Давайте спорить

      -Вы слышали, в поселке появился бездомный?       Среди робко шепчущих листьев, в теплых ладонях солнечных лучей, внутри симфонии птичьих голосов и ветра нет места нравам. Для них были улицы, площади и заведения, но не эти чудные места, где понятия "правильно" и "неправильно" смещались на последнее, где все дышало друг другом, где каждая мелочь была едина с другой. Не для паразитирования лицемеров были эти сады.       Так и Джину, как любому человеку трезвых взглядов, хотелось скорее распрощаться с назойливой дамой, зовущей себя просто Хина, главной сплетницей этого сельского городка, и вернуться к работе в своем саду. Он, прямо сказать, недолюбливал эту женщину и в выходные предпочитал слушать шелест ветра, далекий лай собак и счастливые крики детей с соседней улицы, но не философию столь подлого человека.       -Если бы я любил обсуждать людей, то наверняка бы знал, - холодно ответил Сокджин.       -Весь городок о нем уже шепчет, - она беззаботно оперлась о заборчик. Хина поправила несуразное платье, провела рукой по вечно торчащим волосам. Глаза у нее всегда горели, а кожа висела. - Подумать только, в этом прекрасном месте из ниоткуда появился оборванец. Какой позор. Вы его уже, должно быть, видели: совсем мальчишка, ростом под сто восемьдесят, с большими глазами и интересным носом, в черно-красной толстовке.       Ким действительно часто встречался с похожим человеком на улице. Паренек всегда неотрывно смотрел на Джина, нервно перебирая пальцами, изучал его измученным взглядом, но тут же отводил свои выражающие голод глаза, стоило блондину заметить его внимание.       -Неужели это он? - обращаясь к себе, удивился Сокджин.       -Его часто можно встретить с такой же бездомной шавкой. Небось, заразный. С этим малышом вообще никто водиться не хочет - очень уж противно. И низко.       От мерзости последних слов Ким сорвался, закрыл глаза, наморщив нос, и выплюнул следующее:       -Извините. Я сейчас немного занят. Может, в следующий раз расскажете мне о нем?       Хина, гордо вскинув головку и насупившись, развернулась и поспешила удалиться. Джин облегченно вздохнул и, не выпуская из мыслей бедного мальчика, принялся собирать вишню для дочери, пока тяжелые сочные ягоды не ссохлись под солнцем или их не посшибал меткими каплями дождь. Приближалась гроза.

***

      Чон Чонгук, главная тема для обсуждений в городке, самая сладкая жертва комеража, уже привык слышать урчание своего желудка, чувствовать осуждающие взгляды на себе и на своем единственном друге - дворняжке, которую почти в свою честь называл Куки, и привык быть гонимым отовсюду. Но дрожать от холода и легкого страха под грозой, терпеть мерзкую сырость ему вовсе не приходилось по вкусу и уж лучше где-нибудь спокойно мучиться от спазмов в животе, нежели пропитываться влагой и подцеплять с этим делом всякую заразу. Он скитался от места к месту, пытался спрятаться от подлого дождя, но люди бы не были людьми, если б дали ему укрытие. Его гнали с вокзала, от кафе, из магазинчиков, а автобусные остановки раскрывали перед Гуком все прелести пробитых хулиганами крыш. Гроза усиливалась, тут и там улицы освещали молнии, на секунду превращая землю в белый ад, и, уподобившись самым страшным существам из самых жутких кошмаров, так рычал и ревел гром, будто это был последний день мира.       Так Чонгук был загнан под металлический, ярко блеснувший отражением молнии козырек чьих-то старых ворот. Узкая расшатанная железка еле прятала парня от дождя, но бедняге хватало и этого, так что он был почти счастлив, ютясь с собакой у ветхой калитки.       Чон весь сжался, притянув к себе ноги, и, помолившись на сохранение тепла, обнаружил, какой жуткой резью в череп отдает скрежет зубов. Остервеневшая усталость, с силой надавив на мозг, засыпала ему в глаза песок и потянула за веки, преждевременно сдавив все тело и вгоняя в дрему. Чонгук не стал ей сопротивляться, опустился в грязь и медленно утонул во сне, не замечая назойливой боли в мышцах и время от времени оттягивая прилипшую к животу сырую ткань.       Протяжный отвратительный скрип. Ворота вдруг открылись и из-за них показалась светлая, почти прилизанная голова. Гук, вырванный из покойных грез, испуганно вздрогнул и поднял взгляд на человека в проеме. Не различая образы в темноте грозовых туч, юноша успел отметить только широкие плечи и, отчаявшись и поглядев на хозяина тех самых ворот жалобными глазами, приготовился выслушать самые искренние проклятья и получить дюжину пинков вдобавку. Шмыгая носом, он попытался встать, но окаменелые ноги подвели его и тот знатно рухнул в грязь. Бедняга уже представил себе, как кипят нервы этого широкоплечего, и ощутил невесомый накат вины.       -Входите.       "Что?"       Чон явно ослышался, потому что звать в собственный дом грязное отребье, которое только что окунулось в лужу, невообразимая дикость. Возможно, этот человек обращался к нему на диалекте или гром смешал все звуки и вышло то, что вышло. Или, быть может, приглашение было всего лишь выродком выходящего из-под контроля воображения, которое вдруг ополчилось против его владельца. Во всяком случае, для Чонгука с некоторых пор не существовало людской доброты. Он встал и поспешил уйти, совсем опустив руки, но теплая ладонь схватила его за плечо и немного сдавила кожу. Гук с опаской повернулся к Джину, поджав губу и сутулясь.       -Пожалуйста, входите. Ливень жуткий.       Сокджин практически втащил пораженного Чона на участок и, удерживая того за руку, обратил внимание на скулящую Куки. Он любил собак.       -Заходи, лохматая.       Джин устроил ее в пустой доселе просторной конуре и пропихнул Чонгука в дом, самостоятельно снимая с него ботинки и стягивая грязную одежду, причитая при этом об аккуратности. В тусклом свете мигающих ламп Чон с ужасом признал в хозяине того самого человека, на которого так часто пялился, и смутился еще сильнее. Упрямясь пользоваться возможностью, он отнекивался от каждого проявления заботы и, когда те переходили в нетерпеливые указания, лепетал: "Пожалуйста, не нужно. Позвольте мне только переждать дождь на вашем крыльце". Что, несомненно, раздражало.       Следуя своей хозяйственности, вымокшему до нитки гостю Джин всунул в руки халат и запер в ванной, ставя условие, что пока тот не примет душ, его не выпустят.       Гук ломался, стеснялся до смерти, был в крайнем недоумении, но и в той же степени благодарен. И ел он как в первый раз, спасаясь от бесконечного голода, не прожевывая и давясь, но робея перед щедрым или просто необыкновенно добрым хозяином. В это же время Сокджин довольно наблюдал за тем, как истощенный незнакомец, который успел лишь представиться, с упоением уплетал его разогретую стряпню. Он уже спрятал все ценные вещи и после зрительного ужина распорядился с местом для Чонгука, уложив того на диване в гостиной.       Симфония ужаса, грома и отчаяния осталась снаружи, отторгнутая теплыми стенами дома, порой напоминая о себе неуверенным постукиванием в окна и бесконечным шепотом дождя. На утро память о ней превратилась в чистый аромат свежести и в невероятных размеров лужи.       Чонгук нашел неправильным уйти тайно, эгоистично воспользовавшись до этого щедрыми дарами, и, застав уже бодрого для столь раннего часа Джина на кухне, он рассыпался в благодарностях и отдал несколько поклонов. Сколько всего вложено в это простое движение, в обыкновенный сгиб. И признание, выраженное остротой восточной педантичности, и хрупкость чувств, и цвет манер, и искренность, и все, что присуще хорошему человеку. Все это вошло в простой угол и наделило его восхитительной способностью возвышать людей.       -Я не могу больше оставаться и довольствоваться вашим великодушием, поэтому прошу вас простить меня за то, что я ничем не могу отплатить! - Чон энный раз поклонился.       Сокджин лишь окинул беспокойным взглядом его синяки, заметил нездоровый цвет кожи, цокнул языком и спросил:       -Разве тебе есть куда идти? Пусть я не могу тебе доверять и подвергаю опасности свое имущество, я предлагаю тебе остаться до лучших времен, - Ким был слишком добр, чтобы отпустить на улицу объект всеобщей ненависти. А Чонгук убедился, что попал в дом к явно нездоровому головой человеку. Ибо никто не станет держать при себе бестолкого мальчишку с улицы. В итоге оба посмотрели друг на друга, как на дураков, и младший затараторил:       -Но я не могу... - его перебили ровной спокойной речью.       -Я уверен, ты отплатишь мне, когда оправишься. Ты мне нравишься, так что оставайся, - и Джин поморщился от этого излишне шаблонного вежливого разговора с человеком, который явно был младше.       Чонгук, как и болеть, в подобных случаях не любил бездействовать. Одеваясь в старую одежду Джина, питаясь на его деньги, проживая в его доме, он пообещал и себе, и Киму взять на себя роль учителя рисования Чхон, дочери Сокджина. Она Чона поначалу невзлюбила: где это было видано, чтобы неизвестно откуда взявшийся чужой человек жил с ними и с каждым днем становился все ближе к отцу? Однако детский сад она ради уроков рисования пропускала охотно, и вскоре, между делом позабыв свою детскую нелюбовь, прониклась к парню и торжественно одарила его своим принятием.       Талант и тяга к живописи в Чонгуке были обнаружены сразу - Джин из принципа купил ему профессиональные краски, но вместо занудных тяжелых холстов, мечты вычурного "педанта", принес младшему гигантскую пачку толстой шершавой бумаги. Чон был смущен его щедростью, но крайне бережное отношение к этим вещам и воспитанное нежелание их принять были раздавлены фразой: "Ты сполна отблагодаришь меня, если будешь тратить краски и бумагу по назначению".       С некоторых пор они обращались друг к другу как старые знакомые; Чонгук был должен называть Джина хёном.

***

      Сокджин проникся новой любовью к своему саду, выравнивая все изъяны близкой ему флоры, играясь ножницами, свежея среди крепких молодых ветвей и не оставляя мыслями Чона, порой пугаясь собственной одержимости и ею же забавляясь. Обливаясь потом под солнцем, он улыбался, представляя, как младший здесь под тенью крон пишет, найдя в природе, сотворенной Джином, музу, как с пушистых сиреневых пучков Гук срисовывает облака, как вдохновляется узором стареющей коры и кокетливо изогнутых веточек. Все так и было.       Дом полнился картинами: иной раз появлялся новый пейзаж, в другой - портрет. И только натюрморт, не найдя в работах Чонгука себе приюта, никогда не сверкал своими красками в этих стенах. Он казался слишком простым, скучным и... сдерживающим. Пусть талант выражать свою мораль или выпустить из-под руки своей новаторство в натюрморте остается делом гения. Только это мало кому нужно. Но пусть будет так.