Тысяча шагов

Арсению хотелось выть. А всему виной ублюдский Шастун со своей ублюдской улыбкой. Нет, серьезно, терпеть это с каждым днем становилось все невыносимее: каждый раз, каждый долбаный раз, когда эти яркие, будто зацелованные блядские губы растягивались в улыбке, перед глазами темнело, а скулы сводило болезненной судорогой, неизменно отзывавшейся эхом внизу живота. В эти губы хотелось впиться поцелуем, глубоким, жестким, проталкивая внутрь язык и сжав в горсти волосы на затылке, а в идеале — просто надавить ладонями на плечи, так, чтобы стукнулся коленями о холодный пол, и прижать лицом к своему паху. Суку-Шастуна хотелось так, что порой Арсений беспокоился за собственный рассудок. Сохранять лицо в его присутствии становилось все сложнее: руки начинали дрожать мелкой, едва уловимой дрожью, а улыбка самого Арсения превращалась в хищный оскал, стоило Антону задержать руку на его плече дольше, чем на пару секунд. А ведь они должны были работать — работать, блядь! — вместе. Проблема лишь в том, что Шастуна хотелось постоянно, одного взгляда хватало, чтобы Арсений мысленно разложил его на всех горизонтальных поверхностях и даже притиснул ко всем вертикальным. Больше всего бесила недосказанность. Антон точно так же обнимал при встрече и остальных парней, но Арсению казалось, что именно на его плечах он смыкал объятия максимально крепко. Антон улыбался вообще всем вокруг, но именно тогда, когда его взгляд останавливался на Арсении, изгиб его губ будто менялся на полградуса и из обычной солнечной его улыбка становилась дразнящей и даже… нежной? Антон уж точно к каждому обращался по имени, но именно это «Аааарс» он будто выстанывал, когда хотел обратить на себя его внимание. И даже вполне возможно, что Антон писал и всем остальным сообщения с пожеланиями спокойной ночи после особенно напряженного рабочего дня, об этом Арсений боялся спрашивать. Хотя он скорее был склонен считать, что гребаный Шастун хочет быть уверен, что даже ночью Арсений не перестанет о нем думать. Как будто хоть в одном из миров это было возможно. А может, у Арсения действительно паранойя. Всего лишь. А вот искра между ними действительно проскочила еще в день знакомства. И не в романтическом, а в самом обычном, физическом смысле. Всему виной наэлектризованный, высушенный батареями воздух. Стоило Арсению лишь коснуться кожи Антона, как он даже смог увидеть бело-голубой высверк разряда электричества, вспыхнувший между их ладонями. Антон зашипел и отшатнулся. «О, как искрит, парни, — засмеялся, кажется, Стас. — Сработаетесь». Антон тогда улыбнулся и сделал вторую попытку пожать его руку. И тогда Арсений поплыл в первый раз. Казалось, чертов Шастун изводил его сотню долбаных лет, с каждым днем все сильнее попадая прицельно по болевым точкам. Порой Арсений думал, что еще чуть-чуть, и он просто изнасилует Шастуна на глазах у охреневших коллег. И что с этим делать, он решительно не понимал. Антон был ему не ближе и не дальше остальных, но предложение: «Слушай, давай потрахаемся» — вряд ли воспринял бы с энтузиазмом. А Арсений совсем не умел разводить на секс парней. Хотя если принять во внимание, что особое отношение Антона ему не мерещилось, то… Струна лопнула в конце одного из съемочных дней, когда в красной комнате Арсений получил форменный передоз Шастуна, и сил осталось лишь бессмысленно оскалиться в камеру, прощаясь со зрителями, и сбежать в гримерку, чтобы там, опустив голову, упереться локтями в колени и медленно дышать, скрипя зубами. Парни не цеплялись, видимо, сочтя его просто безумно уставшим. Уже хорошо. Арсений через раз отвечал на слова прощания и разглядывал собственные руки, считая секунды в надежде побыстрее остаться в одиночестве. — Арс, — на плечо легла узкая длиннопалая ладонь. — Тебе нехорошо? Блядь. Антон-долбаный-Шастун, везде сующий свой нос. Он просто стоял рядом, сжимая плечо Арсения, и заглядывал в глаза с неподдельным беспокойством. — Может, тебя до машины проводить? — нерешительно продолжил Антон, слегка встряхивая задеревеневшего Арсения и ожидая, кажется, хоть сколько-нибудь адекватного ответа. И никого больше. И мир сделал мертвую петлю. Он перехватил антоново запястье, вскочил и впечатал его лопатками в стену. До синяков сжимая его руки, Арсений наклонился и, теряя последние капли самообладания, медленно, голодно, по-волчьи втянул полные легкие воздуха у основания его шеи. Антон потрясенно замер, но через пару секунд на лице его обозначился слабый намек на улыбку. Боже, Арсений был все же прав. Антон высвободил одну руку и осторожно, как к хрустальной статуэтке, прикоснулся к его лицу. Прикосновение было легким, как крылья бабочки, но опаляло не хуже адовых костров. И все же его было безбожно мало, все же это было не то, что нужно. Нежность — последнее, чего он сейчас хотел от Антона. Арсений снова распял его руки на стене и набросился с поцелуями на его рот, проглотив антонов удивленный выдох. Он сжимал, притирался бедрами к бедрам, терзал его губы своими губами, языком и даже зубами, проталкивая колено между ног, и падал, падал вниз головой в то темное, с красными искрами чувство, так долго выгрызавшее его сердце изнутри. Это было все, чего он хотел: быстрее, жарче, отчаяннее, и главное — не упустить, взять все и сразу. Когда Арсений запустил руку Антону под рубашку, то краем сознания отметил, как тот замер под его прикосновениями. Плевать. Быстрее. Ближе. Жарче. — Арс, — осторожно прошептал Антон, упираясь ладонями в его плечи. — Арс, ну что ты. Тише. Слушать Антона не хотелось. Особенно учитывая то, что от одного взгляда на него можно было кончить: зацелованные губы, горящие щеки, потемневшие глаза и совершенно расхристанная и измятая одежда. Именно таким Арсений видел Антона в своих фантазиях. Однако когда он начал решительно расстегивать антонов ремень, руки Антона сомкнулись на его запястьях еще решительнее. — Что не так? — прохрипел он севшим голосом, пытаясь высвободить руки и вернуться к прерванному занятию. — Арс, притормози. Вот же блядь! — Шаст, какого хера? — он был уже на грани, и промедление действительно казалось подобным смерти. — Не хочу я тормозить. Я хочу тебя, ты — меня, в чем проблема? — Черт, ну не так же. — Твою мать! — в сердцах прошипел Арсений, все еще пытаясь притереться бедрами, и ведь Антон хотел, хотел его там, точно. — Ты девочка-девственница что ли? — А ты что думаешь, я от счастья должен сдохнуть, если ты меня тут по-быстрому трахнешь и свалишь в закат? — Мне, блядь, стих прочитать? Цветы подарить? — психанул Арсений, ожидавший от Антона чего угодно, но уж точно не того, что он пойдет на попятный. — Ты же хочешь, я вижу. Почему бы просто не получить то, что нужно? — Я передумал, — отрезал Антон, и в доказательство его слов огромные провалы зрачков сузились до обычных размеров, уступая место зеленой радужке. — Вот как? — вызверяясь окончательно, прошипел Арсений, вжимая его в стену, схватив за тонкую шею. — Думаешь, можешь вот так раздраконить меня, придумать какую-то тупую отговорку и просто сбежать? Арсений не знал, дрался ли Антон во дворах в пору буйства подростковых гормонов, но бил он четко, выверено и без лишней жалости. Бил точно под диафрагму, вышибая разом весь воздух из легких. — Сука! — захрипел Арсений, сгибаясь пополам в судорожной попытке наконец вдохнуть. — Шаст, какая же ты сука! — Как угодно, — холодно ответил Антон, возвышаясь над ним корабельной мачтой. — Только запомни: сунешься ко мне — я тебя покалечу, клянусь. И ушел, оставив Арсения в одиночестве выкашливать последний кислород из легких. Антон как будто вообще выкрал весь его кислород. И если до этого случая было невероятно тяжело, то после стало невыносимо. Теперь Арсений мог не представлять, каковы губы Антона на вкус, теперь он знал это точно, и теперь он чувствовал себя тигром, из пасти которого вырвалась пойманная косуля — голодным неудачником. А Антона же как будто выключили. Лучшего глагола и не подобрать. Выключили или просто разбили лампочку в его внутреннем фонаре. И, наверное, Антон действительно потрясающий актер, раз все еще мог с радостным «эхэй!» и улыбкой от уха до уха выпрыгивать на съемочную площадку. А до и после съемок он просто сидел в углу, рассматривая стену или бездумно теребя бегунок на молнии. Казалось, Антон — Пьеро, который регулярно вынужден носить грим Арлекина. А еще он сказочный долбоеб, потому что видно же, хочет, до сих пор хочет Арсения, стоило лишь перехватить пару украдкой брошенных горячих взглядов из-под ресниц. И молчит, сжимая зубы, сжигая себя изнутри. Внутри было как-то мерзко. И даже не только потому что Антон его так прокатил, но и от ощущения неправильности, сквозившей в каждом вдохе. Антон ведь не должен быть таким, Антон должен болтать и смеяться. А еще Антон должен слать ему сообщения с пожеланиями спокойного сна — Арсений и представить не мог, что ему станет их не хватать. Все же он ошибался: Антон был ему куда ближе остальных. И Арсений с удивлением отмечал, что на самом деле знает об Антоне куда больше, чем о других. И знает не только эту его вымораживающую особенность закусывать губу, задумываясь, или миллионы оттенков его случайных прикосновений, от которых бросало в жар, нет. Он помнил, что Антон любит горький шоколад и сырные крекеры, что курит он Винстон, что Конверсы он считает пижонством, а его любимые кеды вообще едва ли не с рынка. А еще он помнил, что Антон, наверное, последний, кто не смотрел Игру Престолов, а в его плэйлисте такая мешанина, что можно рехнуться — честное слово, от Баха до Дорна. Откуда он это знал? Всегда как будто. Просто собирал в памяти все об Антоне без разбора, только вот густое навязчивое желание накрывало это мутной пеленой. А когда больно, похоть не так застит глаза. Боль отрезвляет. А Антону было настолько больно, что резонировало на всех. Резонировало и шибало виной почти так же, как желанием довести Антона своими прикосновениями до обморока. День за днем ничего не менялось. Только под глазами у обоих залегли темные круги. Антон не раз приходил на съемки с жутким похмельем, за что получал жестокие нагоняи. Он кивал, бормотал извинения и сверкал на сцене вымученной улыбкой. Упрямый глупый Антон… — Шаст, — Арсений поймал его в пустом коридоре, когда молчание стало тяжелее всего: и обиды, и похоти, и уязвленного самолюбия. — Поговори со мной. — Отвали, — упрямо прошипел Шастун, вырывая руку. — Да прекрати ты этот детский сад! Ждешь извинений за то, что я так сильно тебя хочу? Да, хочу! Прости за это. Доволен? Антон поднял на него больные уставшие глаза. — Какой же ты дебил, — медленно произнес он и ушел, так и оставив Арсения наедине с его невысказанным… чем? Невысказанным чем-то, что сам он еще не мог облечь в слова. А ночью Антон позвонил сам. — Ааарс, — протянул он так знакомо, так сладко, что перед глазами снова полыхнуло темным с красными искрами. — Я в клубе. Забери меня. Пожалуйста. Арсений со всей силы вогнал ногти в ладони, чтобы хоть немного согнать накативший жар. Он не спросил «почему я?», он не спросил «а как же твои обиды?» и, тем более, он не спросил «а что я получу взамен?». Он просто внезапно охрипшим голосом попросил назвать адрес и подхватил с полки ключи. Судя по голосу, Антон был в мотину пьян. Арсений гнал по ночному городу, готовый поспорить с пилотами Формулы-один, рискуя впилиться в чужую машину или не вписаться в поворот. Темное клубилось внутри и с нетерпением ждало возможности вырваться наружу. Коснуться Антона. Он сможет коснуться Антона. Плевать на все. Антон ждал у входа. И повис у него на шее, стоило лишь подойти ближе. — Едем, — отрывисто бросил Антон, сверкая пьяными глазами. — Едем ко мне. Сейчас. К машине его пришлось почти волочить, потому что ноги его заплетались, да еще и отлипать от Арсения он решительно отказывался. Долбаный Шастун с его долбаным внутренним маятником! Если он опять передумает, Арсений точно сядет: или за изнасилование, или за убийство. — Как же я тебя ненавижу, — простонал Антон, вцепляясь руками в обивку кресла. — Арс, сука, знал бы ты, как я тебя ненавижу. Теперь действительно главное не разбиться. Арсений вел машину, сжимая руль до побелевших костяшек, и старался смотреть только вперед. Это помогало лишь отчасти: умолкнувший Антон заменил собой, казалось, весь воздух в салоне и опалял Арсению легкие изнутри, стоило тому вдохнуть. А молчание между ними тихо потрескивало разрядами электричества. — Мы приехали, — прошептал Арсений, остановившись у знакомого подъезда. Здесь он был всего раз, будто еще в другой жизни, когда так же подвозил Шастуна, но это место намертво отпечаталось на подкорке. Вместо ответа Антон притянул его за отвороты куртки и припал к его губам. — Не могу больше, — шептал он между поцелуями, шаря руками по телу Арсения. — Блядь, я больше не могу. Не можешь по-нормальному — хер с ним, пусть хоть так. В голове билась только одна мысль: успеть дотащиться до квартиры, что было весьма сложно, потому что чертов Шастун вцепился в Арсения мертвой хваткой, целуя вслепую везде, куда мог дотянуться. Арсений почти вытолкнул его из машины и поволок к подъезду, отрываясь от его кожи, только чтобы вдохнуть. В лифте Антон оплел его руками и притиснул к исписанной неприличными надписями стене. Боже, это действительно происходило с ними. Арсений оттянул его голову за волосы, впился зубами в шею и застонал от накатившего голода: Шастуна хотелось съесть целиком. — Пусть хоть так, — сжимая зубы, простонал Антон. — Ты выиграл, видишь? Доволен? Пусть будет так, как ты хочешь. Теперь уже Антон тащил Арсения из лифта, роясь в карманах в поисках ключей. А Арсений вцеплялся в его толстовку, дышал в затылок и думал, что да, охренеть как доволен. Наверное. — Идем, — коротко приказал Антон, за руку втягивая его в прихожую. И Арсений замер. — Нет, — услышал он свой севший голос. — Не так. — Что? — Антон неверяще уставился на него во все глаза. — Ты пьяный вдрызг, — произнес Арсений, заставив себя отвести взгляд от расхристанного Шастуна и упереть глаза в стену. — Завтра жалеть будешь. — Ты что несешь? — взвился Антон, хватая его за рукава. — Это что, месть? — Просто проспись, Шаст, — Арсений вырвал свои руки из захвата и деревянно шагнул обратно на лестничную площадку. — Потом спасибо скажешь. — Скотина! — закричал Антон, а Арсений молча закрыл дверь, отгораживая себя от него, и сразу же запрыгнул в лифт, не давая себе времени на раздумья. Пиздец. Чтобы окончательно растоптать собственную самооценку, не хватало только начать дрочить на Шастуна прямо в этом заплеванном лифте. Вместо этого Арсений вцепился зубами в ладонь и не отпускал, пока от боли не защипало в глазах и пока хоть немного не отступило черно-красное марево. «У нас таких, как ты, здесь два» — почему-то вспомнилась фраза. Вот уж точно. И сказочный долбоеб, отказывающийся от желаемого — далеко не один только Шастун. Спалось скверно. Сюрреалистичные непродолжительные сны сменялись долгим разглядыванием потолка и навязчивыми мыслями об Антоне. Странно, но именно сейчас захотелось Антона рядом. Просто рядом. И Арсений должен попытаться. А темная с красными искрами пелена никуда не денется. Просто и солнце в Антоне слепило и заставляло улыбаться. Утро застало Арсения морально измотанным и уставшим. Спасало лишь то, что был выходной, следовательно, необходимости торговать лицом на сегодня не предвиделось. Телефон пискнул сигналом входящих сообщений, и сердце Арсения зашлось, как у подростка, стоило ему взглянуть на дисплей. Кажется, Антон тысячу лет ему не писал. «Спасибо». Стало легче дышать. Арсений провел рукой по лицу и набрал: «Да уж, я долбаный аскет». «Позавтракаем вместе?» Антон. Господи, Антон… Он задумался и, подбирая слова, ответил: «Давай. Только на нейтральной территории, ок? А то, боюсь, сорвусь и снова получу под дых». Телефон молчал, казалось, вечность, и Арсений уже всерьез стал опасаться, что дошутился, когда тот ожил-таки, доставив смутно знакомое странное сообщение, заставившее губы непроизвольно растянуться в улыбке. «Ты придурок, это факт… А дальше я поменяю».