Кровь к крови

Сизый дым кольцами поднимается в воздухе; у Коры прокуренные лёгкие и осипший от сигарет голос – постеры “курение убивает” ни черта не значат для страдающих от уровня заёбанности собственной жизни волчиц. Когти острые, клыки соответственно так же, а всё остальное, в конце концов, ничего не значит. Идиотка ты Хейл, кидает Годфри вместо приветствия-прощания и исчезает, оставляя после себя всполохи едкого дыма и среднестатистическое желание разодрать глотку – просто так, ради ярко-алого. У Годфри чёртова таинственность и хрен знает откуда взявшееся право называть её “идиоткой”, оставаясь живым; Годфри по странному стечению обстоятельств крутится рядом. Ну и похер, если честно; воровать у него дорогие сигареты в разы удобнее, когда он не крутится за километр отсюда. /// Хейл знает Годфри чёртову тучу лет; дело не в прожитых рядом годах и не в милой дружбе с щенячьим доверием, нет. Между ними непонятное остальным понимание, сквозящее сизым дымом в молчании мрачных вечеров города и его равнодушие от потери очередной пачки сигарет (хреново воруешь, Хейл). Коре плевать; плевать на чужие сплетни и ворох одноклассниц и тех, кто слегка постарше, кружащихся вокруг Романа с обольстительно-раздражающими улыбками и навязчивым желаниям отметиться громкими стонами на шёлковых простынях его постели. Коре плевать; Кора думает, что простыням необязательно быть шёлковыми (слишком много проблем с отстирыванием крови), а присутствие девушек в его квартире – обязательным (Годфри не водит к себе, Годфри приходит сам, зная, что двери для него откроются автоматически). Кора абсолютно права – в каждом суждении и случайно пролетающей в её забитой проблемами голове мысли – но не то, чтобы это имело (хоть для кого-то из них) значение. /// Боль оседает над рёбрами; волчий скулёж выглядит жалко, а вой на луну – палевно, приходится играть в равнодушную сучку с железным сердцем и умершей (а может и несуществовавшей вовсе) душой. У Романа на лице отпечатана уверенность в себе (чёртовы гены матери) и всемирное равнодушие для чужих жизней (семейная черта); Роману есть дело только до изуродованной природой сестры, как показателя мирской несправедливости – в Коре на самом деле железа больше из них двоих. Хейл знает, что он приходит поздно вместе с сизым туманом, Хейл знает про кровь на его руках – чувствует, но не при помощи волчьих инстинктов – Хейл знает про ворох мыслей в его голове, про отчаянно-нужное желание выёбывать мир своей сквозящей уверенностью, всеобщей нуждаемостью – очередная наспех вскруженная голова одной из глупо-ведущихся одноклассниц. Хейл не ведётся – никогда – у неё хреновый вестибулярный, и быть частью этого водоворота всё равно что резать себе вены на манер глупых псевдо-страдающих девиц – бессмысленно и слабо. Кора никогда не валялась на небелых простынях его постели и никогда не привлекала внимание, но всегда значила больше, чем все им обманутые вместе взятые. Кора неприкосновенная и слишком знающая; Кора точно такая же двинутая, как и он – херова родственная душа в его больном покалеченном мире. /// Коре плевать – отпечатанная на подкорках сознания истина, сквозящая меж сизым дымом и опасно-жёлтым огнём волчьих радужек; Коре плевать – эта мысль кажется слишком верной, правильной, нормой жизни, обязанной не меняться. Хейл плевала на правила этого мира, как и этот мир на неё; Роман – чёртов подарок судьбы – по равнодушию следом за ней, даёт чуть больше слабины (за Корой всегда было тяжело гоняться). Она не подходит ему по материальным качествам, по положению в обществу (ну, кому нужна эта вечно курящая бунтарка с средним пальцем вместо “привет-пока” для каждого?); Роману откровенно не до этого – Хейл рядом с прокуренными лёгкими и привычкой воровать купленные им сигареты (могла бы просто попросить, больная), и это – норма существования, первозданная истина его прокуренного мира. Коре плевать, Кора – чёртов подарок вселенной (а вселенная экономит – не раздаривает ценностей); просто им предначертано где-то на туманно-сером небе, просто им обещано задолго до их появления. /// Алый отпечатывается на сетчатке; мир вокруг него красный, залитый кровью и предсмертными криками – чёртова сущность эффектно берёт вверх, добавляя работы местной полиции. Роман совсем не глянцевый мальчик, Роман – херов убийца, и это чёртов разрыв шаблона и сплошное разочарование для мечтающих о красивых и богатых принцах одноклассниц, псевдо случайно прилипающих к нему время от времени. Кора матерится едко, называя его ублюдком; сердце за грудиной бьётся загнанно – ей иногда кажется, что у них одни мозги на двоих. У них на самом деле и реальность эта и восприятие мира, и количество крови равноценно, едино; они на самом деле чёртовы части единого целого (неделимые; вечные). Хейл смеётся едко, на разрыв и рвётся на части (потому что на части рвётся и он) с хрипло-надломленным “я всегда знала, что ты ублюдок, Годфри”. Стены вокруг ярко-алые, и это пролетает картинками из детства (школьные психологи и бросающие на неё негодующие взгляды одноклассницы оказываются хоть в чём-то правы; Хейл не везёт с детством). Коре на самом деле не везёт с фамилией; у неё дядя-убийца с обожжённой половиной лица и убитой племянницей на отсутствующей совести и никого из живых более – так себе семейное древо, знаете ли. Роману не то, чтобы везет; у него блистательная в остротах и бездушии мать-упырь и изуродованная изначально сестра – зато с душой светлою. Не ругайся, смеясь шипит Роман, стены сами себя не отмоют; Хейл – странно, но всё же – остаётся рядом, не падая до заслуженных обвинений и звонков копам (у Хейл у самой руки кровью залиты по локоть, а остатки плещутся где-то в горле). /// Ключицы оставляют отпечатки колюще-режущими; Хейл вся острая, состоящая из опасно-колючих углов и отравляющего внутренности яда – уровень токсичности зашкаливает. Её когти оставляют резные царапины, а слова бьют без предупреждения; Роман принимает удары молча, как обязательство (как чёртовы дары, Хейл ведь обещанная). У них одни мозги на двоих, одни суждения – целый мир на двоих в сознании. Кора плевала на правила, на все из них, Кора плевала на обязательства, Кора не забивала только на Романа с точно так же прокуренной жизнью и осипшим голосом, не пытающимся просить помощи. Роман думает – весь мир подождёт; кости у Хейл яркие, а внутренности в сизом дыму, кажется. На губах металлический привкус крови (её или чужой не имеет значения), а внутри прожжённые внутренности; мир и правда подождёт, ведь им предсказано силами поднебесными – люди неизменно смотрят на небо с благоговением. Коре плевать, плевать до разбитых коленок в стремлении показать равнодушие; Годфри делит с ней кровь и сигареты – весь чёртов хлипкий мирок падает перед ней на колени. Небеса не раскидываются нужными, что, к счастью, может быть; Хейл равноценно неправильная и это ещё одно “на двоих” их общего списка. Хейл рядом, и весь мир подождёт; кровь к крови и пачка сигарет надвое – остальное и правда не имеет значения, ему не надо большего (лишь бы Хейл не переставала материться под боком, пытаясь своими губами разодрать его).