Winter Morning

      Он только успевает открыть глаза, а в голове уже стучит. Чан находится в странном непонятном состоянии, кажется, будто сотни гонгов одновременно гремят вокруг. Парню это не нравится. Яркий и пронзительный луч света из окна только добавляет раздражительности. — Блять. Он поднимается с кровати и осматривается. Небо затягивают тучи, вокруг все тот же старый бетон, все те же пустые бутылки, знакомый запах сигарет и комфортное одиночество. Атмосфера холоднее, чем прошлым вечером, слабый бриз будто покрывает щеки льдом. Засуха. Везде засуха: в воздухе, на коже, в глазах, на губах, внутри. Везде. Брр. Бррр. Голова поворачивается в направлении телефона, все еще пустое выражение лица. 562 пропущенных звонка 985 непрочитанных сообщений 5037 уведомлений в Какао Их число растет… Мертвый взгляд Чана фокусируется на телефоне, а числа все растут. Он не в состоянии вообще ничего делать. Будто он камень, безжизненный и недвижимый. — Это смерть? Он, несомненно, мертв. Он погубил сам себя. Алкоголь и убийственные закрутки жгут изнутри, все остановилось. Эйфория больше не укрывает его с головой, как прошлой ночью, до того, как он сломался. Может быть, это было своеобразное прощание. Звонит Джихун-хен… Снова. Звонок превратился в голосовое сообщение, парень почти ежится, услышав свой бодрый голос на автоответчике. Он клянется поменять запись в ближайшее время. «Йа, Ли Чан, клянусь Богом, если ты не вернешься домой через полчаса, мы объявим тебя в розыск! Тебя где носит? Черт бы тебя побрал! Я надеру тебе зад, когда вернешь…» Чан нажимает красную кнопку и просто сидит на месте, холодный и одинокий. Он обнимает колени руками, опуская голову. Пальцы крепко держат телефон, пролистывая непрочитанные сообщения. Экран погасает, чтобы тут же загореться опять. Еще звонок. Звонит Хоши-хен… Он на мгновение застывает в смятении. Звонок от Хоши-хена, это не звонок от остальных. Старший всегда понимал парня, даже когда тот в девяносто восьми процентах случаев был неправ. Он был старшим братом, которого у Чана никогда не было. Не то, чтобы остальные не были братьями, однако Хоши выделялся. Чан знает, что Сунен не звонит при других парнях. Почему-то это утешало. Макне потребовалось около минуты на размышление, прежде чем он отвечает на звонок, включая громкую связь, но сам не произносит ни слова. Пусть говорят на другом конце. «Чан? …Ты слышишь меня? Пожалуйста, скажи что-нибудь, чтобы я знал, что это ты, а не похитители или еще кто». Тишина. «Пожалуйста, Чан, хоть просто „да“». — Это я. Слышится вздох облегчения, а потом стук кулаком по столу. Сунен расстроен, Чан знает об этом. Но почему ничего не чувствует? Словно онемел. Так и было. Ни одна эмоция ни коснулась его души, может они отреклись от него, так же, как он отрекся от эмоций? Он никогда не знал, что это возможно, но ему понравилось. Нравилось ничего не чувствовать. Не чувствовать раскаяния за запретное исчезновение. Нравился холод зимы, влиявший на решения. Но он все так же ненавидел себя. «Чан, пожалуйста, вернись домой». Голос хена пробудил отголоски вины в груди младшего. Из всего водопада эмоций, который должен был бы обрушиться на парня, Чан чувствовал лишь отголоски. Чертов ад. «Забрать тебя? Ты где?» — Мне жаль, хен….- Сунен знает, где искать одногруппника. На крыше здания прямо позади общежития. Он тоже сбегал туда, когда был моложе. Дино не мог уйти далеко. -- Тик. Так. Тик. Так. Он не хотел идти, но Джонхан настоял на помощи профессионалов. Надо признать, хен был прав. Мемберы не могли помочь своему макне. Библейские лекции от Джису оказались слишком запутанными. Кулинарная терапия, предложенная Минхао и Мингю, закончилась перебранкой по проводу специй. Остальные либо не знали, что сказать, либо предпочли оказывать молчаливую поддержку. Хотя сразу было ясно, что и консультации результатов не дадут. Макне оказался на диване, с руками, лежащими на коленках. Потоки нецензурной брани захватили мысли, он не выдерживал. Взгляд то и дело обращался к двери. Он хотел домой и спать. — Как прошел твой день, Чан-а? — она просматривает записи, сделанные администратором примерно час назад. Женщина садится напротив молодого человека, губы изгибаются в улыбке, у глаз образуются морщины. — Хорошо, — она начинает делать записи. Он следит, как врач отмечает особенности его поведения на клочке бумаги. Каждое движение и ответ. Он этого не любит. Быть под наблюдением. Прекратите. — Давай поговорим о твоих чувствах. «Нет». — Ты расскажешь мне, о чем думаешь? Чан сглатывает и отворачивается, передернув плечами, натягивает свитер на ладони. Слышно, как скрипит стержень по бумаге. Женщина пристально наблюдает. А он лишь хочет отобрать у нее ручку и заколоть себя. — Будет легче, если выскажешься. — Я ненавижу себя, — вот оно. Он сказал это. Но лучше не стало. — Почему? «Хватит спрашивать-то уже». — Почему ты бесишься? — Потому что, — слезы начали скапливаться в глазах. Почему он плачет? И сам не понимает. — Потому что?.. И разговор начался. Открылись старые шрамы. Прошлое, задавленное глубоко внутри, всплыло на поверхность. Все, чего он хотел — биться головой об стену. Он терпеть не мог говорить о своих чувствах, о злости на самого себя и на окружающий мир. Тик. Так. Тик. Так. «Отпусти меня уже, ненормальная». Тишина. — О чем ты сейчас думаешь? — ее красные губы вытянулись в притворную улыбку, отражавшуюся в карих глазах в обрамлении слипшихся ресниц и тонны подводки. Отвратительно. Снова тишина. «О том, как хочу взять нож и воткнуть в себя». — Мне намного лучше. «лжец» — Такое облегчение просто открыто поговорить об этом. «л ж е ц» — Я еще вернусь. «заткнись, лжец» Она кивнула с улыбкой облегчения. — Хорошо, увидимся на следующей неделе? Они больше никогда не встречались. Чан отказался возвращаться снова.