Танец

      Яркое послеобеденное солнце освещает крышу тренировочного центра. Её довольно редко посещают. Только иногда Победители Голодных игр. Трибутам не до того, чтобы созерцать вид с крыши, их заботит выживание. А вот для Победителей это место становится небольшим укрытием, где они могут побыть наедине, вдали от всей это капитолийского пафоса. Возможно, это единственное место в Панеме, где нет лжи, где можно почувствовать относительное спокойствие и безопасность.       Вот и сейчас, в последний день перед Третьей Квартальной бойней, на крыше Тренировочного центра находятся два подростка — Китнисс Эвердин и Пит Мелларк. Они Победитель, но лишь номинально. В реальности они измученные люди, которые хотят спокойствия. Люди, друзья которых — ложь и кошмары. Завтра их отправят на смерть, и дай Бог, чтобы хоть один их них вернулся живым.       Девушка с темными волосами и серыми глазами лежит на коленях у светловолосого парня. Вокруг них раскиданы фрукты, карандаши и рисунки, а из радио льется тихая музыка. Все спокойно и тихо, никто не хочет производить шума, и было бы счастьем, если бы такая идиллия была и в их головах.       Да, сейчас и ничто не беспокоит.       Пальцы Пита перебирают волосы напарницы, будто плетя какие-то узоры, но вдруг какая-то мысль, промелькнувшая в голове, заставляет парня замереть.        — В чем дело? — почувствовав, что плавные движения по ее волосам прекратились, спросила Китнисс.       Тот, чуть грустно подняв уголки губ, понимает, что следующие слова могут не понравится Китнисс.        — Вот бы растянуть этот день навечно, чтобы он никогда не кончался.       Кажется, он прав — Китнисс опустила глаза и напряглась. Подобные замечания не для нее. Они словно ножи, режут не только её душу, но его. Но через несколько секунд напряжение спадает, а она улыбается одной из самых своих редких улыбок — скромной, чуть поднимая уголки губ, из которых вылетает тихое «да».        — Разрешаешь?        — Разрешаю.       Он удивлен. Действительно удивлен и не может сдержать улыбку. Сколько он мечтал как они вот так с Китнисс сидели пред камином в их доме зимними вечерами. Сейчас она почти сбылась — так спокойно и счастливо он не чувствовал себя давно, так же можно сказать о Китнисс.       — Тогда ты разрешишь мне ещё одну вещь? — Пит опускает девушку на пол, а сам встает.       — Какую? — Садится на пол Китнисс.       — Танец, — подавая ладонь, отвечает он.       Вот этого она не ожидала. Сейчас, смотря на него, в его глаза, такие светлые и голубые, понимает, что теряет себя в них. И что самым лучшим вариантом было бы согласиться.        — Хорошо, — Она улыбается Питу и вкладывает свою руку в его, а тот, подняв напарницу, делает музыку в радио громче.       Он обнимает ее, и они начинают свое неспешное движение. И пусть они танцуют не так, как учила во время Тура Победителей их Эффи, это никого не волнует. Погруженные в свои мысли, они двигаются в собственном ритме под, как им кажется, грустную музыку. Возможно, она про любовь, стоит лишь гадать, ведь слов нет. Китнисс назвала бы ее через чур ванильной, но не сейчас. Не сейчас, когда она, положа голову на грудь парня и смотря на освещенный июльским солнцем Капитолий, вспоминает все моменты, когда ее обвивали руки Пита: на арене, на интервью Победителей у Цезаря, в туре Победителей, ночами в поезде, в Двенадцатом, как он нес ее в кровать после того, как она неудачно прыгнула через забор. Она чувствовала все то время какое-то тепло, ей было приятно, а сейчас Китнисс понимает, что это, возможно, один из последних моментов, когда Пит ее обнимает. Скорее всего, а точнее скоро, она лишится этой возможности, ведь выживет один, и это будет не она.       — Однажды все будет хорошо, — нарушает молчание Пит. Музыка, под которую они танцевали, закончилась, и теперь пара просто стоит, обнявшись. Пит все это время думал о том, что было между ними: об игре, о необъясненной привязанности к друг другу, где правда где ложь. Он уже все решил и о будущем, достаточно давно, чтобы все успеть обдумать. И об этом решении он не пожалеет никогда. — Однажды, тебе не придется перед кем-то притворяться, что-то доказывать. Ты не будешь ни в чем нуждаться, ты будешь свободной. Однажды у тебя будет семья, которая очень будет любить тебя, и ты будешь чувствовать себя спокойно и хороша, находясь в руках своего мужа. Ты будешь прекрасной матерью, Китнисс, дети не будут чаять в тебе души. Не возражай, я знаю, о чем говорю. Поверь, так будет. Скоро, обязательно.       «Нет», думала Китнисс, «Нет и еще раз нет».       Она никогда не будет свободна, пока жива. И тем более у нее не будет семьи. Просто не сможет. Ни с Гейлом, на кого прямо намекает Пит, ни с кем-то еще. Она дала себе обещание никогда не делать эту ошибку, особенно иметь детей. Если они появятся, то обязательно попадут на Голодные игры, откуда не вернутся. А этого Китнисс не переживет.       И она никогда не сможет чувствовать себя так же спокойно в других объятьях, кроме Пита.       Она даже не может об этом думать, поэтому ей лишь остается еще крепче обнять Пита и желать, чтобы это мгновение длилось вечно.       Потому что это, возможно, их первый и последний танец перед тем, как перевернется мир вокруг них.