В озеро за жемчугом

Тихий вечер, томный вечер: бутылка красного вина, мягкий халат и лёгкое жёлтое свечение от настольной лампы. Маска сброшена, и усталость охватила тело, медленно нежной рукою своею снимая напряжение с каждой мышцы, как распутывая нити. Представление прошло успешно: с толпой зрителей и взрывом — всё как он любил, в лучших традициях. Да, они умерли вместе: тот — в огне, другой — в потере. Тихо, без лишних глаз. «Мы сжигали друг друга». Тёмный вечер, одинокий. Альфред уже спит, угли в камине окончательно остыли, а бутылка опустошилась — он всё вглядывался в тьму озера перед домом. Непроглядная мгла. «-Могу ли я дотянуться до дна? Говорят там хранится белоснежный жемчуг. — Да, конечно, тебе остаётся только принять тьму и победить чудовище». Чудовище охраняет жемчуг, потому что он его. Вода покрывается тьмой, потому что охраняет чудовище. Глаза тускнеют, голова наполняется сумбурным потоком мыслей. Пришло время охранять свой разум, стоит лишь закрыть глаза. Брюс выключает лампу и ложится в постель. И засыпает, чтобы вновь проснуться. Неприятное чувство — кто-то следит, смотрит. Обычно он за кем-то наблюдает, теперь кто-то за ним. Веки тяжёлые — от вина ли? от усталости? — поднимаются, взгляд фокусируется, привыкает к темноте. Образ в арке двери — тонкий, высокий, улыбающийся. Третье не видно, третье восполнено в памяти. -Тук-тук, — размеренно, наигранно и насмешливо. Это уже не видно, — слышно. — Я сегодня без гостинца. Мне так жаль. Брюс молчит, вглядывается в образ, разум его неумело рисует все детали, что ещё не покрыты сгустками забывчивой пелены, не забраны у Уэйна навсегда. Фиолетовый костюм. -Ну? И где же ваше гостеприимство? Кануло в лету после смерти? — образ передвигается ближе, к спинке кровати, к ногам, покрытым одеялом. Посмеивается, лунный свет освещает его тело до груди, сверкают золотые пуговицы. Зелёные волосы. Глаза. Образ садится на кровать, подставляет своё лицо — белое, чистое, с яркими красными губами и двумя зелёными безумными искрами. Волнения в груди подскакивают, мчатся со страхом, врезаясь иногда в сердце. Похожи, наверное, на атомы или на снег. В ту ночь. Безумную, рождающую для города надежду на усмирение теней ночь. Проклятую. Брюс узнал его, сел на постели, поджал ноги и приготовился к атаке. Он уже не удивлён, что тот жив. -Джокер. — сорвалось. Как срываются удары в приступе ярости. Или люди, висящие над пропастью. -Угадал, угадал! Не зря тебя избрали «Великим детективом», Брюси. А я вот решил навестить тебя — подумал, что ты мог заболеть после взрыва. Хотел купить апельсинов, да вот вместо них взял нож. — В белых перчатках вложен этот заострённый кусок металла. Холодный, ещё более холодный в серебристых лучах луны. — А чего ты такой нерадостный? Бэт-похмелье? — помотал ногой на пустой бутылке вина. «Когда она успела оказаться на полу?» -Что ты здесь делаешь? — Невыгодное положение. Даже ни один пример из истории не лезет. Да и к чёрту примеры. Примеры — самая ненужная вещь. Вещей нужных вообще мало — костюм да разум. Идеальное сочетание. — Ты же умер. -Умер? Пфффха-аха-ха-ха-ха! Не-е-ет, не-ет. Нет, нет, нет, нет, нет. — Снова заливается смехом, подсаживается ближе. Отвратительный смех: если бы смех был ощущаемым, то Джокер сейчас давился бы осколками стекла. — Конечно же, не умер. Я просто искал повод, чтобы оказаться в твоих объятиях, Бэтбой. Скажи, как сильно ты давился слезами после всего этого? Ох, я знаю ты скучал. Ну же, Бэтс, не обманывай себя. Тишина. Тёмный рыцарь не лучший собеседник, Брюс — ещё хуже. По оголённым плечам проходит дрожь, глаза напротив внимательно изучают шрамы, порезы и ожоги на теле миллиардера. Он уже не ждёт ответа, он хочет задать новый вопрос. Всегда говорит, много, ещё больше. Лучше бы у него отсох язык. -А где шрам, который я оставил на нашу 30 встречу? Помнишь, я тогда вонзил нож тебе в бок и потянул вниз. Ты так мило шипел. Хе-хе-хе. Как хищник. — И попытка пародировать. Шрам под одеялом, на правом боку. Добавить немного манипулирования: Брюс, будто бы, невольно дотрагивается к тому месту, и его гость схватывает всё на лету: по забывчивости, или же специально протягивает пустую руку, когда как нож остаётся внутри второй, являющей из себя сейчас опору. Мгновение, и Брюс прижимает его к кровати, навалившись сверху и сдерживая обе руки в запястья одной своей. Красивый, с самодовольной ухмылкой, хитростью и лёгкой кокетливостью — у него это не отнять, не с Бэтси — в глазах, ёрзает, вертится на кровати. Выгибается в изящной спине,- последнее усилие,- слегка коснувшись тела мужчины, и демонстративно громоздко, уставший, смиряется, упав обратно на кровать и выронив из рук нож. Смеётся. -Ну и? Чем будем заниматься в такой ситуации? Принеси мне стакан вина, и я весь твой. Я думаю, хватит оттягивать наше с тобой наслаждение. Удар. Резкий, обрывающий его хриплый голос, разливший кровь. Ещё один, уже не так сильно. -Кха-ха-хах. Ну же, Бэтси, дерзай. У ночи нет правил. К чему же он тогда его уговаривал: ударить или. Или. Брюс выбрал второе. Точнее не выбрал: сделал. Вцепился сухими губами в потрескавшиеся, размазав помаду, проникая внутрь языком. Изучал вкус, отдачу, ощущения, закрыв глаза, ничего не слушая. Проводил по нёбу, сплетался с чужим языком, поглаживал внутренние стороны щёк. Когда уже не оставалось воздуха, он отстранился. Тяжёлое дыхание сплеталось с чужим — в унисон, который бы одобрил Чайковский в «Онегине» на дуэли. Право там надо петь, а не надеяться на тьму, скроющую после чудовище желания. Чувства уже смешались. Джокер молчал, лишь улыбаясь, рассматривал потолок и переводил дыхание. Ждал. Что? Что-то. Брюс, размазывая кровь и помаду, провёл рукой по шее, надавив на кадык, сдёрнув бабочку и расстегнув две верхние пуговицы рубашки. Перевёл руку, схватившись за волосы, а губами, поцеловав сначала ключицу, укусил бледную кожу клоуна. Желание, возбуждение. Внутри всё пылало, преисполненное ожиданием уже неизбежного. Это разливалось по груди, доходя до низа живота, щекотало кончики пальцев, покрывало тело мурашками. И клоун засмеялся. И смех становился суше, безжизненнее, что заставило Брюса вскинуть взгляд на лицо. Оно покрывалось пузырящимися коростами, такими, какие были при болезни. Жизнь угасала, а он продолжал смеяться. Уэйн тут же сорвался с кровати, шокированного взгляда не отрывая от приподнявшегося на локтях и тоже также смотрящего на него Джокера. Отвратительная, покрытая болезнесотворимыми прыщами кожа серела, а волосы седели. А после он начал гореть. Не находясь в огне, слоями, сначала кожи, он таял, издающий запах палёного мяса. Но, продолжая хохотать, он насмехался:  — Вот он! Герой города! Защитник мира! Тёмный рыцарь! Жалкий человек для жалкого народа. Вожделеющий своего злейшего врага! Ха-ха-ха-ха-кха-кхе… Чего же ты остановился, продолжай, Бэтси. У тебя уже встал? Давай же! Забудь свою клятву, герой. К чёрту! Разорви мою одежду, будь животным, таким же как все, наслаждайся инстинктами! Ты — зверь, Бэтмен. Грязный, порочный. И мне это нравится. И тебе! Ахха-хаха-ха-аха-ахаха! Оставшись пеплом на постели и смехом, ударяющим по вискам, образ исчез, разум вновь закрыл его пеленой, однако стучавшее от безумия сердце, дрожащие руки, холодная пустота в животе и горячее, никуда не ушедшее возбуждение в пахе - все эти ощущения вырвали безумца из когтей Морфея. Вырвали, чтобы остаться с хозяином и в реальности. Тихое утро, взбудораженное утро. Стеная от ненависти к самому себе, сложившись пополам и прижав к груди колени, Брюс на грани нервного срыва рыдал. Всё тело его сотрясалось, разум не приходил в порядок, сердце вырывалось клокочущее, а в ушах раздавался смех. Отвратительный смех, похожий на осколки. Смех терзания его души. Холодный пот ручьями катился по лбу. Солнечное утро, одинокое. Альфред сейчас где-то на улице, солнце освещает все уголки комнаты, а бутылка лежит на полу, — озеро утром тоже тёмное, беспросветное, желающее охранять чудовище.