплыв вглубь, Билл заметил, что всё внутри покрылось мелкими тёмными водорослями и больше не мерцало, хотя свет растущей луны хорошо попадал туда, да и рыбы-светильники были на своих местах. Морские звёзды всё так же мирно спали в углах, а ракушки и шкатулки с жемчугом стояли там, где он их помнил. Даже три больших рубина, которые они с Томом нашли в каком-то затонувшем ещё лет триста тому назад фрегате, так и покрылись мхом на коралловой полочке. Дыхание стало поверхностным, а грудь будто сжало стальными тисками, когда Билл приблизился к тому углублению, которое служило им спальней. Одинокая рыбка, освещавшая помещение, вздрогнула и вильнув хвостом, стала кружить над… *включаем — Alzibar — Out of Time Fairytale* На изумрудном ложе из морского мха, сжимая в руке кифару, лежал ОН. Лицо его сильно изменилось за эти годы, но осталось для Билла таким же родным и прекрасным, только казалось неестественно бледным, с зеленцой. Тело было худым и всюду покрыто водорослями, а волосы… прекрасные золотые волосы свалялись и больше не блестели, спутавшись и помутнев. Подплыв ближе, Билл опустился на мягкий мох рядом, и разрыдался. Он до сих пор не мог поверить в то, что смог забыть его, забыть всё, что с ними происходило, их жизнь, их дом. В тот же миг глаза, которые когда-то были яркими и светящимися, распахнулись, и Билл увидел пустой, безжизненный взгляд, а потом услышал голос брата, хотя губы его оставались сомкнутыми. Они всегда читали мысли друг друга, и то, что сейчас слышал Билл больно резало сердце, заставляя сгорать от чувства вины и безысходности. Пока он, Билл, спокойно жил с людьми в счастливом беспамятстве, Том проходил через адские муки и медленно угасал в полном одиночестве. То, что испытывал Билл сейчас, находясь в полном сознании, было похоже на концентрированную форму всей той боли, что мучила Тома последние семь лет. Том всё говорил и говорил, очень тихо, а в ответ Билл не мог и слова вымолвить. Мысли исчезли, а сам он забыл как дышать. Сквозь пелену слёз он смотрел на свою драгоценность, и понимал, что последние семь лет и без того короткой жизни, он бесцельно растратил, вместо того, чтобы быть с тем, кому всецело принадлежало его сердце. Самый любимый, самый близкий, самый прекрасный и самый добрый, его брат нуждался в нём, как люди нуждаются в воздухе, а рыбы в воде. И ни в чём не винил. В его словах не было и капли обиды, только любовь и отчаяние, которые теперь раскалывали Биллу сердце на куски. За что так произошло, за что судьба сотворила это с ними, когда они так любили друг друга и были одним неразделимым целым? — Я люблю тебя! Билл закричал так, что эхо, образовавшееся в пещере, заставило морские воды завибрировать, а на поверхности появились волны. Но Том его уже не слышал. Его глаза закрылись, а Билл прижался к его груди и услышал, как тихо и медленно бьётся его сердце. Откинув в сторону кифару, которую так крепко сжимал в руках его брат, Русальчик прижался к нему всем телом, и стал беспорядочно целовать его бледные щёки, веки, брови, губы, оттирая с них водоросли, и пытаясь вдохнуть в него хоть немного жизни, жарко исцеловывал ледяные ладони безжизненно раскинутых рук. — Прости, прости, прости… — захлёбываясь слезами, шептал Билл, сжимая в ладонях лицо своего Отражения, — прости меня, любимый, я здесь, слышишь? Я не уйду, я никогда больше не уйду от тебя никуда, ты слышишь меня? Открой глазки, мой маленький, прощу тебя… — Это ты? – бледные губы приоткрылись, а вслед за ними дрогнули длинные, пушистые ресницы. Услышав слабый родной голос, Билл только закивал в ответ, и посмотрел в эти мутные глаза, с трудом узнавая в них глаза своего брата. Том никогда не был таким. Он часто был меланхоличным и задумчивым, но не таким! — Я, любимый, это я. Я не уйду, малыш. Прости меня, прости, любовь моя… — Навсегда? – ослабевшими руками Том с трудом обвил своё долгожданное видение, которое так внезапно стало явью, — Ты не уйдёшь? Билл только замотал головой из стороны в сторону, глотая горькие слёзы, и пытаясь поверить в то, что он успел. Ведь больше всего он боялся не успеть. Значит, всё было правильно, и до полнолуния оставалось около четырёх суток. Том медленно повернулся на бок, и из последних сил прижал к себе родное, тёплое тело, уткнувшись носом рыдающему брату куда-то в шею. Он лежал несколько минут, не проронив ни звука, а потом и из его глаз хлынули слёзы — Том осознал, ЧТО он спросил сейчас у своего близнеца. Значит, Билл решил быть с ним до самой…? — Уходи, — прошептал он на ухо, дрожащему и всхлипывающему Биллу, — Уходи, я не хочу, чтобы это было концом. Слова давались сейчас тяжело, но не будь Том так слаб, он бы сию же минуту закричал Биллу, чтобы тот ушёл, чтобы жил, а не умирал здесь рядом с ним. Вдруг осознав, что означало возвращение Билла, он понял, как это было нечестно, несправедливо и жестоко — желать его возвращения. Сейчас Том прекрасно видел, что Билл несомненно останется с ним, вместо того, чтобы сохранить свою жизнь. «Ты – моя жизнь». – читая его мысли, Билл приподнялся и посмотрел ему в глаза: «Я и так растратил её впустую, так неужели ты думаешь, что я уйду сейчас, когда ко мне вернулось сознание? Чтобы сохранить пустоту?» — У тебя есть шанс, ты уже был там. Ты сможешь. – вслух ответил Том, пытаясь сосредоточить взгляд на любимых карих глазах. — У меня есть шанс исправить то, что… — дальше Билл не мог говорить, его голос снова задрожал, и он впился поцелуем в холодные губы, которые мягко приняли его, раскрываясь на встречу, и впуская внутрь рта, даря давно забытый, родной вкус. Слабыми руками Том нежно гладил его по спине и плечам, а Билл в ответ крепко прижимал его к себе. Так крепко, что Том болезненно застонал, и вяло улыбнулся: — Хочешь сразу задушить меня? — Прости меня, малыш, — Билл нежно посмотрел на брата, и коснувшись губами кончика его носа, спросил, — Что с твоими волосами? — Я их не расчёсывал просто… Незачем было, — грустно усмехнулся Том, а в его глазах снова блеснуло беспокойство, и он серьёзно спросил, — Ты не жалеешь? — Том! – выдохнул Билл, — Я не знаю, как жить без тебя! — Но ведь если ты вернёшься, то память снова исчезнет, и тебе будет житься спокойно, ты никогда ничего не вспомнишь. Элеандра говорила, что как только я… — Замолчи, слышишь? Замолчи! Я хочу помнить тебя до последнего вздоха, когда бы он ни настал. Я больше не смогу так, Том! Билл всматривался в бледное лицо своего брата с таким вниманием, заново изучая каждую чёрточку, с таким обожанием блуждая взглядом по родным чертам, что не возникало никакого сомнения в его словах. Он смотрел на любимого близнеца и не мог понять, как он жил без него всё это время? Как мог забыть и оставаться так далеко, не глядя в эти родные янтарные глаза, не касаться нежных, изящных рук, и не сцеловывать улыбки с этих сладких и божественно красивых губ? Как можно было дышать без его вдохов и выдохов и жить, не слыша ритма его сердца. Том всё ещё боялся смотреть на него, а сомнения в том, что возвратившееся счастье – не иллюзия, и не плод его измученного воображения, не покидали его до самого конца. И Билл это чувствовал. От этого было больнее в сотню раз. Он хотел быть для Тома реальным и осязаемым, но тот настолько привык жить в своей боли, что сейчас поверить в то, что Билл наконец-то рядом, было для Тома поистине сложным. Дети без отражения никак не могли друг от друга оторваться, сливаясь, пропитываясь, прорастая друг в друга. Обоих била крупная дрожь, движения были беспорядочными, дыхание рваным, а сквозь сумасшедшие поцелуи они пытались говорить слова, которых обоим не хватало всё это время — слова на их собственном, никому другому непонятном языке, которые они могли сказать только друг другу.

ЭПИЛОГ

«Ты в моём сердце, в моём уме, в моей жизни, в моём дыхании, Том… ты во мне, а я в тебе. Ты всегда будешь моим, а я буду твоим, как бы ни пыталась жизнь нас разорвать. Мы не подчинимся ни одному правилу, и пойдём против всех пророчеств и законов природы. Мы будем делать только то, что мы хотим и когда хотим, нас ничего не будет сковывать, и мы будем любить друг друга всегда. Том, только ты и я, и никого постороннего. Я всегда буду смотреть в твои глаза и тонуть в них, я буду просыпаться и засыпать в тебе, в мире, где есть ты и только ты. Потому что это моя мечта, которая могла быть реальностью уже сейчас, но сознание сыграло злую шутку. Рок. Но, значит, это незакончено, а раз незакончено, то однажды продолжится. Я люблю тебя, и я знаю, что это навсегда, это никогда не станет прошлым. Если сейчас судьба распорядилась нас разлучить, то мы её перехитрим: мы превратимся в жемчуг, но жемчужины обязательно соберут и нанижут на одну нитку. Даже тогда мы будем вместе, Том, вот увидишь. Мы никогда не перестанем существовать, а я всегда буду любить тебя одного, обожать, боготворить, восхищаться и принадлежать только тебе». «Ты не виноват, ты не знал ничего, также как и я. Вне моря русалки теряют память. А о том, сколько нам жить и за счёт чего можно сохранить эту жизнь, никто из нас не знал. Так разве это твоя вина? Я бы всё равно тебя ждал, до последнего. И если бы ты не пришёл, я бы всё равно сейчас сидел здесь и видел тебя. Потому что ты в моём сердце, Билл. Точно так же, навсегда. Я ждал и просил вернуться только потому, что хотел увидеть тебя хоть раз, перед тем, как уйти в темноту. Ведь там темнота, Билл, а вдруг там ничего нет? Вдруг просто ничего и я никак тебя не увижу? Ведь придание гласит, что у нас нет душ и сердец, что…» «Предание. Том, этого не может быть! Как это – нет сердца? Оно есть, иначе бы оно не билось. Мы не любили!» «Но другие же…» «Другие просто не хотят почувствовать их. Живут по правилам, написанным кем-то, и кем-то ещё перекрученным. Они не хотят почувствовать своих сердец, прячутся от любви, как наша мать». «Элеандра показывала мне её. Она, конечно же, узнала меня, но быстро уплыла, боясь встретиться глазами». «Так и с любовью, Том. Все бояться встретиться с ней глазами, всё боли боятся. А ты… ты боялся боли?» «Я боялся быть без тебя. Я боялся, что однажды я забуду всё. Что однажды исчезнут любые напоминания о тебе. Если бы это произошло, я бы не стал жить». «Так неужели ты думаешь, что я бы на подобное согласился?» «Люблю тебя, Билл. Безумно». «И я тебя, мой маленький». *включаем Gregorian — Join Me * Билл только что заплёл волосы Тома в несколько длинных косичек, окрасив их в чёрный – так захотел Том. Теперь они сидели на невысокой скале, неподалёку от рифов, встречая последние в своей жизни сумерки и навсегда провожая солнце в бледно-розовую бесконечность. Как обычно, им не нужно было слов, они молчали, беседуя друг с другом мысленно. Море было уютным и спокойным, а главное, спокойны были они, наконец воссоединившиеся Дети без отражения. Последние два дня они провели не расставаясь ни на секунду, и днём и ночью крепко сжимая руки друг друга, как будто боялись, что их снова разорвёт, унеся в разные стороны. Они почти всё время любовались друг другом, шепча бесконечные слова сладких признаний и клятвенных обещаний. Губы уже болели от бесконечных поцелуев, а на телах не осталось ни одного места, где бы эти губы ни прикоснулись. Грустная луна взошла незаметно, заливая серебряным светом ночной небосвод и тёмные волны тревожно зашептавших вод. Том поближе придвинулся к брату, который заворожено смотрел на то, как начинает светиться их кожа, а перламутровые хвосты постепенно таят, превращаясь в идеальной красоты ноги. Оба были прекрасны и настолько похожи, что со стороны действительно казались отражениями друг друга. Переведя взгляд на чёрные, бездонные глаза напротив, Билл потянулся к губам своего личного Совершенства, которое замерло, боясь, что в следующую секунду всё исчезнет безвозвратно. Немигающими глазами Том следил за движениями близнеца, который едва касаясь губами, покрывал его тело короткими, влажными поцелуями. Снова, будто полупрозрачным плавником вуалехвоста, ласкало кожу тёплое дыхание Билла, который весь растворился в нём, не в силах оторваться от последних поцелуев, наслаждаясь безвозвратно уходящими минутами рядом с ним – своим самым любимым существом во вселенной. Когда Билл услышал первые стоны, которые Том усиленно пытался сдержать, он прижался к нему крепче, боясь, что в любой момент Том может исчезнуть, и он сам вслед за ним. До этой минуты Биллу очень хотелось успеть запомнить, и доказать Тому всю свою любовь и нежность. Но как убедить брата, сомнения и страх которого он чувствовал и сейчас, в своей преданности, когда остались считанные минуты? Они переплелись, как две лианы, сверкая в лучах полной луны, а тела стали отливать перламутром. Устроившись на камне, Билл притянул близнеца к себе, обвивая тонкими длинными ногами его талию, и позволяя ласкать себя так, как тому хотелось. Том медленно и нежно целовал припухшие губы, раскрасневшиеся щёки, изящную шею, с которой одна за другой стали исчезать родинки; грудь и ключицы, кожа на которых стала идеально гладкой, но всё ещё была живой. Поглаживая бока, Том плавно перешёл поцелуями на втянутый животик близнеца, слизывая с него влагу и пытаясь запомнить вкус его кожи, а Билл, в это время, заходился в стонах, чувствуя, как любящие губы брата начинают ласкать его уже более откровенно и несдержанно. Приподнявшись на локтях, Билл следил за каждым движением Тома, каждым поцелуем, поглаживая его по голове, то и дело хватая за косы, когда тот касался самых интимных точек вызывая волны мелкой дрожи у обоих. «Я хочу стать твоим» — опять без слов. Они не хотели говорить. Наверное, чтобы больше никто этого не слышал. «Ты уже мой» — такой же ответ, и вспыхнувшие чёрные глаза моментально оказались близко-близко, а сочные губы подарили тягучий, приторно-сладкий поцелуй, от которого захотелось плакать. «Только не плачь». Губами и языком подготовив любимое тело, что едва не теряло сознание, извиваясь в его руках, Том одним рывком вошёл в него, и накрыв собой, замер, чтобы прислушаться к бешено стучащему сердцу. Билл прерывисто дышал, а из глаз его потекли слёзы, которые обожгли губы Тома, когда тот поспешил собрать их поцелуями. «Больно?» «Очень». «Прости, родной…» — тихий выдох и мягкий поцелуй за ушком. «Не потому». «Я знаю». – Том держался из последних сил, теряясь в таких разных, но сильных эмоциях, и в его чёрных глазах так же замерцали слёзы, как звёзды в безлунном небе. Билл тоже терялся в чувствах, как страха скорой разлуки, так и ощущения горячих волн, пронизывающих тело от предельной близости. Найдя ладони брата, которые беспорядочно блуждали по его спине и бёдрам, и переплетя пальцы, Том стал сводить близнеца с ума, любуясь при этом его лицом, на котором выступили маленькие капельки испарины, и которые так хотелось собрать губами. Билл высвободил руки, и задыхаясь от наслаждения, которым заполнял его Том, подушечками пальцев стал поглаживать его щёки, лоб, провел по густым бровям и скулам, от линии волос и до кончика носа, потом едва не теряя сознание от стонов, срывающихся с губ Тома, провёл пальцами по этим самым губам, которые так маняще приоткрылись, выдыхая его, Билла, имя. Сжимая тугие косы на затылке близнеца, он впился в его уста, вдыхая с его выдохами, и чувствуя, как от этого кружится голова и тело онемевает, оставляя ощущения только там, где дрожащие, влажные тела соединились наиболее тесно. Ни один не закрывал глаз, впитывая другого в себя, сам врастая в него, отдаваясь до конца и забирая целиком. Финальные движения внутри, разрывающие, пробуждающие вулкан, и стон обоих, но одним голосом, который они рождали и пили вместе, так и не разрывая союза губ. Сладость, которая затопила всё внутри, и ощущение полной зависимости от близнеца в сердце Билла, и такая же сладкая затягивающая мягкость, и осознание полной власти над старшим в тревожно бьющемся сердце Тома. Они не могли и не хотели отдаляться, расплетаться, продолжая ласкать друг друга, целовать, наслаждаясь вкусом влажной, поблёскивающей в лунном свете кожи. Дыхание медленно возвращалось в прежнее русло, только сердца всё не могли успокоиться. Зато близнецы наслаждались этим, чувствуя их, прижимаясь друг к другу так сильно, что один своим сердцем чувствовал бьющийся источник любви другого. Слегка отстранившись, Билл снова взглянул в бездонные глаза брата и увидел там… себя. Его мысли передались Тому, и тот, перестав блуждать взглядом по любимому лицу напротив, заглянул в такие же чёрные глаза, которые в свете солнца всегда казались янтарными. — Время… — тихо произнёс Билл. Они медленно поднялись, садясь друг напротив друга и держась за руки. Том обернулся и глянул на воду через плечо, в которой плескались размытые блики луны и, наконец-то, их отражений. В глазах Билла он увидел себя, и понял, что подошло время. Вот же они, двадцать два года, постоянство космоса, отражение числа «11». Билл снова начал всхлипывать, и протянул руки к Тому, прося обнять и тут же передавая свою дрожь и весь страх неизвестности. Том коснулся губами любимой родинки под нижней губкой брата, замечая, как она растворяется от его поцелуя, и чувствуя, как миллионы острых игл вонзаются в самое сердце. Наблюдать конец собственной жизни, заключавшейся в одном единственном существе, было невыносимо больно и страшно. Билл точно также коснулся родимого пятнышка на щеке того, кто так долго был его отражением, и на мгновение зажмурился, уже зная, что оно тоже исчезло. Однако острая боль заставила распахнуть слезящиеся глаза, и увидеть, как Тому на ладонь капают его слёзы, превращаясь на ней в крупный, холодный жемчуг. Том заворожено смотрел на перламутровые капли, понимая, что это и есть начало их конца. Эта мысль заставила поднять глаза и посмотреть на Билла, по щекам которого скатывались уже не слёзы, а розовые, окрашенные кровью жемчужины. Билл попытался что-то сказать, но голос пропал, его глаза наполнились ужасом и он лишь беззвучно шевелил губами, ещё крепче сжимая холодные пальцы любимого близнеца влажнеющими ладонями. Но Тому и мысли его было достаточно чтобы услышать: «Хочу быть с тобой». Невыносимое жжение где-то в области сердца забирало последние силы, но на своём последнем выдохе Том сумел произнести тихое «Люблю тебя», и это стало последним, что слышал Билл в своей жизни. Держась за руки, оба чувствовали, как слабеют и ускользают из рук друг друга, превращаясь в крупный, чёрный и белый жемчуг. Они исчезли в одно мгновение, растворяясь, рассыпаясь сотней тысяч жемчужин, убегающих с небольшой скалы в море, которое распростёрло им свои объятия внезапно выросшей волной.

~*~*~*~

*Включаем – Durch den Monsun piano cover* Боль и темнота исчезли так же внезапно, как и появились, рассеиваемые лучом, который вёл дорожку к ночной королеве неба. Грустное светило простирало объятия Детям без отражения, которые замерли в нерешительности, паря над водяной гладью и крепко держась за руки. Селена повторно их, и тогда, обернувшись, старший спросил, не положено ли было стать жемчугом и покоиться на дне морском? — Не время вам жемчугом лежать, многое ждёт впереди ваши души, о неразлучные. Время поторопиться. – молвила Владычица ночи, а потом добавила, — Вы снова будете рождены от одной матери, в один день и в один час. На десятое полнолуние, в первый день осени, в разделённом надвое государстве. В тот же год будет разрушена стена, и соединятся родственные земли. И где произнесут имя одного из вас, тотчас же вспомнят и второго. Вознаграждены вы исполнением мечты за ваши страдания и самопожертвование. 01.09.2005 Рыжеволосая женщина зашла на чердак своего дома, и поставив свечу на столик, открыла большой деревянный сундук. Один за одним доставая из него альбомы, она бережно перелистывала пожелтевшие страницы, рассматривая и поглаживая рукой карандашные рисунки. Отложив стопку альбомов в сторону, она достала из сундука ещё какие-то вещи, а затем бумажный свёрток, оставленный ей бывшей учительницей, которая умерла пятнадцать лет назад. Она много раз перечитывала записку, оставленную покойной, и сегодняшний день не стал исключением: «Моя дорогая Теона, я знаю, что только ты сможешь сохранить это с теми воспоминаниями, что мучили нас всё это время. Если ты читаешь это письмо, значит, бог услышал мои молитвы. Я знаю, что это всё было необъяснимой жестокостью с моей стороны. Я не имела права удерживать его. Сохрани эти драгоценные пряди. Я не осмеливалась даже взглянуть на них, после расставания с ним, это было слишком тяжело. Будь счастлива, моя девочка, и никогда не пытайся насильно улучшить чью-то судьбу, у каждого свой путь». Астрид умерла от рака через год после расставания с Русальчиком, и Теона уже много раз решалась открыть свёрток, но до сих пор не могла этого сделать. Но сегодня она решила дойти до конца, и развернула… Сердце словно тисками сдавило, а слёзы, которые она каждый день безуспешно пыталась сдерживать, снова потекли из глаз. Она долго сидела на полу, не решаясь прикоснуться к тому, что лежало перед ней – вместо чёрных локонов, что она ожидала увидеть, в бумаге лежала, переливаясь в мерцании свечи, горсть крупного, чёрного жемчуга — кошмарное напоминание о судьбе любимой русалки. — Мамуля! — снизу раздался звонкий голос, — Мам! … Ну мама! Иди сюда быстрей! Я тебе показать хочу! Кое-как вытерев потёкшую тушь, женщина поспешила вниз, где срочно понадобилась своей четырнадцатилетней дочери. Когда она зашла в гостиную, дочка потянула её к телевизору, где шёл какой-то клип, и стала тараторить что-то о некоем немецком мальчике, который вместе со своим братом-близнецом основал группу, что им сегодня исполняется шестнадцать, а эта песня уже десять дней держится в топах немецких чартов, и что он — самый красивый на всём белом свете. Девочка всё говорила и говорила, восторженно взмахивая ручками с чёрным маникюром, а Теона неотрывно смотрела на экран, узнавая в поющем бережно хранимые в сердце черты.

…Ich weiß, dass ich dich finden kann hör deinen Namen im Orkan Ich glaub noch mehr dran glauben kann ich nicht Ich muss durch den Monsun Hinter die Welt Ans Ende der Zeit Bis kein Regen mehr fällt Gegen den Sturm Am Abgrund entlang Und wenn ich nichtmehr kann Denke ich daran Irgendwann laufen wir zusammen Weil uns einfach nichts mehr halten kann Durch den Monsun… DAS ENDE

Unendlichkeit_im_Herz ©

02/08/2011 – 10/08/ 2011 NY