Пять ночей с аниме 2 'робот не может любить'

Мари продолжала слушать мой рассказ: как я вломился в заброшенный склад и доки, как убивал людей Рэя, и как мной вновь овладевало это наслаждение — желание видеть страх в глазах людей, пока я собственными руками вскрывал им лица. Моё лицо помрачнело, и девушка явно это заметила. Я уже поднял взгляд в её сторону, и вдруг — лицо-морда Марри оказалось прямо перед моим; её дыхание было мягким и слегка холодным, оно снова напомнило мне, что она не человек. И всё же она была не просто куклой — в ней было что-то, что шевелило во мне старую тревогу. — Я вижу, ты прямо в мрачняк свалился, а? — пропела она, притворно лёгким голосом. — Ась-подрочитель~ — подхватила она, словно придумывая прозвище на ходу. Я перебил: — Ты имеешь в виду «потрошитель»? Мари отрицательно покивала головой, и с подлючей улыбкой прошептала по слогам, слегка приблизившись и навалившись на меня своими арбузами. Прошло мелькание мысли — будто эти прелести созданы, чтобы делать фаталити ими: зажать грудями... Видел я таких извращенцев, но вернёмся к наглой кукле. — По-дро-чи-тель, дурик! — пропевала она, отточенно и нарочито. — Не понимаю, почему все так ждали твоего возвращения!? — воскликнула она, будто искренне удивляясь. — Как по мне, Асан, ты обычный сломанный придурок, что всё не может найти себе дырку в этом мире, — сказала она и начала тыкать меня в бок. Я мог бы мысленно отрезать её нахальную особу, но не стал. Оттолкнув её, Марри, как шарик, повернулась в воздухе и, надутя губы, скрестила руки. — Как грубо, ещё и женщину толкаешь! — выдала она обиженно. — Ты не женщина, — отрезал я. — Я продвинутый мастурбатор. Марри выдохнула вопль возмущения, на весь контейнер, и попыталась меня пнуть. Ну, попыталась — больше для вида: я увернулся, она лишь мило зарычала. Её удары были похожи на игру с шариком: нельзя дать ему коснуться земли. Они ничего не весили, но накапливали в ней злость; каждый «промах» делал её ещё яростнее и одновременно — ещё более детской, издающей звуки где-то между обиженным котёнком и щенком. — А Бонни ты так же скажешь...? — её голос скользнул мне в ухо, как змея: ядовитый и тихий. Я напрягся и увидел, что Марри парит ровно над моей головой; в ней что-то изменилось. Игривая невинность ушла, а на место высокомерия пришла опасная острота. Пластиковые глаза будто светились пустотой, и мне стало холодно до костей. Казалось, что внутри неё поселился бездушный судья — и судья этот любил сарказм. — Ч-что...? — выдавил я, пытаясь удержать голос. Её ответ прошёл у моего уха — холодный, как сталь лезвий: — Для тебя мы тоже просто роботы, мастурбаторы на ножках? Сказал бы ты это Бонни? Вопрос повис в воздухе. За ним не было банальной злобы — было испытание. Марри смотрела, как будто проверяя: выдержу ли я или сломаюсь. И в тот момент в моей голове всплыли лица: те, кого я потерял; та женщина, что приютила меня; тёплые минуты среди суматохи. Я почувствовал, как внутри дернулось что-то старое — не из покаяния, а из привязанности, глубже, чем жалость к ожившим механизмам. Я отвернулся, чтобы не дать Марри прочитать дрожь в лице, и сказал ровно: — Я не говорю так, когда думаю о ней. Слова прозвучали сухо, но хватило. Марри замерла; в её выражении мелькнул интерес — и немного той самой детской победной улыбки, которую она прячет, когда адаптер попадает в розетку. В коридоре что-то зашуршало — кто-то заглянул, заметил напряжение и быстро отскочил. Голос Фредди донёсся тихо, но чётко: — Не выносите сцен на дорогу. Это было напоминание о контроле. Я вдохнул глубже; в груди потянуло неприятное ощущение холода, но и появилось нечто вроде решимости. Марри кинула на меня последний долгий взгляд — в нём было раздражение и отголосок уважения: похоже, я сумел хоть чуть-чуть скрыть нутро. — Ладно, — коротко сказала она. — Хочешь — расскажи дальше. Но только по делу. У нас график, и нам нужен боец, а не винтик с ржавчиной в голове. Её слова были как плотно завязанный пакет: и насмешка, и признание. Я почувствовал лёгкое облегчение — не от её слов, а от того, что кто-то всё же видел во мне не только прошлое. Я собрался и продолжил рассказ, голос стал тверже. Описал последние дни перед побегом, как меня нашли, как спасали сестёр и как я дал обещание — вернуться и защищать. Каждое слово было шагом по дороге, которой пытался избегать, и в то же время — дорогой, которой хотел идти. Когда я замолчал, в комнате установилась короткая пауза. Девчата слушали, не перебивая — редкость. Марри чуть улыбнулась, но не по-детски: так, как улыбаются те, кто знает цену словам. — Тогда держись. Мы едем не за весельем. Мы едем за работой. И если кто-то встанет у нас на пути — мы их снимем так же быстро, как снимаем декорации, — сказала она и добавила словно между делом: — А если кто-то будет слишком занудствовать — отправим его в цирк. Там как раз есть вакансии для людей с плохой мимикой. Все хихикнули — даже я не смог сдержать кривую улыбку. Неловко, но работает: чёрный юмор как смазка между шестерёнками. Марри глянула на меня с хитринкой: — Кстати, если во время гастролей ты вдруг почувствуешь тоску — держи в кармане жвачку. Она помогает. Ну или хотя бы пакет с нитками — чтобы не расползаться на ходу. Шутка была настолько неуместна, что стала смешной. За ней последовал ещё один поток абсурда: Ди, проходя мимо, крикнул из кабины: — Если кто-то решит спеть балладу о прошлом — я включу фонограмму с кашлем! И вообще, кто украл мою кружку с надписью «Лучший босс года (на самом деле нет)»? Марго, не моргнув глазом: — Я! — и тут же притворилась невиновной. — Ну, у меня был важный эксперимент: проверить, какой кофе лучше мешает вспоминать. Смех рассеял напряжение, как горячий оладушек — недолго, но приятно. Я почувствовал, как в комнате снова появляются места для дыхания и абсурда. Марри кивнула, серьёзнее, но с тенью улыбки в уголке рта: — Ладно, хватит философствовать. Собирайтесь, я не хочу, чтобы наши первые гастроли запомнились как «ночные страхи и выступление трёх устриц». Мы рассмеялись — смех такой, что даже контейнер будто немного поддался, загудел и отозвался эхо. Это был странный, нервный смех, но он работал: баланс мрака и иронии держался. И это, возможно, было опаснее всякой стали — потому что, когда ты смеёшься вместе, ты уже не совсем один против мира. Это опьяняло и заставляло забыть об окружающих проблемах. Хех. Как же тут воняло странной смесью женской косметики, дешёвого фастфуда и… прочих выделений девчат. Запах был как адская смесь — полупрозрачный коктейль из "ванильного дезодоранта" и "куриной ауры", в который кто-то добавил ложку бензина. Я не хотел знать, откуда доносились некоторые ноты этого “аромата”, но чувствовал — лучше не выяснять. Марри, словно почувствовав моё брезгливое вдохновение, воспарила к потолку. Перед глазами мелькнул весьма пикантный ракурс — идеально вылепленный таз, стянутый тонким латексом. Она игриво повиляла им, будто показывая, что у кибернетики тоже есть чувство юмора, и улетела в соседнюю кабинку. Оттуда почти сразу послышалось раздражённое: — Марри, какого сыра ты тут летаешь?! Не мешай мне готовиться к номеру! — возмутилась Чика. Марри, разумеется, не упустила шанса подлить масла в огонь: — Что же вы все такие тяжёлые! А если я поделюсь с тобой своей пиццой? Ответ последовал мгновенно, как если бы кто-то нажал на кнопку: — Пицца! Пицца! Пиццааааа! — заорала Чика, и где-то в глубине помещения что-то грохнуло. Пахнуло сыром и безумием. Я невольно вспомнил тот день, когда Чарли издевался над Чикой — и подсознательно ожидал знакомый крик Фокси. Она всегда появлялась в такие моменты, как старшая сестра: ворчала, швыряла полотенце и спасала кухню от самовозгорания. Но сейчас — тишина. Такая плотная, будто кто-то нажал “пауза” на вселенной. С улыбки слетела жизнь. Но погрузиться в мысли мне не дали — из-за своего “номера”, а точнее, из-за шторок, вынырнула Бонни. Её уши были поникшими — лучший индикатор настроения. Она прятала руки за спину и чуть выпячивала грудь, но я уже давно знал эти уловки. — Можно я присяду? — тихо спросила она, почти виновато. Я кивнул и подвинулся. Бонни бухнулась рядом, и, к моему удивлению, не прижалась, как обычно. Сидела ровно, будто пытаясь спрятать что-то. По выражению лица было ясно — её что-то гложет. Я наклонил голову, и она вздрогнула. — Бонни… что тебя тревожит? — спросил я, глядя прямо. Она тихо вхлипнула, словно у неё внутри заело эмоцию. — Я слышала, что вам не удалось найти Спритти и Голди, — выговорила она. — Сборы застали нас не в самый подходящий момент, и у меня не было времени помочь тебе с починкой Даши. Её голос дрожал — не от страха, а от чувства вины. Но под этой виной что-то пряталось. Не только переживание — страх. — Всё хорошо, Бонни, — ответил я мягче. — Не переживай. Мы всех ещё найдём. Просто нужно немного терпения. Она кивнула, а потом вдруг коснулась моей руки. Её пальцы были тёплыми — слишком тёплыми для синтетики. Я посмотрел вниз. Новая рука. Слишком идеальная — без единой царапины, ни шва, ни потертости. И тут внутри что-то кольнуло. Слова вырвались, прежде чем я успел их обдумать: — Ч-что-то случилось с твоей рукой, Бонни? Почему ты её… поменяла? Она задержала дыхание — или его имитацию. Тонкий момент, но я заметил. — П-просто старая начала глючить, — ответила она спустя мгновение. — Я хотела попросить тебя посмотреть её позже… Пауза. Потом, уже тише: — Тебе не нравится моя новая рука? Я сглотнул тревогу, чувствуя, как она поднимается где-то изнутри. — Неет, просто… удивился. Она уловила мои колебания, и мгновенно поднялась. — Спасибо, — коротко сказала, и умчалась обратно за шторку. Я остался сидеть один — с двояким ощущением. Отвращение. И ужас. Не страх перед ней, а страх внутри неё. Будто под новой оболочкой что-то живое… шевелилось. Я опустил взгляд. Моя собственная рука тряслась. Сильно. В груди родился неприятный хрип, и только тогда я понял — я смеюсь. Глухо, нервно, как идиот. — Ага, — прошептал я себе. — Ну конечно. Всё отлично. Всего лишь робот с новой рукой. Наверное, купила по скидке “два по цене одной, душа в подарок”. Контейнер будто отозвался скрипом металла — то ли от ветра, то ли кто-то там тихо хихикнул. Я сжал кулак, чтобы унять дрожь, и выдохнул. Откуда-то из глубины послышалось весёлое: — Асяаа, ты не видел мою печеньку? — крикнула Марри. — Ты же сама её съела! — рявкнула Чика. — Нееет, та была тренировочная! Эта — для вдохновения! Из-за занавески выглянула Бонни и тихо добавила: — Она вдохновляется, когда жуёт тесто... — А я вдохновляюсь, когда жую людей! — внезапно прорычала Марри, хихикнула и исчезла. Я закрыл лицо руками. — Господи, — пробормотал я. — Это не труппа, а психбольница на колёсах. Откуда-то раздалось громкое “Пиццааа!”, и я понял, что Марри снова дразнит Чику. Где-то хлопнула дверь, и над головой пролетела пластмассовая нога. Похоже, всё возвращалось в норму. То есть в абсолютное безумие, и все же, что-то в глубине души не давало мне покоя, что-то тянуло за собой гротескное ощущение неправильности производящего. Так и продолжилась дорога — обычно скучный момент любой истории, когда время течёт лениво, а глаза сами закрываются от однообразия. Сейчас же всё было наоборот — контейнер наполнялся радостными, неровными выкриками и звоном железа. Чика снова что-то творила на своей импровизированной кухне. На этот раз — новый рецепт пиццы. С водой из ванны аниматроника. Гениальная идея… если не считать, что я теперь всерьёз боялся, что кто-то это попробует. Судя по прошлому опыту — такие смельчаки в коллективе точно были. Извращенцев тут развелось больше, чем продажных ментов на вокзале. Фредди распевала свой вокальный номер прямо посреди контейнера, не стесняясь ни громкости, ни ошибок. Голосистая, мощная, с хрипотцой и тем самым оттенком нежности, который цеплял за живое. Её грудной тембр вибрировал, будто проходя сквозь металл стен, отдаваясь гулким эхом в груди. Она медведь — откуда у медведей нежность, спросишь? А вот и была, в каждом вибрато, в каждой дрожащей ноте. Да, голос не идеален. Спасибо продвинутой, но всё ещё глючной программе пения — автонастрой у неё иногда сходил с ума и делал из баллады хор мертвецов. Но она не сдавалась. Каждый день — как настоящая певица, снова и снова повторяя одни и те же строчки, пока не начнёт звучать по-человечески. Где-то вдали звенела гитара Бонни. Её аккорды были чёткими, уверенными, с той самой сдержанной злостью, когда каждая струна звучит будто “держи меня семеро, иначе я кого-нибудь трахну этой гитарой”. Гулкие низы обволакивали вокал Фредди, подчеркивая каждую ноту, словно деревянный зверь вторил стальному медведю. И всё же… в этой сдержанности Бонни было что-то грустное, будто она пыталась выговориться через струны, чего словами не скажешь. Вскоре к ним присоединилась и Чика — со своими барабанами. И вот тут начался настоящий хаос. Не просто ритм — дикий, рваный, как будто она била не палочками, а собственным азартом. Каждый удар был как вопль “дайте мне сыр!” — с бешенством и страстью, которую она обычно проявляла только к еде. Барабаны дрожали, от вибрации подрагивали лампы, где-то даже крышка кастрюли на плите подпрыгивала в такт. И понеслось — знаменитый квартет без четвёртого музыканта. Безумие, синтетика и душа в одном флаконе. Контейнер ожил, словно гигантская живая капсула, наполненная ритмом и смехом. Марри хлопала в ладоши, крутилась, словно заведённая игрушка, выкрикивала фальшивые “браво” и “ещё раз”, иногда случайно сбивая Фредди с ритма. Но, чёрт возьми, именно это делало всё таким настоящим. Даже не видя друг друга, девчата умудрялись играть слаженно, точно оркестр, у которого нет дирижёра, но есть общее сердце. Машинный расчёт? Или всё-таки опыт? — Хах, опыт… — усмехнулся я сам себе, глядя, как искры из-под гитары освещают пол. Звук шёл гулом по рёбрам контейнера, отражаясь в груди, как ток. И где-то на фоне этой какофонии я поймал себя на мысли — впервые за долгое время мне не хотелось тишины.