Послевкусие дешевых сигарет

Накахара не считал нужным поздороваться со своими коллегами по смене, что успели донести главврачу о его пропуске в ночь близости с Осаму выхода на горячую линию. Более того, рыжеволосый мужчина даже не пытался скрыть своего алкогольного опьянения и шатающейся походки, которой он практически на автомате направлялся к дверям рабочего кабинета, так как ему было сегодня явно не до этого. Ключ только с третьего раза попал в замочную скважину, и Чуя наконец-то смог войти. На его щеках горел нездоровый оттенок пьянства, сам он чувствовал себя не важно и впервые забыл шляпу дома. Хотелось пить, и психолог, разлив по подбородку и кадыку холодные капли минеральной воды, осушил практически весь графин. Тело ломило, язык покрылся желтоватым налетом, а голова была тяжелой. Давненько рыжий не напивался до такого состояния, что его буквально не держало на ногах, но при этом сильно тянуло ввязаться в драку или хотя бы просто поскандалить. Помнится, он как-то раз при Осаму, переборщив с вином, успел официанту заехать локтем в живот, когда тот лишь хотел напомнить ему об оплате. Клинический психолог не собирался вести прием, но и отсыпаться дома, пока эта блядь-Дазай демонстрирует наброски с ним на выставке, ему также не хотелось. Жажда реванша за насилие собственного тела была превыше биологических инстинктов. Нет, в этот раз он не планировал кричать об их связи перед сидящими в зале инвесторами и прочими гостями, а лишь хотел элементарно позлорадствовать над неудачами своего оппонента, посмотреть на его картины и молча уйти, тем самым унизить художника еще больше, чем вообще сама идея о благотворительной экспозиции. Правда, со вкусом вина во рту решиться на такой поступок было гораздо легче, чем на трезвую голову, когда он до сих пор еще не мог забыть о том, что его просто нагнули и выебали на письменном столе, так низко и пошло, как второсортную шлюшку. Молочной тканью медицинской перчатки он протер запылившуюся полку шкафа, после чего взял с нее нужную папку. Лепестки тех сухих роз, шипами которых мастер провел по лицу Накахары, медленно спустившись на уровень шеи, а затем начал щекотать ими небольшое углубление между косточками ключиц, полностью опали и превратились в грязный порошок. Наверное, так и должны сгорать идеалы, самые прекрасные цветы, проросшие из сырой земли, смешанной с перегноем растений. Даже слово «вечность», собранное холодным принцем Снежной Королевы, тоже когда-нибудь да растает, оставив после себя блестящую лужу, подобно гелю в сувенирных шарах со снегом. Так или иначе, а красота ─ это временный подарок. Чуя не чувствовал себя каким-то особенным артом для Дазая, так как художник за все это время их контрактных встреч доказывал действиями лишь его принадлежность к своей коллекции, но никак не значимость. На рыжего буквально нацепили ярлык чужой собственности, секс-игрушки, но никак не того самого гуттаперчевого совершенства, о котором любил разглагольствовать мастер. Честно признаться, он никогда и не был Джокондой, и цвет волос психоаналитика не обладал какими-то особыми чарами, какие люди приписывали тому же Асмадею, демону разврата, покровителю скорпионов. Спрашивается, тогда к чему нужна была вся эта ложь? Небрежным движением пальцев клинический психолог намазал свою шею сухими духами, после чего на смятом воротнике его кремовой рубашки остался жирный и лоснящийся на свету след масла. Поднеся к носу тыльную сторону ладони, мужчина еще раз вдохнул запах твердой субстанции, чтобы окончательно убедиться, что резкий запах муската может на время скрыть алкогольную вонь. После этого Накахара хотел пододвинуть поближе к себе с верхней полки запасной халат, но его рука дрогнула, и больничная одежда упала прямо на взлохмаченные ветром волосы, накрыв тонким поясом синие, как море, глаза. Не поехать на выставку он уже точно не мог, а вот прекратить напиваться с вечера, продолжая это дело за похмельем утром, зависело только от его собственного желания и терпения. Спустя минуту на мобильный телефон пришло короткое уведомление о подъехавшем к клинике такси. Видимо, даже самая элементарная месть живописцу изрядно чистила карман Чуи.

***

Дазай не смотрел в сторону стоящего посреди зала инвестора, хотя долг хозяина экспозиции его буквально обязывал это делать. А Кейти, чертова портянка Фицджеральда, соловьем разливался о том, что такой талантливый человек, как Осаму-сан, успел за три года их совместного труда скатиться на уровень жалкого конъектурщика, а под конец своего творческого спада так вообще скопировал наброски русалок Ван Гога, чтобы хоть как-то удержаться на плаву среди конкурентов. Да, мастеру было достаточно трудно пропускать мимо ушей освистывание его работ зрителями, однако темноволосый мужчина не спешил идти на конфликт, давать своим хейтерам еще один повод для сплетен. Все свои эмоции и разочарования он похоронил глубоко в себе, сидя на холодном кафеле в ванной комнате. Сейчас художник больше не горел, поэтому он вполне спокойно надел на свое бледное лицо так полюбившуюся ему с самого детства маску равнодушия. В левой руке Осаму держал фужер с налитым до самых краев коньяком и слегка его покачивал, как бы проверяя качество напитка, а в кулаке его правой руки можно было заметить продолговатой формы футляр, обшитый черным бархатом. В таких обычно хранили ювелирные украшения. Сделав пару глотков темно-коричневой жидкости, мужчина поставил бокал прямо на пол, возле одной из своих картин, после чего он медленно раскрыл две половинки дорогого чехла. Тонкая и усеянная серебряными колечками нить ошейника маленькой змейкой выглянула из под лоскута ткани. Должно быть, это колье предназначалось для Чуи, раз мастер его лично оповестил о месте и дате проведения прощальной акции. Для каждого своего хьюманарта коллекционер всегда старался подобрать какой-то особенный подарок, чтобы дорогой вещью оплатить свою собственную совесть и больше не задумываться об использованных и отчасти покалеченных телах партнеров. Однако с Накахарой дело обстояло иначе. Живописец хотел не просто швырнуть ему в лицо откупной чокер, а самому подтянуть каждое колечко на нити, прикоснувшись к изнеженной шее рыжего еще раз, тем самым подтвердив их близкую и породившую целую серию работ связь. ─ Поздравляю, «Левиафана» все же купили, ─ сиплым голосом произнес подошедший к мастеру заведующий музеем, ─ правда, деньги от этого полотна пополнили уже не ваш, а государственный бюджет, ─ костлявые пальцы живописца достаточно ловко обернули вокруг расцарапанного запястья свободной руки темную ленту изделия, ─ наверное, нет ничего хуже для творца, чем… ─ Если вы пытаетесь меня спровоцировать, Акаги-сан, то делаете это вы весьма хреново, ─ не сдерживая себя в выражениях, грубо ответил художник, ─ скажу откровенно: я не нуждаюсь в деньгах, если вы до сих пор еще не успели этого заметить, ─ поправив края белого пиджака, Дазай облокотился на деревянные перила круговой лестницы, по которой он когда-то уже спускался под руку с председательницей академии искусств в роли почетного члена этой организации. Импрессионист хотел поправить прислоненную к стене раму, но случайно задел ногой хрустальный фужер. Но никто, кроме Юджина Кейти не обратил внимания на характерный звук бьющегося стекла. Слегка прикрыв веки, мастер попытался вспомнить свою самую главную и прославившую его выставку, но, к сожалению, ничего, кроме брошенных на картину перчаток Накахары не всплывало у него в голове. В тот день Дазай силой заставил рыжего немного оттянуть ободок неширокой краги, после чего он уже самостоятельно сдернул с мягкой ладони Чуи тонкую ткань. Конечно, мастер не раз представлял то, как психоаналитик, находясь наедине с самим собой, удовлетворяет себя одетыми в перчатки руками, тем самым еще больше стимулируя головку своего мужского полового органа элементарным трением о грубый бархат и задевая при этом небольшую ложбинку уретры, однако живописец никогда не допускал подобного во время их непосредственной близости. Ведь он желал прежде всего ласкать обнаженные запястья своего арта. Десятки картин, написанных за все прошлые года работы Осаму в академии на фоне портрета, «Нимфы» и многочисленных набросков Накахары казались настолько серыми, что практически сливались со стеной. В них не было страсти. Между тем, художник знал, что клинический психолог придет только под самый конец выставки, потому что он специально обозначил ему неправильное время. И когда уйдут абсолютно все гости, то темноволосый мужчина аккуратно погасит во всей галерее свет, чтобы в полной темноте, не видя своих рисунков, в последний раз провести по ним кончиками вспотевших пальцев, проститься с застывшим на бумаге акрилом. Дазай любил свой талант ровно так же, как его и ненавидел.

***

В глазах Осаму вино лишь красило его бывшего партнера, подходило под его темперамент и образ жизни, поэтому практически пьяный в стельку Чуя не вызвал у мастера какого-либо отвращения, а, наоборот, слегка разыграл желание как можно быстрее затянуть на его чересчур женственной шее этот собачий поводок, символ проходящей созависимости. Отодвинув ворот осеннего плаща, мастер наклонился к уху клинического психолога, чтобы произнести очередное сравнение его с бордельной дрянью, унизить, как-то особенно пошло назвать, но при этом все же сдернуть с хрупких плеч криво намотанный платок и надавить двумя пальцами на выпирающий кадык. Непривычно холодная нить-змея овила шею Накахары, и тот услышал приглушенный лязг застежки. Во мраке выставочного зала было достаточно трудно разглядеть в отражении зеркала все колье полностью, но пару металлических колечек рыжеволосый мужчина все же заметил, мысленно оценив стоимость каждого. Живописец вновь подкупал его расположение деньгами, и это достаточно сильно задевало пусть напившегося, но все же еще отдающего контроль своим действиям психотерапевта. Но с другой стороны, чокер был настолько элегантен и чем-то даже напоминал Францию, что психолог не мог от него просто так отказаться, лишить себя своего первого и единственного ювелирного украшения. ─ Тебя, несомненно, красит эта вещь, Чуя, ─ убрав непричесанные и сильно спутанные пряди волос оппонента назад, оценивающе произнес импрессионист, ─ как ты думаешь, что написано на внутренней стороне ленты? ─ свободной рукой мастер провел по линии его позвоночника, а после бегло коснулся расслабленных ягодиц. ─ Очередная мерзость, ─ сквозь зубы огрызнулся Накахара, ─ на большее ты и не способен, ─ клинический психолог впервые в жизни оставил на сидении такси свои любимые и пережившие с ним очень многое перчатки, поэтому коллекционер мог совершенно свободно коснуться его оголенных пальцев своей кистью. ─ Так или иначе, но тебе нравится эта вещь, она делает тебя еще более похожим на парижанина, одевающегося в одном из самых элитных салонов Прованса, ─ специально дразня своего собеседника сладко-горькими словами, Дазай не упускает возможности, как бы невзначай коснуться губами мочки уха арта, пока тот еще не совсем осознал истинной цели «прощания» своего узурпатора с ним, ─ хотя без одежды ты выглядишь куда более привлекательно, чем даже с бриллиантовой веревкой на шее, ─ уверенные шаги живописца по кафельным плитам пола звучали непривычно громко в стенах полупустой комнаты, ─ мой долг оплачен, а твой все еще нет, ─ на этой фразе фальшивая нежность художника окончательно закончилась, и он с привычной грубостью дернул за край плаща своего собеседника. Психотерапевту было достаточно трудно сопротивляться высокому и крайне настойчивому коллекционеру, что тот старался уже хотя бы просто увернуться, а не сбежать от сильного натиска рук Осаму. Но мастер, ухватившись за хрупкие плечи Накахары, бесцеремонно толкнул мужчину на его собственный упавший на пол плащ. Сегодня он впервые для самого себя решил перейти последнюю грань дозволенного в сексуальных отношениях с Чуей. Сжав пряди рыжих волос на затылке, мастер притянул голову бывшего партнера к ширинке своих собственных брюк, несмотря на все его пьяные и спутанные на языке ругательства. Честно признаться, за всю свою жизнь Дазаю делали минет только второсортные проститутки и сквозь резиновую преграду презерватива. ─ Только попробуй продемонстрировать мне свои зубы, Чуя, ─ расстегивая свободной рукой светло-кожаный ремень, попутно бросил живописец, ─ ты же не хочешь, чтобы я рассказал о твоем новом позоре желтой прессе? ─ темно-розовой и все еще наполовину скрытой подвижной складкой кожи головкой мужского полового органа мастер небрежно провел по горячим от вина губам психолога. Но даже насильно раскрыв пальцами рот своему хьюманарту, импрессионисту так и не удалось заставить рыжего хотя бы пару раз лизнуть его плоть, и тогда Дазай, сгорая от недовольства, переместил свою руку со спутанных волос на нить чокера, после чего болезненно за нее дернул, едва ли не задушив психотерапевта. Накахара всеми фибрами души не хотел повиноваться действиям своего «хозяина», стянувшего на его многострадальной шее поводок, но другого выхода он уже не видел. Зажмурившись, психотерапевт неуверенно коснулся кончиком языка покрытого сетью вен мужского полового органа художника. Мужчина прекрасно понимал, что он просто обязан превозмочь собственную неприязнь и достойно удовлетворить Осаму ртом, так как, несмотря на свою боязнь грязи, Чуя не хотел показаться жестокому оппоненту жалким, неспособным на подобную вещь. Спустя пару мгновений пусть и очень неумело, но психолог все-таки обхватил губами теперь уже полностью открывшуюся головку и начал совершать слабые посасывания, ориентируясь на свой постыдный опыт облизывания леденцов. Мастер догадывался о том, что у Чуи просто физически самостоятельно не получится хорошенько обласкать его плоть, поэтому темноволосый маргинал решил просто полюбоваться видом сидящего перед ним арта, а после довести себя самостоятельно до пика рукой, но излиться при этом не на ладонь, как обычно, а на лицо бывшего контрактника. Больше всего на свете Осаму хотел, чтобы некогда необузданный Накахара-мизофоб ощутил на своих губах горячие капли его горькой прегорькой спермы, которую еще никто не сглатывал. А свысока, освещенные светом луны, смотрели прямо на них чистые, но очень печальные обсидиановые глаза нарисованной нимфы, виновницы нашумевших событий. Должно быть, даже бездушная картина осуждала мастера.