Мания

У Папируса был фетиш на тапочки, но об этом ни в коем случае никто не должен был узнать, особенно, Санс. Который эти чертовы тапочки носил, причем постоянно, причем розовые, и а-а-а. Папирус не мог. Ему и себе-то признаваться было стыдно. Такой стиль совсем не был в его вкусе, напротив, но, стоило ему увидеть подобную, с позволения сказать, обувь на ком-нибудь другом, как у него сносило башню. Он и без того не мог назваться спокойным скелетом, а тут еще и его собственный брат над ним издевается, постоянно, каждый, господи, день, не снимая тапочки. Так же, как и Папирус – свою броню. Создавалось впечатление, что Санс в них спал. В этих розовых недоразумениях. Совершенно не романтично. Не интересно. Но как же Папируса штырило, как его трясло по утрам, и он так и не привык к своим мини-эпилепсиям, происходящим где-то внутри, а снаружи проявлявшимся в виде выразительной мимики и вспыльчивости. Санс, наивная башка, думал, что это его идиотские каламбуры так «сердят» братишку, а тот бесновался по совершенно другой причине. Хотя каламбуры у Санса все равно идиотские. Это – такая же прописная истина, как и то, в чем он хо… Чтобы отвлечься, Папирус занялся готовкой. Он любил спагетти, спагетти были его спасением, и плевать, что получалось не всегда и не очень, ему было все равно. Вся лишняя энергия отдавалась тренировкам, чтобы стать самым-самым, и возне на кухне, и к черту Санса, к черту его, к черту, к черту. Никаких фетишей не-су-ще-ство-вало. Папирус отказывался признаваться самому себе в подобной глупости. Это было все равно, что тащиться от собственного шарфа. Нет, Папсу он нравился, скелет даже пробовал переключить свою жутковатую страсть к вещам на него, ведь собственный предмет – не так постыдно, никто не увидит и, уж точно, не догадается. Но оказалось, что то, что бедняга испытывал при виде Санса и его вездесущих тапок, ни с чем не сравнимо. Папирус со временем, все же, чуть-чуть привык, но пару раз в день его так и так встряхивало. А потом стало хуже. К тапочкам добавились носки. Обычно, белые. Ну, или серые, в зависимости от того, как давно Санс их стирал. И, так вот, тапочки с носками, это было… Это было просто «бум». Картинка была красивая, утро приятное, светлое, Папирус успел заварить себе чайку и только шел из кухни по лестнице, чтобы взять что-то в комнате, как наткнулся взглядом на лодыжки Санса. По позвоночнику привычно прокатился разряд, Папс сглотнул, медленно поднимая глаза. - Доброе утро, - зевнул старший, как всегда, одетый в растянутую футболку, толстовку, шорты, конечно, тапочки, и… носки. Первый вопрос у Папируса возник такой: на кой ляд скелету носить носки? Но это ладно. Почему при этом он был все еще в тапочках? Почему носки с тапочками? Что за извращение?! - Бро, ты завис? – Санс с усмешкой хлопнул его по плечу, воспользовавшись высотой ступенек, и не спеша спустился вниз. А Папирус остался стоять, скрипя зубами. Сердце бешено колотилось из-за переполнявших его разбушевавшихся чувств, и, если бы скелеты могли краснеть, младший из братьев покраснел бы непременно. Санс, сам того не зная, только что буквально изнасиловал все его моральные представления о нормальном внешнем виде. Да и не только представления. Фетиш усилился в ту же секунду, и Папирус сбежал в свою комнату, позабыв про завтрак. Дальше – хуже. Он взял за привычку разбрасывать гребанные носки повсюду. Каждый такой носок, КАЖДЫЙ служил Папсу напоминанием о том, насколько у него все плохо с головой. И поначалу скелет это терпел. Долго так терпел. Пока не взорвался, увидав одного беленького гаденыша возле собственной двери. - Санс, я тебя сейчас убью! После этого ленивый мешок костей удостоился чести быть засунутым в ванную, у него отобрали хот дог и ткнули носком под нос. При этом Папирус старательно отводил взгляд от ступней брата. Еще не хватало распалиться сильнее. - И что я должен делать? – притворился дурачком Санс, с недоумением глядя то на горку носков под ногами, то на мыло в своей руке. - Я прошу тебя постирать их, наконец. ВСЕ, - строго сказал Папирус, загораживая собой выход из ванной и выворачивая кран с горячей водой. Струя хлынула тараном прямо в раковину с такой мощью, что брызги окатили обоих скелетов настоящим фонтаном. - Оу-оу, отчего ты так распалился? – примиряюще поднял руки Санс. – Звиняй, не знал, что тебя они настолько раздражали. Может, добавишь холодненькой? А то уж больно жгучая ситуация. - Тебе смешно, да? – выдохнул Папирус. – Все-то тебе шуточки, - он развернулся, собираясь уходить и бросив через плечо, - И тап… тапки свои заодно постирай. Я проверю! Санс остался стоять один в душной ванной, но дольше секунды растерянность на его лице никогда не держалась, так что он ухмыльнулся и решил послушаться младшего братишку. А то что-то бедняга в последнее время слишком много волнуется… Подумав, скелет сбросил с ног и тапочки тоже. Раз помирать, так с песней. После этой мелкой стычки Папирусу полегчало. А к вечеру, когда Санс показался уставший, шатающийся, но абсолютно босой, стало совсем хорошо. Они мило посидели на кухне, кажется, болтали о чем-то, и на душе обреталась тишь да благодать. Папс даже извинился за свой срыв, на что брат только отмахнулся. Ему приятно пощекотал нервишки гневный Папирус, хотя тому об этом знать, конечно, было совсем необязательно… Еще день тапочки сохли в комнате Санса. Такого невероятного покоя в их доме прежде не было. Но… Когда Папирус решил заглянуть к Андайн – проверить, у себя ли она, полурыба ему открыла с неохотой. Потому что была в халате. И да. В тапочках. Скелет бежал быстро. Наверное, он никогда не бегал со сверхзвуковой скоростью, это был его первый раз. Шокирующий первый раз. Как он не влетел в дерево или не навернулся с водопада, осталось загадкой. Но опомнился Папирус лишь дома, в Сноудине, рухнувшим перед братом на колени и с плачем обнимающим его ноги. Не стоит говорить, что Санс выпал в осадок, он от неожиданности потерял равновесие и частично свалился на диван, приземлившись спиной на обивку. Колени до сих пор сжимал Папс, у которого явно случился нервный срыв. - Воу, бро… нам… нужно… поговорить?.. Кажется, Санс сам не был уверен в том, а нужно ли. Он ровным счетом ничего не понимал. - Не… н-ы-ы надо-о… - выл Папирус, - я-я-я просто рад… тебя вид… видеть… - Я тоже очень рад, но я ж не плачу. - Прости-и-ы-ы-а-а… Поскольку Санс говорить по душам совершенно не умел, да и не привык, он просто подтянул ноги к груди вместе с младшим братом, а затем утешающе гладил его по голове до тех пор, пока рыдания не сменились всхлипами, а всхлипы – редкими вздрагиваниями. После чего Папирус успокоился и уселся на диван рядом с поменявшим позу Сансом. - Ну? Что там у тебя? – вздохнул старший скелет. Папс непонимающе посмотрел на него. - Тебя что-то расстроило, - напомнил Санс. - А. Это. Да нет, ничего, все хорошо, пойду я, - Папирус даже паузу делать не стал и исчез из поля зрения брата прежде, чем тот очнулся. Рассказать о фетише? Никогда. И не расстроило. А обрадовало. Что Санс в кои-то веки без звездного комбо на ступнях. Все нормально. Это естественно. Никакого нервного срыва. Ничего похожего на одержимость. Просто отсутствие предмета обуви. Очевидно же, что все в порядке. Папирус прилег на постель. Скулы и глазницы саднили от пролитых слез, напоминая о позоре. Но перед Сансом не стыдно. В его брате в принципе нет ничего постыдного. Ничего ниже лодыжек. Вдруг, неизвестно откуда, в голове Папируса проскользнул образ: его рука, касающаяся этих лодыжек, подцепляющая острым кончиком пальца край свежевыстиранного носка с синей полоской и медленно его стягива… Скелет скрючился в кровати, вытаращившись на стену. Сердце заходилось галопом, удар за ударом, и стало почти так же жарко, как в тот раз, в ванной. Но на сей раз Папирус разогрелся сам, даже почти загорелся, спасся, наверное, только чудом. Это, эти мысли… Нечто уже поистине чудовищное. Раньше он только смотрел. Теперь же ему хочется прикоснуться. Тотальный кошмар. Воображение понесло, и Папирус не в силах был его остановить. Он снимал с Санса тапочки. Наощупь они, должно быть, пушистые. Или, наоборот, колючие, щетинистые, потому что старые, а брат в стирке не шарит. И те, и другие Папируса бы устроили. Снять их он бы не торопился: старался сделать это осторожно, с каким-то подтекстом. Которого не было, но, все же, был, какой-то извращенный подтекст, легкий, нависающий над Папсом постоянно, а для Санса невидимый. Папирус вцепился зубами в собственный шарф и зажмурился, просто представляя. А затем ему пришло в голову уже другое: что подумает его брат? Как Санс воспримет такое дикое желание, в чем-то неприличное, а в чем-то, вроде бы, и невинное? Или… ему понравится? Последний вариант Папирус отбросил. Нет. Скорее, его пожалеют. И лишат сладкого на неделю. Иногда Санс бывал слишком добрым. И пошли нескончаемые дни. Дни, когда Папс тихо радовался своему росту, который позволял ненавязчиво смотреть вдаль, и тому, что Санс вечно где-то дрыхнет. Больше по Сноудину в тапочках никто не гулял, ибо холодно. А скелетам холод нипочем, они сами по себе греются, Папирусу ли не знать. К слову, что такое «фетиш» Папс узнал от самого Санса. Тот шутканул по поводу своих же пристрастий в адрес кетчупа. И назвал это «фетишем». Поэтому про себя Папирус называл все сильные чувства, связанные с предметами, «фетишем», и считал, что сказать: «у меня фетиш на спагетти» - это нормально. Однако, впоследствии интернет спас положение, и больше в неловкие ситуации скелет не попадал. Но вот то, что было с тапочками… Иначе, как фетишем, Папирус назвать просто бы не смог. Неловких эмоций здесь было в избытке. - Бро, хей, не спать, - его окликнул знакомый голос, и Папс очнулся, сидя перед выключенным телевизором с пультом в руках. Взгляд мельком прошелся по фигуре брата, который вернулся от Гриллби, а затем снова метнулся к телевизору. Палец нажал на кнопку пульта. - Все в порядке? - Угу, - кивнул Папирус. Он хмурился, пытаясь разобрать, что происходит на экране. - Слушай, я же вижу – у тебя на душе тэмми скребут, - Санс не пошел в свою комнату, а подсел к брату. – Не легче рассказать? Когда я над тобой смеялся? Папирус, пораженный, уставился на него. Старший как будто все знал. Взгляд случайно поехал вниз, но Папс быстро отвернулся. У него действительно мания. Слова легли на язык сами собой. - Можно, я покажу? Санс, не зная, на что соглашается, неуверенно пожал плечами. Стоило ему это сделать, как Папирус, забивая на какие-либо мысли и объяснения, наклонился и, аккуратно перехватив брата под колени, заставил его развернуться ногами к себе, более того, задрать их на диван. Санс не сопротивлялся – ему было любопытно, что это Папс удумал. Правда, поза скелета немножко смутила: она была довольно двусмысленной и опасной, если задуматься. Нет, он действительно ожидал чего угодно. Но вот однозначно не того, что Папирус с блестящими глазами погладит его лодыжку. При этом, рвущиеся наружу вопросы пришлось попридержать. Санс сейчас был готов придержать что угодно, лишь бы посмотреть, каково будет продолжение банкета. А его брат, его маленький, наивный, забавный брат… Касался его, как величайшей драгоценности, причем, почему-то, лишь костей ступни. Не целовал, не потирался, а именно касался, легко, как слепой, изучая и стараясь запомнить каждую шероховатость. Невинно. Без отталкивающего намека на какие-то порочные связи. Санс невольно начал кайфовать. Пусть даже он и понимал, что «какого-хрена-Папирус-ты-делаешь». То ли эмоции брата оказались заразными, то ли он сам любил лишнее внимание к себе, особенно такого рода. В любом случае, оно было за семью замками. А вот Папирус демонстрировал ему те самые темные, странные предпочтения, только свои. О которых никто не знал. И которые, наконец, хлынули потоком, гипнотизируя Санса и заставляя его, застыв в глупой позе, наблюдать за тем, как брат медленно снимает с его правой ноги розовый тапок. Настолько же нелепый, как и сам Санс. Буквально символ его катастрофической лени. Как можно так любовно делать простые и бредовые вещи? Папирус в это время пытался отдышаться. Он смог. О боже. И не умер со стыда. Как же… прекрасно… Его руки дрожали. Да-а… тапочки Санса до сих пор мягкие, и эта удивительно бытовая мелочь приятно отозвалась в сердце Папируса. Поэтому он с гораздо большей легкостью потянул вниз стиранный – да, в кои-то веки! – носок со ступни брата, и вдруг заметил, насколько у него, оказывается, мелкие кости. Несмотря на то, что широкие. Теперь Папирусу захотелось ощупать их. И он ощупал. Как врачи щупают, отыскивая, где болит. Санс все еще не возмущался, и это озадачивало. Покосившись на брата, Папс увидел спокойную, умиротворенную улыбку. Его странности не испугались. Скорее, наоборот. Поощрили. - Прости, - Папирус смущенно улыбнулся в ответ, - это дико, да? - Шутишь, - Санс приподнялся, усевшись по-нормальному, и щелкнул брата по костяному лбу. Тот вздрогнул и угрожающе потянулся к подушке, - эй-эй, все, что ли, не будет эротики? - Ты еще и пошляк, - надулся Папирус, таки схватил подушку и припечатал ей Санса, - и дурак! - Зато гляди, как вовремя носки постирал. - Ну, все, не сбежишь! - Конечно, в одном-то тапке! Кстати, хочешь, подарю? - Иди сюда, сказал! Потом они носились по гостиной, разбили вазу (хотя кому она была нужна), уронили со стола камень и потеряли пульт. Как и розовый тапок Санса. Скорее всего, провалился в диван, когда на нем прыгали. Папирус чувствовал, что он банально счастлив. Санс чувствовал, что он банально идиот, и не скрывал этого. Но фетиши его братишку больше не мучили.