Сын

— Ребеночек у тебя здоровый, ручки-ножки на месте, пальчики даже видно. Вот, смотри, — медсестра развернула экран аппарата УЗИ к Тане, и она увидела нечеткое черно-белое изображение растущего внутри нее плода. – Только пол пока не определить. Видишь, как лежит: ножки сложил и все там прячет, — улыбнулась акушерка. — А я и так знаю, — уверенно ответила на улыбку Таня. – Это мальчик. Роды были затяжными и долгими, но ради этого ребенка она решила выдержать все. Ведь это их с Антоном первенец, сын! Когда Тоша увидит его и узнает в нем частичку себя, разве его сердце не растает? Разве не поймет он наконец, какое это счастье – стать отцом? У малыша, которого они назовут Марком, будут папины карие глазки и мамины ямочки на щеках. Люди на улице будут оборачиваться и восхищенно восклицать: «Какой милый мальчик!» А когда Марк подрастет, Антон станет брать его с собой на рыбалку и в гараж, возиться с машиной, и, конечно, Тоша бросит пить – не прикладываться же к бутылке при ребенке. После сорока часов непрерывной пытки, когда Таня уже теряла сознание от изнеможения, ей протянули сморщенный красный комок, ради которого она прошла через ад: — Девочка, — объявила акушерка, и Таня провалилась в темноту. — У девочек не бывает колик, — утешали ее потом в палате. — Девочки спокойнее, с ними меньше хлопот. — К папке будет ласковая. — Вырастет красавица-невеста. Но у Маринки были колики. Она орала, как резаная, большую часть дня, и не упускала шанса подрать глотку ночью, так что Тане пришлось спать с нею отдельно – Антон ругался, что ему потом не встать на работу. Девочка начала поздно ходить, но, как только это случилось, в доме не осталось полки, которую бы она ни свернула, чашки, которую бы она ни раскокала, книги, которую бы ни украсили разноцветные каракули. Когда Маринке исполнилось шесть, Тане стало окончательно ясно, что красавицы из мелкой не вырастет. Говорят, когда дочка в отца — это к счастью. Но широкие темные брови, грубоватые черты лица и угрюмые глаза в сочетании с тяжелым рыхлым телом вызывали у Тани не родительскую гордость, а отвращение, которое становилось все сложнее скрывать. Ее дочь уродилась дурнушкой. Единственное, что в ней удалось – это блестящие густые волосы, которые Таня заставляла растить, несмотря на Маринкино яростное сопротивление. «Не родись красивой, а родись счастливой», — напомнила себе Таня народную мудрость. Если уж дочка не может взять красотой, то наверняка возьмет умом. Например, будет читать лучше всех в классе. Но чтение Маринке не давалось. Она часами могла сидеть над книжкой, с трудом выдавливая из толстых губ невнятные запинающиеся слоги. Первым не выдержал Антон: — Да что ты с ней нянькаешься?! Не видишь, что ли, она просто тупо ленится! Меня в ее годы отец ремнем один раз отходил, и сразу вся дурь из башки вылетела. Ремень не помог. Маринка капала на книжку соплями и слезами, икала и выдавливала, заикаясь: «М-ма… м-мы… л-ли...». Читать она постепенно научилась, хотя в школе звезд с неба не хватала. Двоечницей не была, но то и дело приносила в дневнике тройки. Тогда в дело вступал привычный друг родителя – ремень, ну, или что под руку попадется. Таня отдавала предпочтение проводу или собачьему поводку: от них жирная Маринкина жопа быстро шла красными разводами, и воспитательный эффект достигался быстрее и без травм, какие могли случиться от стальной пряжки. К четвертому классу Таня оставила надежду воспитать из дочери Софью Ковалевскую. — Если ты безмозглая уродина, — наставляла она Маринку на кухне, — в жизни тебе остается одно – стать хорошей хозяйкой. Мужики это ценят. Вон, смотри, папка твой – и ухоженный, и обстиранный, и накормленный. Такой, может, на другие юбки и заглядывается, а домой всегда приходит. Но и на хозяйственном фронте Таню ждало сокрушительное фиаско. Сварить прилично Маринке удавалось лишь макароны, пришить — разве что свой палец к блузке, ну а убрать квартиру ее мог сподвигнуть только тот же ремень. Не удивительно, что, когда дочери исполнилось одиннадцать, Антон ушел из семьи. Кому захочется возиться с трудным ребенком, не оправдавшим ни одно из родительских ожиданий? Без отца Маринка и вовсе распустилась. Целыми днями начала зависать в интернете, обвешала всю комнату сатанинскими плакатами, стала отказываться надевать платья и даже в школу ходила в джинсах и жуткой клетчатой рубашке навыпуск. Тане приходилось тяжело: дочь требовалось держать в ежовых рукавицах. Того и гляди усвищет на тусовку с какими-нибудь гопниками и принесет в подоле. Конечно, к своим четырнадцати краше Маринка не стала – разве что похудела немного, но зато в чертах проступила резче подростковая угловатость. Даже ходила девочка в раскачку, как пацаненок. Но разве парней это остановит? Была бы, как говорится, дырка между ног. Все это Таня пыталась Маринке объяснить, но дочка только смотрела сквозь мать, хмуря свой толстый лоб над остывающим супом, и слова отскакивали от нее, как от стенки горох. Так что, когда, несмотря на запрет, Маринка поперлась куда-то на метро, Таня просто рассвирепела. К кому эта малолетка могла ездить через весь город? И сколько раз она уже это втихаря делала, прежде чем Таня подловила ее, сделав контрольный звонок на мобильник? Может, дочка уже вообще не девочка? Или еще девочка, но наркоманка? На этот раз даже провода показалось Тане мало. Эта засранка ведь просто издевается над матерью! — Я на тебя всю жизнь положила! – Кричала Таня, снова и снова опуская на жирные, трясущиеся от рыданий бока собачью цепь. Ротвейлера Антон забрал с собой, а вот цепочку-поводок забыл. – Лучше бы я тебя не рожала, гадина неблагодарная! Ты мне всю жизнь поломала, всю! Даже отец тебя ненавидел – из-за того и ушел. Ты никчемная, тупая, безобразная тварь! Потом Таня плакала, повалившись на кровать в своей комнате. Плакала над своим одиночеством, над разбитыми мечтами, над своей несостоятельностью – женской и родительской. «Если бы только это был мальчик, — шептала она в пропитанную слезами подушку. – Если бы только родился мальчик...» Марк: Ненавижу ее! С… ка! Бешеная: Кого? Марк: Мамку мою! Иногда кажется, убить ее готов. Бешеная: Что случилось? Марк: Отобрала у меня телефон. Забыла, пи… да тупая, что у меня старый смартфон в столе валяется. Знаешь, одна из первых моделей, там экран со спичечный коробок. Бешеная: Почему отобрала? Марк: Помнишь, я тебе говорил, мне нельзя ездить на метро? Ну вот. Я поехал сегодня, а она меня спалила. Бешеная: Ясно. А чего ты на метро-то поперся? Марк: Да к барыге одному. Он на халяву значки предлагал с «Дворецким» – помнишь, я фотку присылал? Бешеная: Бл… Вообще не е… у твою мамку. Почему метро запрещает? Тебе же не пять лет! Марк: Именно, что не пять. Говорит, тебя вы… бут и по кругу пустят или обколют еще. Бешеная: Бл..., засада. И чо мамка? Наорала? Марк: Если бы только. Пи… ды дала. Бешеная: Как пи… ды? Марк: Да так. Пи… дила всем, чем попало, и проводом, и цепью, и кулаками. Бешеная: Да ты чо???? Это прикол, да? Марк: Ага. Оч смешно. Я ору. Бешеная: Бл… Марк, я прям не знаю чо сказать, чувак. Ты говорил раньше, что мать руки распускает, но я не думала, что все так серьезно. Как ты вообще это терпишь? В смысле, ты же не сопляк трехлетний. Сколько можно позволять ей это? Марк: А чо мне делать? Драться с ней? Бешеная: Ты не пробовал рассказать кому-то? Отцу? Учителям? Марк: Смеешься? Я с отцом последний раз говорил на Новый год. По телефону. Бешеная: А если в школе помощи попросить? У этого вашего классрука… Да даже к ментам пойти. Это же жесть, понимаешь? Марк: Я не хочу проблем. Все, давай больше не будем на эту тему, ладно? Бешеная: Ладно. Бешеная: Я, кстати, заценила твои косплейные фотки. Круто выглядишь там, чувак. У тебя свои волосы такие или парик? Марк: Парик. Бешеная: Тебе очень идет. Не хотел так постричься? Марк: Хотел. Но х… й мамка даст. Бешеная: Почему? Слишком длинно для куна? Марк: Ну, типа она считает, тян должна выглядеть как тян, а кун как кун. Бешеная: Но в паричке этом ты правда просто няшка. Так бы и съела. Красавчег. Марк: Кончай п… здеть. Бешеная: Да я правду говорю! Марк: Ладно, вот стукнет мне восемнадцать, и свалю из этого дома. Постригусь, как хочу, волосы покрашу. И набью себе тату. Бешеная: О, татушка! Какую хочешь? Решил уже? Марк: Да, думаю, феникса. От локтя до ладони, на внутренней стороне руки. Бешеная: Дороговасто будет. Где бабло возьмешь? Марк: В переход сосать пойду. Бешеная: Только скажи, на какой станции. Я тебя там найду. Марк: Ладно, все, поздно уже. Я спать. Бешеная: Давай, не унывай там. Ты же знаешь, со мной всегда можно поговорить. Чмоки. Марк: Чмаф! Марк вышел из соцсети и отложил старенький смартфон. Рука под повязкой болела, на бинте выступило пятно крови. Завтра он не сможет играть в баскет. Придется пропустить тренировку. Было бы хуже, если бы цепь прилетела в голову. Навряд ли бы он тогда смог пообщаться с Бешеной. Он встал и подошел к зеркалу. Стянул туже хвост – длинный, ниже лопаток – так, чтобы волос было не видно. Теперь на лицо падала только густая темная челка, как на парике. Так он выглядел почти, как парень. Почти. Овал лица слишком круглый и мягкий, как у тяночки. Вот бы еще похудеть! Когда ты худой, то проще быть похожим на куна. Он и так ходит на тренировки три раза в неделю, это здорово помогло, и если не жрать всякое говно вроде конфет, то глядишь, и скулы на морде проступят. Вот только, сколько бы ни худел, эти зашкварные сиськи никуда не исчезнут. Так и будут топорщить рубашку на груди. Марк туго пеленал их бинтом тайком от матери, надеясь, что так они перестанут расти. Но они все пухли и пухли, как на дрожжах, с головой выдавая его физическую принадлежность не к тому полу. «Ничего, — подумал он. – Только бы протянуть еще четыре года. Хирурги и не с таким справлялись». — Спокойной ночи, пидар, — он ухмыльнулся пареньку в зеркале и принялся раздеваться. Уже лежа в кровати, через стену, с которой мать сорвала постер его любимого аниме, он услышал, как она всхлипывает в своей комнате. «Наверное, она все-таки любит меня, — подумал он, засыпая. – Просто она делает это слишком сильно».