Тормозить не умеем

      Мейбл безнадежна.       Это доказывают мазки насыщенно-розовой помады на губах, куча подводки и комья туши на длинных ресницах, нити капилляров в белках глаз, радужка которых сочетает в себе зеленый и серый цвета. Осеннего неба и грязной травы. Пепла и яблочной шипучки в пакетике. Дыма и конопли. Ее кожа туго натянута на скулы, болезненно-бледная, на подбородке желтеет синяк, на виске синий пластырь — результаты дружбы с плохими компаниями и вспыльчивого характера. Такое вот… Такое неухоженное, слегка усталое лицо. И небрежный макияж лишь подтверждает точную для физиономии Мейбл формулировку - мордашка оторвы, ребенка с пистолетом, и спертая в тихую помада с тушью не исправят безнадежное положение.       Мейбл, впрочем, с формулировкой согласна.       И как так получилось, что из девочки, клеящей в разноцветный альбом макаронные улыбки, выросло вот это? Очередная аномалия, может? Да только ни в одном дневнике о ней не напишут: ни как изгнать, ни как с ней сжиться.       Мейбл безнадежна в своем неугасающем оптимизме, в искристых фантазиях и безрассудной смелости, в неумении нажать на педаль тормоза и не знании простейших правил этикета. Ее шаткий статус виден в сбитых костяшках пальцев, в переплетениях выпирающих вен на руках, в упругой маленькой груди и сосках, выпирающих сквозь тонкие растянутые футболки. Свитера, кстати, раздала по детским домам, себе оставила только один. Со звездой такой, маленький. И очень колючий.       Пасифика убеждена, что ее безнадежность — неопровержимый факт, с которым можно попробовать бороться.       Пасифика Нортвест, когда ей удается выманить из заваленной шмотьем, банками из-под газировки и дисками с допотопной музыкой квартирки Мейбл, показывает той как надо, как правильно. Пасифика выдирает наклейку Пайнс из ее розового альбома — жизни, — сокрушается, как Мейбл удается выглядеть внешне словно Сид Вишес, а внутренне словно Губка Боб и тащит подругу в более эффектные места. Музей, ресторан, галерея, там, где пахнет золотом и вычурным интерьером, и где Мейбл то и дело зевает, но все же крепко стискивает рукой с жутким неоновым лаком руку ужасно довольной Пасифики.       В каком-то смысле Пасифика тоже безнадежна.       Безнадежно верит в сказку и любит чертову Мейбл Пайнс так, как любят девочки из мелодрам — знаете, с пушистыми обложками дневников и щенком-шпицем Фифи. Типа, без претензий на взаимность и вопреки всему, втихомолку да томно вздыхая. Верно и преданно. И чтоб в итоге поцеловать негодного хулигана, подарить ему свою девственность, изгибаясь змеей на шелках. Да, а еще Пас, разумеется, совершенно плевать на то, что Мейбл не того поля ягода, что не перекроить и не вышить на ней лейбл крутого модельера. Пайнс слишком не такая, слишком неподконтрольна; она как тот самый коктейль, от которого Пасифике снесло крышу на студенческой вечеринке. И Мейбл, может статься, еще мощнее, потому что стоит им выйти из музея, как неоновые ногти впиваются в кожу рук нетерпеливо и с дрожью, а густой розовый блеск остается на губах, шее и ключицах Пасифики.       Пас безнадежна в своих неверных суждениях, стараниях склеить их обеих так, чтобы паззл собрался, чтобы инь-янь получилось. Безнадежна в неприкрытой нежности, насмешливом тоне и попытке подстроиться под жизнь Мейбл, что-то несется галопом, то дух вышибает и обездвиживает. Почти намертво. А когда не получается вытащить себе билетик в манящее гетто, то строит из себя особу, которой наплевать на разномастных жуков в извилинах мозга Мей, мол, приму и такой.       Их с Мейбл свел случай, душный город и да, извечное шило в заднице темноволосой девчонки. Пасифика прилежно училась в престижном университете Флориды, ходила с кучкой друзей по бутикам и вечеринкам, улыбалась всем натренированно-фальшиво и стучала острыми каблуками по асфальту. Она, помнится, увидела рядом с подъездом растрепанную девчонку в джинсовом комбинезоне и кедах с нашивками, которая сидела, поджав ноги, на большом пузатом чемодане, и шмыгала носом — такая несуразная рядом с престижным небоскребом, где жила Пасифика. Нортвест тогда едко усмехнулась, качая головой, и с высоко поднятой головой прошла к двери, вытащив ключ. — Привет, Пасифика. Непринужденное приветствие таким тоном, словно они видятся каждый день, куча браслетов с шипами и сережки в форме свиней. Пасифика потом подумает, смывая с себя шоколадного цвета помаду Мейбл: наверное, это был приговор.       Мейбл не курит, бережет зубы, однако от нее все равно несет сухим табаком. За щекой шатенки три мятных леденца, а может и больше, Нортвест не считает, и вообще на время не глядела толком. Ее губа прикушена, влага покрыла лоб, и пальцы онемели от упорного стискивания кожаного руля. В машине душно от работающего на полную кондиционера, а также из-за витающего меж ними духа скорого секса. Наверное, на задних, нет, передних сиденьях. Пасифике не терпится начать, она раздражена тем, как играет с ней Мейбл, ссылаясь на «поедание леденцов священный ритуал, который нельзя прерывать!», но виду не подает, не возмущается. Посчитается за проигрыш, плюс, только Дипперу удавалось переспорить Мейбл. — Так это правда? — подает вдруг голос Пайнс, взглянув на Пасифику. — Что именно? — отвечает последняя, теряясь в серо-зеленых глазах и подмечая, как все-таки неаккуратно Мейбл подводит контур нижнего века. — Ты рассказала родителям?       Нортвест только кривит карамельные губы, убирает руки с руля. Пока разминает пальцы, собирает по кусочкам воспоминания о паршивом визите к паршивым родителям, разбитой в гневе фамильной вазе и смазанной от пелены слез дороге домой. Тогда подаренную ими серебристую хонду хотелось разбить о первое попавшееся дерево и быть смятой меж дорогущего куска металла, как подарок и самое мощное неповиновение. Мейбл спасла — позвонила, пьяная дурашка, и рассказывала о том, что нашла старую куклу с фиолетовыми волосами и коллекцию стикеров с третьего класса. Пришлось сморгнуть туман и ехать домой, слушая бухую девчонку, из-за которой Пасифика превратилась в ходячую безнадегу в глазах родителей и их крахмального мирка.       Было, в общем-то, все равно. — Ага, — столь короткий ответ, очевидно, не устраивает Мейбл. Она дергает Нортвест за тугую золотую косу, притягивает поближе. — И почему мой брат узнал об этом раньше, чем я? — возмущенно, с надутыми губами ребенка. Пасифика не удерживается от фамильярного закатывания глаз и полуулыбки. Мейбл не инь и не янь, это точно. — Может потому что Диппер единственный, кто в курсе всех твоих похождений и знает, где ты? — А еще он совершенно не умеет хранить тайны, — бурчит Мейбл и, кажется, согласна обсудить все плохое после приятного. Ее губы изгибаются в насмешливой улыбке, а за щекой, кажется, остался всего один леденец, да и то, — хрум! — успешно уничтоженный крепкими зубками шатенки. — Ты не виновата, — вдруг говорит блондинка, неловко поглаживая круглую коленку Мейбл. — Ты тоже, — отвечает беззаботно. — По чашке секса?       Шутка столь внезапная и бестактная, что Пасифика даже не успевает удивиться или возмущенно нахмуриться. Ей хочется поскорее заткнуть рот этой деревенщине в розовой косухе и стянуть с себя слишком изящное и тошнотворно стильное платье.       Пасифика и Мейбл безнадежны настолько, насколько может вытерпеть мир и ровно настолько, чтобы быть достаточно надежными друг для друга. Золотые волосы идеальной Нортвест скользят меж пальцев будто наэлектризованной Пайнс; сухие губы оставляют синее и красное на аристократично-бледной шее, и Пасифика совсем, блин, не аристократично стонет, выгибается и с родным упрямством опрокидывает Мейбл вниз. В зеленых глазах последней застряли смешинки.       Пасифика краснеет и улыбается. И им бы притормозить, потому что кондиционер включен, телефон звонит и вообще, местность не пустынная, а стекла не затемненные.       Мейбл звонко смеется, когда Пас проводит языком по впалому животу. Пузыри ее смеха лопаются, брызгают блестящим и теплым, пачкают Пасифику так, что ни один высокотехнологичный душ не отмоет. Как не жаль, что тормоза безнадежно испорчены.