Семейный портрет

Кто мы, если даже собственный отец воротит от нас нос?

Эрик был страшно зол: хотелось рвать и метать, но Питер уродился слишком упрямым — просто есть в кого. Любая мысль, которую он попытался бы донести до сына, была бы мгновенно забыта. Поэтому Эрик молча оплатил штраф, радуясь, что хотя бы сегодня ему не пришлось вносить за Питера залог, как это было в предыдущие восемь раз. — Ну и зачем? — устало поинтересовался он у отпрыска, наблюдая за тем, как тот лениво перекатывает во рту жвачку. Наверняка украденную. — Для чего тебе пятьдесят рулонов пищевой плёнки и восемнадцать антипригарных сковородок? Никогда не замечал за тобой страстного желания побыть домохозяйкой. Питер лишь пожал плечами, на секунду на его лице мелькнула кривая улыбка. Эрик раздражённо сжал кулаки, когда сын на полную врубил радио в машине, пытаясь скрыться от его назойливого голоса. Эрик чувствовал себя уставшим и невероятно одиноким: дети превращали его и без того нелёгкую жизнь в сущий ад. — Послушай, давай договоримся, месяц без привода в полицию, и можешь просить что угодно. Питер хмыкнул. — Я сам в состоянии получить всё, что мне нужно. Не смеши. Эрик заскрипел зубами и одним щелчком пальцев выключил дребезжащее на всю громкость радио. Воцарилась тишина. — Мы плетёмся как черепахи. Я сам могу добежать до дома — ты и моргнуть не успеешь. — Да, и по дороге успеешь ограбить парочку магазинов. Не понимаю, ты же невероятно быстрый, какого чёрта ты позволил копам себя скрутить? Питер в очередной раз пожал плечами и отвернулся к окну, недовольно поджав губы. Эрик открыл было рот, чтобы задать вопрос напрямую, но замолчал. Как-то Чарльз заметил, что сын таким образом пытается привлечь его внимание, показать, что он нуждается в родительской поддержке, но Эрику казалось, что дети над ним просто издеваются. У Питера были большие проблемы: он был дико непослушным, сам у себя на уме, страдал излишней гиперактивностью и не знал, куда деть свою энергию. Клептомания была самой большой головной болью Эрика. Питер умудрялся тащить украденное в дом, методично складируя вещи даже в туалете. Эрик терпеть не мог этот хлам, дом казался ему невероятно грязным, было такое ощущение, что он живёт на помойке. Ему надоело каждое утро натыкаться на залежи детских игрушек, гигантских плюшевых медведей, кукол Барби в нераспакованных коробках. Его раздражал писк игровых автоматов, вечно срывавших джек-пот и сыпавших мелочь прямо на пол. Невероятно выбешивала бытовая техника, неизвестно как пронесённая Питером мимо охранника в магазине. Он молчал и о тонне еды, которую сын оставлял прямо на кухонном столе: всевозможные шоколадные батончики, пицца, сэндвичи, коктейли. Эрик был бы даже не против, тащи Питер хоть что-нибудь съестное и менее вредное. Еда портилась, потому что её было так много, что никто не успевал её поглощать. Кухня превратилась в свинарник, и вскоре там перестал кто-либо появляться. Эрик скрипел зубами, выбрасывая в ведро заплесневелые куски торта и китайскую лапшу. Уговоры, нотации, безумно мягкие просьбы прекратить весь этот балаган были благополучно проигнорированы Питером, и однажды Эрик просто не смог сдержаться и залепил ему затрещину. Питер даже не успел увернуться, настолько был потрясён. И тогда в игру вступила Ванда. Она кинулась на защиту брата, словно разъярённая кошка, которой наступили на хвост. Эрик никогда не видел, чтобы дочь так злилась. Она больно била его в грудь, отталкивая от себя, что-то громко кричала, проклиная, и стёкла в гостиной дрожали, покрываясь трещинами. Больше Эрик себе такого не позволял, было стыдно, что он не смог сдержаться и ударил непослушного сына, но нервы были ни к чёрту. Чарльз лишь подливал масло в огонь, заявляя, что детям просто нужна отцовская любовь. И Эрик устало качал головой: о какой любви может идти речь, если каждый из этих непослушных близнецов раздражал его хуже Себастьяна Шоу? — Родительская любовь, Эрик, и ласка, — твердил Чарльз, и Эрик странно косился на него, не понимая, на чьей всё-таки стороне Ксавьер. Любви, по мнению Эрика, достойна была лишь его младшая дочь — Нина. Этот маленький ангелочек с милой улыбкой, которую он уже давно не видел. Прекрасное ласковое существо, нежная, как цветочек, добрая, как и её мать. Некогда радостная, общительная Нина угасала прямо на глазах. Превращалась в забитое угрюмое дитя, в которой больше не было сил на жизнь. У Эрика сжималось сердце, когда он обнимал дочь, её маленькое исхудавшее тельце, проводил рукой по некогда густым блестящим волосам. Он смотрел на Нину и видел свою умершую жену, её черты лица в их дочери, и его пробивало до слёз. Он так любил Нину и её мать, и боль утраты не в состоянии был унять даже Чарльз с его копанием в подкорке. Нина не разговаривала с ним уже больше года, с тех пор, как убили её мать. Её серое личико больше не озаряла яркая, как солнце, улыбка, и она не бежала в его объятия, мрачно отворачиваясь, когда он раскидывал руки. Чарльз говорил, что ей нужно время, и Эрику хотелось рыдать навзрыд, когда он думал, что Нина повторяет его судьбу. Ему так было больно, так одиноко после смерти матери, столько грустных страшных мыслей было в его голове, и он старался окружить Нину заботой и лаской. Подарить ей всю любовь, что у него осталась. Но… — … травма была слишком тяжёлой, — говорил Чарльз, и Эрик бы взвыл, если бы не сочувствующий взгляд Ксавьера. — На её глазах убили мать. Она сама чудом выжила. У Эрика внутри всё переворачивалось, когда дочь несла ему в руки листовки с приглашением пойти в зоопарк. И лишь там его маленькая Нина расцветала прямо на глазах: вопреки строжайшим запретам тянула руки в вольер, и львы облизывали ей ладони, а сам Эрик покрывался липким потом в страхе за дочь. Она могла часами, прилипнув лбом к стеклу, наблюдать за рыбами в аквариуме, и не выпускать из объятий капуцина. Птицы со всего района прилетали к ней в комнату, оставляли на полу, кровати, письменном столе автографические кляксы, но Эрик не ругался. Нина была счастлива лишь в общении с животными, и он был рад за неё. — Но так нельзя. Представь, какого Ванде, которая видит, как ты любишь свою младшую дочь, но совершенно не обращаешь внимание на неё? Ей нужна любовь отца, — говорил ему Чарльз, и в эти моменты Эрику хотелось опрокинуть его коляску. Ванда — отдельный разговор. Мрачная, угрюмая, стыдно признать, но Эрик её боялся. Он просто не имел ни малейшего понятия, как справиться со старшей дочерью, о чём с ней говорить, как поддержать, что именно надо делать. Близнецы свалились на него словно снег на голову, новость о том, что у него есть уже взрослые дети, огорошила и лишила рассудка. И если с Питером он был уже знаком, то Ванда была ему совершенно чужой. Другая, сильно отличавшаяся от Нины, и явно не обрадовавшаяся тому, что впервые в своей жизни встретила отца. — Тебя никогда не было рядом! — бросила она, когда Эрик попробовал её отчитать, он уже и не помнил за что. Сказала, будто отрезала, будто «Тебя не было, и ты мне никто, а значит, не смей мне приказывать», будто Эрик был виноват в этом. Он и сам о близнецах ничего не знал, да и будь его воля, и знать бы вовсе не хотел. Эгоистично признать, и Эрику действительно за это было страшно стыдно, но он предпочёл бы избавиться от них, отделаться, чтобы посвятить себя Нине. По его мнению, она больше нуждалась в нём, чем Ванда и Питер. Они были уже взрослые, явно привыкшие жить без его нравоучений, и Эрик понимал, что никогда не сможет стать им отцом. Не того они от него ожидали, не то он ожидал от них. Эрик покрывался стыдом и смущением, когда Чарльз, без его ведома, ковырялся в его мозгу и осуждающе цокал в ответ на это. — Дочери необходимо знать, что отец её любит, — говорил он, и Эрик в тот раз страшно психанул, позволил ужасу вырваться изнутри. — Я не просил о них! И я ничего не обязан. Но близнецы жили с ним в одном доме, и Эрик старался, искренне старался наладить отношения. Ему ближе был Питер, всё же сын. К тому же уже взрослый, к тому же сам тянувшийся к нему. И Эрик никогда бы в жизни не помыслил, что у него расщепление личности. И без того было слишком много проблем, чтобы это замечать. Эрик, конечно, понимал, что что-то тут нечисто, когда они разговаривали с Питером, а уже в следующую секунду тот мрачно сообщал, что отец ему не нужен и подрывался с места, оставляя после себя множество вопросов. И когда Эрик узнал, что в этом виновата Ванда, ненависть к ней выросла, словно щедро удобренный сорняк. Пьетро — так называла его Ванда, и Эрик внимательно следил за сыном, пытаясь понять, что не так. Питер страдал патологической клептоманией, тащил в дом, что ни попадя, часто всё самое бесполезное, что попадалось на глаза. Пьетро воровал — именно воровал, и делал это с толком и пользой, таща в дом всё самое необходимое и только для сестры-близняшки: колечки, бижутерию, одежду, вкусняшки, сладости, всё, что Ванда любила. И отношения между Питером и Вандой были чисто брато-сестринские, без пошлостей, но с подколами. Питер подтрунивал над сестрой, но она не обижалась. Они часто сорились, но быстро мирились, и в этой идиллии не было места ни Эрику, ни Нине. Но он слышал, как Питер умолял Ванду хотя бы поговорить с Эриком, убедиться, что он не совсем конченный человек. — Но он же наш отец. Помнишь, как мы в детстве страстно хотели узнать, кто он такой и откуда нам достались наши способности? Как злились, когда мама хранила гробовое молчание? Помнишь, как ты рисовала в своих мечтах его образ и была убеждена, что я его точная копия? Помнишь, как хотела встретиться с ним, и чтобы он покатал тебя, маленькую, на своих плечах? Помнишь, как хотела обнять его и была уверена, что он нас любит? — Его никогда не было рядом! — прошипела тогда Ванда, давя в себе слёзы. — Но он ведь не виноват, он о нас ничего не знал! Вот если бы знал… — Вот если бы знал! — передразнила Ванда брата и на этом разговор был закончен. Питер стремился подружиться с отцом, и Эрик, борясь с самим собой, радовался, как ребёнок, когда у него получалось. А вот Пьетро отца ненавидел, был полностью на стороне сестры, игнорировал Эрика, считая его пустым местом. И близнецы, объединившись, сеяли такой хаос и тихую ненависть, что дома находиться было просто нереально. Эрик просил Чарльза усмирить детей, но тот то ли не хотел, то ли стремился их всех помирить своими способами, и его это невероятно угнетало. Постепенно отношения и с Питером сошли на нет, и Эрик уже не мог отличить Пьетро от Питера. Они сливались в одно целое в одном теле, и Эрик вообще не был уверен, страдает ли сын от раздвоения личности или это игра. Единственным видимым отличием теперь стала Ванда. Точнее, то, что связывало её с Пьетро. Эрика это понимание раздражало, вызывало такую ярость, что не описать словами. Казалось, их дом превратился в публичный и от грязи теперь никогда не отмыться. Ему не хотелось, чтобы Нина жила здесь, не хотел, чтобы знала, чем занимаются её старшие брат и сестра. Как только дверь в комнату Ванды закрывалась Питером, который на самом деле оказывался Пьетро, Эрик готов был волосы на себе рвать от ужаса. А Ванда лишь улыбалась, и Эрику хотелось залепить ей затрещину, такую же, какую недавно залепил её брату. — Я тебя ненавижу, — прошептала она в первую их встречу, и Эрик уже тогда понял, что они не найдут общего языка. Не нужно было быть Чарльзом, чтобы понять, что в дочери говорит обида, лютая и страшная. «Тебя не было рядом», а в продолжение «был рядом лишь брат». Она, как и любая девочка, нуждалась в отце, в любящем и дорогом, говорящем ей, какая она красивая, дарившем любовь. Одинокая, находящая поддержку лишь в брате, слишком отчаянная и холодная, загнанная в угол собственными неконтролируемыми способностями, проецировала свою злость на него. — Поговори с ней, — советовал Чарльз, а Эрик кричал, что он уже пробовал, но тщетно. — Она твоя копия. И Эрик в отчаянии понимал, что да, Ванда единственная из всех его троих детей, кто был на него похож. Она не подпускала его к себе, а Эрик толком даже и не стремился. Её единственным аргументом было то, что его никогда рядом с ней не было, он её не знал, а следовательно, не имел права хоть как-то вмешиваться в её жизнь. И когда Эрик попытался объяснить ей, что это неправильно — спать со своим братом, неправильно, стыдно и мерзко, — она огрызнулась, чем взбесила Эрика, буквально довела его и без того расшатанную психику до предела. Они объявили друг другу войну, и, казалось, Ванда делает всё возможное, чтобы разгневать отца, разбередить старые раны. Он ненавидел свою дочь. — Это неправильно, — твердил Ксавьер, и начинал объяснять, почему Ванда так себя ведёт, вроде бы уже взрослая, но всё равно ещё ребёнок. Внимание, ей так нужно было внимание, любовь отца, которого у неё никогда не было. Рациональное объяснение своим способностям, страшным и разрушающим, доставшимся ей от Эрика. Но только Питер, такой же, как она, мог объяснить ей, что происходит. Она страшилась своих сил и в этом винила отца, сваливала на него всю злость и подростковую обиду. И лишь Питер был рядом, когда ей было страшно и плохо, и она проецировала на него всю свою любовь, любила и была любимой только им. И это выливалось в нечто прекрасное для неё, но грязное для Эрика. А Питер сломался. Не смог справиться с чувством вины и нарушением законов природы, всё твердил, что они теперь прокляты, чем лишь обижал Ванду, вгонял её в отчаяние, отталкивал от себя. — Она, и без того сломленная, лишалась единственной поддержки в лице горячо любимого брата, — объяснял Чарльз, но Эрика лишь трясло от омерзения. Питер ломался, подавленный виной и ужасом содеянного, мечтал всё исправить, но было уже поздно. Рождал в себе другую личность, которая могла бы дать сестре то, в чём она так нуждалась… — Ты даже не стараешься понять, — стыдил его Чарльз, а Эрик злился, что Ксавьер знает о его детях больше, чем он сам. Это делало его некомпетентным, чужим, отстранённым. Не стремящимся их узнать. — В тебе нуждается не Нина, а твоя старшая дочь. Именно ей ты необходим как глоток свежего воздуха. — Но ведь она сама меня к себе не подпускает. — Потому что боится. И Эрик скрипел зубами, буквально стирая их в порошок, жалея, что не обладает телепатией Чарльза. Тогда было бы всё проще. Страх перед Вандой был так силён, что Эрик долго не решался с ней заговорить. Из горла так и рвалось: — Ты проблемная. А Ванда будто чувствовала свою ненужность, своё одиночество. И Эрика будто молнией поразило: она такая же, как и он, одинокая, выброшенная из общества из-за своей непохожести на людей. Оказалось, что у Ванды такие же мягкие волосы, как у Нины. И такие же горькие слёзы, как у него самого. И она взахлёб призналась, как же ей всё-таки было обидно, что он её не любит, что Нина была для него важнее, что она так старалась её возненавидеть, но не смогла. Задыхаясь от рыданий, призналась, что она так его любит, но ей так страшно, что он снова её бросит, снова уйдёт и оставит одну, штопать грубыми нитками разбитое сердце. Призналась, что всегда хотела с ним встретиться, даже больше, чем Питер, и сказала, что ей так стыдно за то, что она сотворила с собственным братом. У Эрика ком в горле стоял от таких признаний, и было так больно, что он не знал о своих детях раньше, что не смог подарить им счастливое детство, обезопасить, защитить от бед, а теперь и вовсе старался от них избавиться. Какая же всё-таки Ванда ранимая, какой же Питер всё-таки обидчивый и какая Нина одинокая, а он сам трус. — Ты красивая и так похожа на бабушку, — признался Эрик, хотя лица Ванды не мог разглядеть из-за слёз, зато услышал её сдавленный сквозь рыдания смех. — Проблемы не решить, просто выплакавшись в объятиях друг другу, — с улыбкой заявил ему Чарльз, — но я так рад, что вы оба нашли для этого силы. И Эрик впервые услышал в словах Ксавьера гордость, и внезапно почувствовал невероятное облегчение. Будто булыжник грохнулся с плеч. Впервые в жизни он шёл домой с радостью, зная, что там его ждёт спокойствие, улыбающаяся Нина, сверхэнергичный Питер, сменяющийся наглым Пьетро, и успокоившаяся Ванда. Впервые он шёл домой с охотой.